Маргарет Митчелл. Унесенные ветром
страница №49
...ятье Кромвеля да падетна ваш дом". Чтобы утихомирить его, Скарлетт пришлось долго и униженно перед
ним извиняться.
На лесопилке Эшли она не была ни разу. Не заходила она и в контору на
лесном складе, если могла предположить, что он там. Она знала, что он
избегает ее, знала, что ее частое присутствие в доме по настоятельной
просьбе Мелани было для него мукой. Они никогда не оставались вдвоем, ни
разу не говорили, а ей не терпелось задать ему один вопрос. Ей так хотелось
знать, не возненавидел ли он ее, а также что он сказал Мелани, но Эшли
держался от нее на расстоянии и беззвучно молил не заговаривать с ним. Ей
было невыносимо видеть его лицо, постаревшее, измученное раскаянием, а то,
что его лесопилка каждую неделю приносила лишь убытки, тем более раздражало
ее, но она молчала.
Его беспомощность выводила ее из себя. Она не знала, что он мог бы
сделать, чтобы улучшить положение, но считала, что он должен что-то сделать.
Вот Ретт — тот непременно что-то предпринял бы. Ретт всегда что-то
предпринимал — пусть даже не то, что надо, — и она невольно уважала его за
это.
Теперь, когда злость на Ретта и его оскорбления прошли, ей стало
недоставать его, и она все больше и больше скучала по нему по мере того, как
шли дни, а вестей от него не было. Из сложного клубка чувств, который он
оставил в ней, — восторга и гнева, душевного надрыва и уязвленной гордости,
— родилась меланхолия и, точно ворон, уселась на ее плече. Она тосковала по
Ретту, ей недоставало легкой дерзости его анекдотов, вызывавших у нее взрывы
хохота, его иронической усмешки, которая сразу ставила все на свои места, не
давая преувеличивать беды, — недоставало даже его издевок, больно коловших
ее, вызывавшие злобные реплики в ответ. Больше же всего ей недоставало его
присутствия, недоставало человека, которому можно все рассказать. А лучшего
слушателя, чем Ретт, и пожелать было трудно. Она могла без зазрения совести,
даже с гордостью, рассказывать ему, как ободрала кого-нибудь точно липку, и
он лишь аплодировал ей. А другим она не могла даже намекнуть на нечто
подобное, ибо это лишь шокировало бы их.
Ей одиноко было без Ретта и без Бонни. Она скучала по малышке больше,
чем могла предположить. Вспоминая последние жестокие слова Ретта об ее
отношении к Уэйду и к Элле, она старалась заполнить ими пустые часы. Но все
было ни к чему. Слова Ретта и поведение детей открыли Скарлетт глаза на
страшную, больно саднившую правду. Пока дети были маленькие, она была
слишком занята, слишком поглощена заботами о том, где достать денег, слишком
была с ними резка и нетерпима и не сумела завоевать ни их доверие, ни
любовь. А теперь было слишком поздно или, быть может, у нее не хватало
терпения или ума проникнуть в тайну их сердечек.
Элла! Скарлетт крайне огорчилась, поняв, что Элла — неумная девочка,
но это было именно так. Ее умишко ни на чем не задерживался — мысли
порхали, как птички с ветки на ветку, и даже когда Скарлетт принималась ей
что-то рассказывать, Элла с детской непосредственностью прерывала ее,
задавая вопросы, не имевшие никакого отношения к рассказу, и прежде чем
Скарлетт успевала дать пояснения, забывала, о чем спрашивала. Что же до
Уэйда... возможно, Ретт прав. Возможно, мальчик боится ее. Это казалось
Скарлетт странным и обидным. Ну, почему сын, единственный сын, должен
бояться ее? Когда она пыталась втянуть Уэйда в разговор, на нее смотрели
бархатные карие глаза Чарлза, мальчик ежился и смущенно переминался с ноги
на ногу. А вот с Мелани он болтал без умолку и показывал ей все содержимое
своих карманов, начиная с червей для рыбной ловли и кончая обрывками
веревок.
Мелани умела обращаться с детишками. Тут уж ничего не скажешь. Ее Бо
был самым воспитанным и самым прелестным ребенком в Атланте. Скарлетт куда
лучше ладила с ним, чем с собственным сыном, потому что маленький Бо не
стеснялся взрослых и, увидев ее, тут же, без приглашения, залезал к ней на
колени. Какой это был прелестный блондинчик — весь в Эшли! Вот если бы Уэйд
был как Бо... Конечно, Мелани могла так много дать сыну потому, что это было
ее единственное дитя, да к тому же не было у нее таких забот и не работала
она, как Скарлетт. Во всяком случае, Скарлетт пыталась таким образом
оправдаться перед собой, однако элементарная честность вынуждала ее
признать, что Мелани любит детей и была бы рада, если бы у нее был их
десяток. Недаром она с таким теплом относилась к Уэйду и ко всем соседским
малышам.
Скарлетт никогда не забудет, как однажды, приехав к Мелани, чтобы
забрать Уэйда, она шла по дорожке и вдруг услышала клич повстанцев, очень
точно воспроизведенный ее сыном-тем самым Уэйдом, который дома был всегда
тише мышки. А вслед за криком Уэйда раздался пронзительный тоненький взвизг
Бо. Войдя в гостиную, она обнаружила, что эти двое, вооружившись деревянными
мечами, атакуют диван. Оба мгновенно умолкли, а из-за дивана поднялась
Мелани, смеясь и подбирая рассыпанные шпильки, которыми она пыталась
заколоть свои непослушные кудри.
— Это Геттисберг, — пояснила она. — Я изображаю янки, и мне,
конечно, сильно досталось. А это генерал Ли, — указала она на Бо, — а это
генерал Пиккет. — И она обняла за плечи Уэйда.
Да, Мелани умела обращаться с детьми, и тайны этого Скарлетт никогда не
постичь.
"По крайней мере, — подумала Скарлетт, — хоть Бонни любит меня, и ей
нравится со мной играть". Но честность вынуждала ее признать, что Бонни куда
больше предпочитает Ретта. Да к тому же она может вообще больше не увидеть
Бонни. Ведь Ретт, возможно, находится сейчас в Персии или в Египте и — как
знать? — возможно, намерен остаться там навсегда.
Когда доктор Мид сказал Скарлетт, что она беременна, она была
потрясена, ибо обкидала услышать совсем другой диагноз — что у нее разлитие
желчи и нервное перенапряжение. Но тут она вспомнила ту дикую ночь и
покраснела. Значит, в те минуты высокого наслаждения был зачат ребенок, хотя
память о самом наслаждении и отодвинула на задний план то, что произошло
потом. Впервые в жизни Скарлетт обрадовалась, что у нее будет ребенок. Хоть
бы мальчик! Хороший мальчик, а не такая мямля, как маленький Уэйд. Как она
будет заботиться о нем! Теперь, когда у нее есть для ребенка свободное время
и деньги, которые облегчат его путь по жизни, как она будет счастлива
заняться им! Она хотела было тотчас написать Ретту на адрес матери в
Чарльстон. Силы небесные, теперь-то он уж должен вернуться домой! А что,
если он задержится и ребенок родится без него?! Она же ничего не сможет
объяснить ему потом! Но если написать, он еще подумает, что она хочет, чтобы
он вернулся, и только станет потешаться над ней. А он не должен знать, что
она хочет, чтобы он был рядом или что он нужен ей.
Она порадовалась, что подавила в себе желание написать Ретту, когда
получила письмо от тети Полин из Чарльстона, где, судя по всему, гостил у
своей матери Ретт. С каким облегчением узнала она, что он все еще в
Соединенных Штатах, хотя письмо тети Полин само по себе вызвало у нее
вспышку злости. Ретт зашел с Бонни навестить ее и тетю Евлалию, и уж как
Полин расхваливала девочку:
"До чего же она хорошенькая! А когда вырастет, станет просто
красавицей. Но ты, разумеется, понимаешь, что любому мужчине, который
вздумает за ней ухаживать, придется иметь дело с капитаном Батлером, ибо
никогда еще я не видела такого преданного отца. А теперь, дорогая моя, хочу
тебе кое в чем признаться. До встречи с капитаном Батлером я считала, что
твой брак с ним — страшный мезальянс, ибо у нас в Чарльстоне никто не
слышал о нем ничего хорошего и все очень жалеют его семью. Мы с Евлалией
даже не были уверены, следует ли нам его принимать, но ведь в конце концов
милая крошка, с которой он собрался к нам прийти, — наша внучка. Когда же
он появился у нас, мы были приятно удивлены — очень приятно — и поняли,
что христиане не должны верить досужным сплетням. Он совершенно
очарователен. И к тому же, как нам кажется, хорош собой — такой серьезный и
вежливый. И так предан тебе и малышке.
А теперь, моя дорогая, я должна написать тебе о том, что дошло до наших
ушей, — мы с Евлалией сначала и верить этому не хотели. Мы, конечно,
слышали, что ты порою трудишься в лавке, которую оставил тебе мистер
Кеннеди. Эти слухи доходили до нас, но мы их отрицали. Мы понимали, что в те
первые страшные дни после конца войны это было, возможно, необходимо --
такие уж были тогда условия жизни. Но сейчас ведь в этом нет никакой
необходимости, поскольку, как мне известно, капитан Батлер более чем
обеспечен и, кроме того, вполне способен управлять вместо тебя любым делом и
любой собственностью. Нам просто необходимо было знать, насколько
справедливы эти слухи, и мы вынуждены были задать капитану Батлеру некоторые
вопросы, хотя это и было для нас крайне неприятно.
Он нехотя сообщил нам, что ты каждое утро проводишь в лавке и никому не
позволяешь вести за тебя бухгалтерию. Он признался также, что у тебя есть
лесопилка или лесопилки (мы не стали уточнять, будучи крайне расстроены
этими сведениями, совсем для нас новыми), что побуждает тебя разъезжать
одной или в обществе какого-то бродяги, который, по словам капитана Батлера,
— просто убийца. Мы видели, как это переворачивает ему душу, и решили, что
он самый снисходительный — даже слишком снисходительный — муж. Скарлетт,
это надо прекратить. Твоей матушки уже нет на свете, чтобы сказать тебе это,
и вместо нее обязана тебе сказать это я. Подумай только, каково будет твоим
детям, когда они вырастут и узнают, что ты занималась торговлей! Как им
будет горько, когда они узнают, что тебя могли оскорблять грубые люди и что
своими разъездами по лесопилкам ты давала повод для неуважительных
разговоров и сплетен. Такое неженское поведение..."
Скарлетт ругнулась и, не дочитав письма, отшвырнула его. Она так и
видела тетю Полин и тетю Евлалию, которые сидят в своем ветхом домишке на
Бэттери и осуждают ее, а ведь сами еле сводят концы с концами и умерли бы с
голоду, если бы она, Скарлетт, не помогала им каждый месяц. Неженское
поведение? Да если бы она, черт побери, не занималась неженскими делами, у
тети Полин и тети Евлалии не было бы сейчас, наверное, крыши над головой.
Черт бы побрал этого Ретта — зачем он рассказал им про лавку, про
бухгалтерию и про лесопилки! Рассказал, значит, нехотя, да? Она-то знала, с
каким удовольствием он изображал из себя перед старухами этакого серьезного,
заботливого, очаровательного человека, преданного мужа и отца. А самому
доставляло несказанное наслаждение расписывать им ее занятия в лавке, на
лесопилках и в салуне. Не человек, а дьявол. И почему только он так любит
делать людям гадости?
Однако злость Скарлетт очень скоро сменилась апатией. За последнее
время из ее жизни исчезло многое, придававшее ей остроту. Вот если бы вновь
познать былое волнение и радость от присутствия Эшли... вот если бы Ретт
вернулся домой и смешил бы ее, как прежде.
Они вернулись домой без предупреждения. Об их возвращении оповестил
лишь стук сундуков, сбрасываемых на пол в холле, да голосок Бонни,
крикнувшей: "Мама!"
Скарлетт выскочила из своей комнаты наверху и увидела дочурку,
пытавшуюся забраться по ступенькам, высоко поднимая свои коротенькие,
толстенькие ножки. К груди она прижимала полосатого котенка.
— Бабушка мне дала, — возбужденно объявила Бонни, поднимая котенка за
шкирку.
Скарлетт подхватила ее на руки и принялась целовать, благодаря бога за
то, что присутствие девочки избавляет ее от встречи с Реттом наедине. Глядя
поверх головки Бонни, она увидела, как он внизу, в холле, расплачивался с
извозчиком. Он посмотрел вверх, увидел ее и, широким взмахом руки сняв
панаму, склонился в поклоне. Встретившись с ним взглядом, она почувствовала,
как у нее подпрыгнуло сердце. Каков бы он ни был, что бы он ни сделал, но он
дома, и она была рада.
— А где Мамушка? — спросила Бонни, завертевшись на руках у Скарлетт,
и та нехотя опустила ребенка на пол.
Да, ей будет куда труднее, чем она предполагала, достаточно небрежно
поздороваться с Реттом. А уж как сказать ему о ребенке, которого она ждет!..
Она смотрела на его лицо, пока он поднимался по ступенькам, — смуглое
беспечное лицо, такое непроницаемое, такое замкнутое. Нет, сейчас она ничего
ему не скажет. Не может сказать. И однако же о такого рода событии должен
прежде всего знать муж-муж, который обрадуется, услышав. Но она не была
уверена, что он обрадуется.
Она стояла на площадке лестницы, прислонившись к перилам, и думала,
поцелует он ее или нет. Он не поцеловал. Он сказал лишь:
— Что-то вы побледнели, миссис Батлер. Что, румян в продаже нет?
И ни слова о том, что он скучал по ней — пусть даже этого на самом
деле не было. По крайней мере мог бы поцеловать ее при Мамушке, которая,
присев в реверансе, уже уводила Бонни в детскую. Ретт стоял рядом со
Скарлетт на площадке и небрежно оглядывал ее.
— Уж не потому ли вы так плохо выглядите, что тосковали по мне? --
спросил он, и, хотя губы его улыбались, в глазах не было улыбки.
Так вот, значит, как он намерен себя с ней держать. Столь же
отвратительно, как всегда. Внезапно ребенок, которого она носила под
сердцем, из счастливого дара судьбы превратился в тошнотворное бремя, а этот
человек, стоявший так небрежно, держа широкополую панаму у бедра, — в ее
злейшего врага, причину всех зол. И потому в глазах ее появилось ожесточение
— ожесточение, которого он не мог не заметить, и улыбка сбежала с его лица.
— Если я бледная, то по вашей вине, а вовсе не потому, что скучала по
вас, хоть вы и воображаете, что это так. На самом же деле... — О, она
собиралась сообщить ему об этом совсем иначе, но слова сами сорвались с
языка, и она бросила ему, не задумываясь над тем, что их могут услышать
слуги: — Дело в том, что у меня будет ребенок!
Он судорожно глотнул, и глаза его быстро скользнули по ее фигуре. Он
шагнул было к ней, словно хотел дотронуться до ее плеча, но она увернулась,
и в глазах ее было столько ненависти, что лицо его стало жестким.
— Вот как! — холодно произнес он. — Кто же счастливый отец? Эшли?
Она вцепилась в балясину перил так крепко, что уши вырезанного на них
льва до боли врезались ей в ладонь. Даже она, которая так хорошо знала его,
не ожидала такого оскорбления. Конечно, это шутка, но шутка слишком
чудовищная, чтобы с нею мириться. Ей хотелось выцарапать ему ногтями глаза,
чтобы не видеть в них этого непонятного сияния.
— Да будьте вы прокляты! — сказала она голосом, дрожавшим от ярости.
— Вы... вы же знаете, что это ваш ребенок. И мне он не нужен, как и вам. Ни
одна... ни одна женщина не захочет иметь ребенка от такой скотины. Хоть
бы... о господи, хоть бы это был чей угодно ребенок, только не ваш!
Она увидела, как вдруг изменилось его смуглое лицо — задергалось от
гнева или от чего-то еще, словно его ужалили.
"Вот! — подумала она со жгучим злорадством. — Вот! Наконец-то я
причинила ему боль!"
Но лицо Ретта уже снова приняло обычное непроницаемое выражение, он
пригладил усики с одной стороны.
— Не огорчайтесь, — сказал он и, повернувшись, пошел дальше, --
может, у вас еще будет выкидыш.
Все закружилось вокруг нее: она подумала о том, сколько еще предстоит
вынести до родов — изнурительная тошнота, уныло тянущееся время,
разбухающий живот, долгие часы боли. Ни один мужчина обо всем этом понятия
не имеет. И он еще смеет шутить! Да она сейчас расцарапает его. Только вид
крови на его смуглом лице способен утишить боль в ее сердце. Она
стремительно подскочила к нему точно кошка, но он, вздрогнув от
неожиданности, отступил и поднял руку, чтобы удержать ее. Остановившись на
краю верхней, недавно натертой ступеньки, она размахнулась, чтобы ударить
его, но, наткнувшись на его вытянутую руку, потеряла равновесие. В отчаянном
порыве она попыталась было уцепиться за балясину, но не сумела. И полетела
по лестнице вниз головой, чувствуя, как у нее внутри все разрывается от
боли. Ослепленная болью, она уже и не пыталась за что-то схватиться и
прокатилась так на спине до конца лестницы.
Впервые в жизни Скарлетт лежала в постели больная — если не считать
тех случаев, когда она рожала, но это было не в счет. Тогда она не
чувствовала себя одинокой и ей не было страшно — сейчас же она лежала
слабая, растерянная, измученная болью. Она знала, что серьезно больна --
куда серьезнее, чем ей говорили, — и смутно сознавала, что может умереть.
Сломанное ребро отзывалось болью при каждом вздохе, ушибленные лицо и голова
болели, и все тело находилось во власти демонов, которые терзали ее горячими
щипцами и резали тупыми ножами и лишь ненадолго оставляли в покое, настолько
обессиленную, что она не успевала прийти в себя, как они возвращались. Нет,
роды были совсем не похожи на это. Через два часа после рождения Уэйда, и
Эллы, и Бонни она уже уплетала за обе щеки, а сейчас даже мысль о чем-либо,
кроме холодной воды, вызывала у нее тошноту.
Как, оказывается, легко родить ребенка и как мучительно — не родить!
Удивительно, что, даже несмотря на боль, у нее сжалось сердце, когда она
узнала, что у нее не будет ребенка. И еще удивительнее то, что это был
первый ребенок, которого она действительно хотела иметь. Она попыталась
понять, почему ей так хотелось этого ребенка, но мозг ее слишком устал. Она
не в состоянии была думать ни о чем — разве что о том, как страшно умирать.
А смерть присутствовала в комнате, и у Скарлетт не было сил противостоять
ей, бороться с нею. И ей было страшно. Ей так хотелось, чтобы кто-то сильный
сидел рядом, держал ее за руку, помогал ей сражаться со смертью, пока силы
не вернутся к ней, чтобы она сама могла продолжать борьбу.
Боль прогнала злобу, и Скарлетт хотелось сейчас, чтобы рядом был Ретт.
Но его не было, а заставить себя попросить, чтобы он пришел, она не могла.
В последний раз она видела его, когда он подхватил ее на руки в темном
холле у подножия лестницы лицо у него было белое, искаженное от страха, и он
хриплым голосим звал Мамушку. Потом еще она смутно помнила, как ее несли
наверх, а дальше все терялось во тьме. А потом — боль, снова боль, и
комната наполнилась жужжанием голосов, звучали всхлипывания тети Питтипэт, и
резкие приказания доктора Мида, и топот ног, бегущих по лестнице, и тихие
шаги на цыпочках в верхнем холле.
А потом — слепящий свет, сознание надвигающейся смерти и страх,
наполнивший ее желанием крикнуть имя, но вместо крика получился лишь шепот.
Однако жалобный этот шепот вызвал мгновенный отклик, и откуда-то из
темноты, окружавшей постель, раздался нежный напевный голос той, кого она
звала:
— Я здесь, дорогая. Я все время здесь.
Смерть и страх начали постепенно отступать, когда Мелани взяла ее руку
и осторожно приложила к своей прохладной щеке. Скарлетт попыталась повернуть
голову, чтобы увидеть ее лицо, но не смогла. Мелли ждет ребенка, а к дому
подступают янки. Город в огне, и надо спешить, спешить. Но ведь Мелли ждет
ребенка и спешить нельзя. Надо остаться с ней, пока не родится ребенок, и не
падать духом, потому что Мелли нужна ее сила. Мелли мучила ее — снова
горячие щипцы впились в ее тело, снова ее стали резать тупые ножи, и боль
накатывалась волнами. Надо крепко держаться за руку Мелли.
Но доктор Мид все-таки пришел, хоть он и очень нужен солдатам в
лазарете; она услышала, как он сказал:
— Бредит. Где же капитан Батлер?
Вокруг была темная ночь, а потом становилось светло, и то у нее должен
был родиться ребенок, то у Мелани, которая кричала в муках, но, в общем,
Мелли все время была тут, и Скарлетт чувствовала ее прохладные пальцы, и
Мелани в волнении не всплескивала зря руками и не всхлипывала, как тетя
Питти. Стоило Скарлетт открыть глаза и сказать: "Мелли?" — и голос Мелани
отвечал ей. И, как правило, ей хотелось еще шепнуть: "Ретт... Я хочу Ретта",
— но она, словно во сне, вспоминала, что Ретт не хочет ее, и перед ней
вставало лицо Ретта — темное, как у индейца, и его белые зубы, обнаженные в
усмешке. Ей хотелось, чтобы он был с ней, но он не хочет.
Однажды она сказала: "Мелли?" — и голос Мамушки ответил: "Тихо,
детка", — и она почувствовала прикосновение холодной тряпки к своему лбу и
в испуге закричала: "Мелли! Мелани!" — и кричала снова и снова, но Мелани
долго не приходила. В это время Мелани сидела на краю кровати Ретта, а Ретт,
пьяный, рыдал, лежа на полу, — всхлипывал и всхлипывал, уткнувшись ей в
колени.
Выходя из комнаты Скарлетт, Мелани всякий раз видела, как он сидит на
своей кровати — дверь в комнату он держал открытой — и смотрит на дверь
через площадку. В комнате у него было не убрано, валялись окурки сигар,
стояли тарелки с нетронутой едой. Постель была смята, не заправлена, он
сидел на ней небритый, осунувшийся и без конца курил. Он ни о чем не
спрашивал Мелани, когда видел ее. Она сама обычно на минуту задерживалась у
двери и сообщала: "Мне очень жаль, но ей хуже", или: "Нет, она вас еще не
звала. Она ведь в бреду", или: "Не надо отчаиваться, капитан Батлер. Давайте
я приготовлю вам горячего кофе или чего-нибудь поесть. Вы так заболеете".
Ей всегда было бесконечно жаль его, хотя от усталости и недосыпания она
едва ли способна была что-то чувствовать. Как могут люди так плохо говорить
о нем — называют его бессердечным, порочным, неверным мужем, когда она
видит, как он худеет, видит, как мучается?! Несмотря на усталость, она
всегда стремилась, сообщая о том, что происходит в комнате больной, сказать
это подобрее. А он глядел на нее, как грешник, ожидающий Страшного суда, --
словно ребенок, внезапно оставшийся один во враждебном мире. Правда, Мелани
ко всем относилась, как к детям.
Когда же, наконец, она подошла к его двери, чтобы сообщить радостную
весть, что Скарлетт стало лучше, зрелище, представшее ее взору, было для нее
полной неожиданностью. На столике у кровати стояла полупустая бутылка виски,
и в комнате сильно пахло спиртным. Ретт посмотрел на нее горящими
остекленелыми глазами, и челюсть у него затряслась, хоть он и старался
крепко стиснуть зубы.
— Она умерла?
— Нет, что вы! Ей гораздо лучше.
Он произнес: "О господи", — и уткнулся головой в ладони. Мелани
увидела, как задрожали, словно от озноба, его широкие плечи, — она с
жалостью глядела на него и вдруг с ужасом поняла, что он плачет. Мелани ни
разу еще не видела плачущего мужчину и, уж конечно же, не представляла себе
плачущим Ретта — такого бесстрастного, такого насмешливого, такого вечно
уверенного в себе.
Эти отчаянные, сдавленные рыдания испугали ее. Мелани в страхе
подумала, что он совсем пьян, а она больше всего на свете боялась пьяных. Но
он поднял голову, и, увидев его глаза, она тотчас вошла в комнату, тихо
закрыла за собой дверь и подошла к нему. Она ни разу еще не видела плачущего
мужчину, но ей пришлось успокаивать стольких плачущих детей. Она мягко
положила руку ему на плечо, и он тотчас обхватил ее ноги руками. И не успела
она опомниться, как уже сидела у него на кровати, а он уткнулся головой ей в
колени и так сильно сжал ее ноги, что ей стало больно.
Она неясно поглаживала его черную голову, приговаривая, успокаивая:
— Да будет вам! Будет! Она скоро поправится.
От этих слов Мелани он лишь крепче сжал ее ноги и заговорил — быстро,
хрипло, выплескивая все, словно поверяя свои секреты могиле, которая никогда
их не выдаст, — впервые в жизни выплескивая правду, безжалостно обнажая
себя перед Мелани, которая сначала ничего не понимала и держалась с ним
по-матерински. А он все говорил — прерывисто, уткнувшись головой ей в
колени, дергая за фалды юбки. Иной раз слова его звучали глухо, словно
сквозь вату, иной раз она слышала их отчетливо, — безжалостные, горькие
слова признания и унижения; он говорил такое, чего она ни разу не слышала
даже от женщины, посвящал ее в тайную тайн, так что кровь приливала к щекам
Мелани, и она благодарила бога за то, что Ретт не смотрит на нее.
Она погладила его по голове, точно перед ней был маленький Бо, и
сказала:
— Замолчите, капитан Батлер! Вы не должны говорить мне такое! Вы не в
себе! Замолчите!
Но неудержимый поток слов хлестал из него, он хватался за ее платье,
точно за последнюю надежду.
Он обвинял себя в каких-то непонятных ей вещах, бормотал имя Красотки
Уотлинг, а потом вдруг, с яростью встряхнув ее, воскликнул:
— Я убил Скарлетт! Я убил ее. Вы не понимаете. Она же не хотела этого
ребенка и...
— Да замолчите! Вы просто не в себе! Она не хотела ребенка?! Да какая
женщина не хочет...
— Нет! Нет! Вы хотите детей. А она не хочет. Не хочет иметь от меня...
— Перестаньте!
— Вы не понимаете. Она не хотела иметь ребенка, а я ее принудил.
Этот... этот ребенок... ведь все по моей вине. Мы же не спали вместе...
— Замолчите, капитан Батлер! Нехорошо это...
— А я был пьян, я был вне себя, мне хотелось сделать ей больно...
потому что она причинила мне боль. Мне хотелось... и я принудил ее, но
она-то ведь не хотела меня. Она никогда меня не хотела. Никогда, а я так
старался... так старался и...
— О, прошу вас!
— И я ведь ничего не знал о том, что она ждет ребенка, до того дня...
когда она упала. А она не знала, где я был, и не могла написать мне и
сообщить... да она бы и не написала мне, даже если б знала. Говорю вам...
говорю вам: я бы сразу приехал домой... если бы только узнал... не важно,
хотела бы она этого или нет...
— О да, я уверена, что вы бы приехали!
— Бог ты мой, как я дурил эти недели, дурил и пил! А когда она мне
сказала — там, на лестнице... как я себя повел? Что я сказал? Я рассмеялся
и сказал: "Не волнуйтесь. Может, у вас еще будет выкидыш". И тогда она...
Мелани побелела и расширенными от ужаса глазами посмотрела на черную
голову, метавшуюся, тычась в ее колени. Послеполуденное солнце струилось в
раскрытое окно, и она вдруг увидела — словно впервые, — какие у него
большие смуглые сильные руки, какие густые черные волосы покрывают их. Она
невольно вся сжалась. Эти руки казались ей такими хищными, такими
безжалостными, и, однако же, они беспомощно цеплялись сейчас за ее юбки...
Неужели до него дошла эта нелепая ложь насчет Скарлетт и Эшли, он
поверил и приревновал? Действительно, он уехал из города сразу же после
того, как разразился скандал, но... Нет, этого быть не может. Капитан Батлер
и раньше всегда уезжал неожиданно. Не мог он поверить сплетне. Слишком он
разумный человек. Если бы дело было в Эшли, он наверняка постарался бы его
пристрелить! Или по крайней мере потребовал бы объяснения!
Нет, этого быть не может. Просто он пьян и слишком измотан, и в голове
у него немного помутилось, как бывает, когда у человека бред и он несет
всякую дичь. Мужчины не обладают такой выносливостью, как женщины. Что-то
расстроило его, быть может, он поссорился со Скарлетт и сейчас в своем
воображении раздувает эту ссору. Возможно, что-то из того, о чем он тут
говорил, и правда. Но все правдой быть не может. И, уж во всяком случае, это
последнее признание! Ни один мужчина не сказал бы такого женщине, которую он
любит столь страстно, как этот человек любит Скарлетт. Мелани никогда еще не
сталкивалась со злом, никогда не сталкивалась с жестокостью, и сейчас, когда
они впервые предстали перед ней, она не могла этому поверить. Ретт пьян и
болен. А больным детям не надо перечить.
— Да будет вам! Будет! — приговаривала она. — Помолчите. Я все
понимаю.
Он резко вскинул голову и, посмотрев на нее налитыми кровью глазами,
сбросил с себя ее руки.
— Нет, клянусь богом, вы ничего не поняли! Вы не можете понять! Вы...
слишком вы добрая, чтобы понять. Вы мне не верите, а все, что я сказал, --
правда, и я — пес. Вы знаете, почему я так поступил? Я с ума сходил, я
обезумел от ревности. Я всегда был ей безразличен, и вот я подумал, что
сумею сделать так, что не буду ей безразличен. Но ничего не вышло. Она не
любит меня. Никогда не любила. Она любит...
Горящие пьяные глаза его встретились с ее взглядом, и он умолк с
раскрытым ртом, словно впервые осознав, с кем говорит. Лицо у Мелани было
белое, напряженное, но глаза, в упор смотревшие на него, были ласковые,
полные сочувствия, неверия. Эти мягкие карие глаза светились безмятежностью,
из глубины их смотрела такая наивность, что у Ретта возникло ощущение, будто
ему дали пощечину, и его затуманенное алкоголем сознание немного
прояснилось, а стремительный поток безумных слов прервался. Он что-то
пробормотал, отводя от Мелани взгляд, и быстро заморгал, словно пытаясь
вернуться в нормальное состояние.
— Я — скотина, — пробормотал он, снова устало тыкаясь головой ей в
колени. — Но не такая уж большая скотина. И хотя я все рассказал вам, вы
ведь мне не поверили, да? Вы слишком хорошая, чтобы поверить. До вас я ни
разу не встречал по-настоящему хорошего человека. Вы не поверите мне,
правда?
— Нет, не поверю, — примирительно сказала Мелани и снова погладила
его по голове. — Она поправится. Будет вам, капитан Батлер! Не надо
плакать! Она поправится.
ГЛАВА LVII
Месяц спустя Ретт посадил в поезд, шедший в Джонсборо, бледную худую
женщину. Уэйд и Элла, отправлявшиеся с нею в путь, молчали и не знали, как
себя вести при этой женщине с застывшим, белым как мел лицом. Они жались к
Присей, потому что даже их детскому уму казалось страшным холодное
отчуждение, установившееся между их матерью и отчимом.
Скарлетт решила поехать к себе в Тару, хотя еще и была очень слаба. Ей
казалось, что она задохнется, если пробудет в Атланте еще один день; голова
ее раскалывалась от мыслей, которые она снова и снова гоняла по протоптанной
дорожке, тщетно пытаясь разобраться в создавшемся положении. Она была
нездорова и душевно надломлена; ей казалось, что она, словно потерявшийся
ребенок, забрела в некий страшный край, где нет ни одного знакомого столба
или знака, который указывал бы дорогу.
Однажды она уже бежала из Атланты, спасаясь от наступавшей армии, а
теперь бежала снова, отодвинув заботы в глубину сознания с помощью старой
уловки: "Сейчас я не стану об этом думать. Я не вынесу. Я подумаю об этом
завтра, в Таре. Завтра будет уже новый день". Ей казалось, что если только
она доберется до дома и очутится среди тишины и зеленых хлопковых полей, все
ее беды сразу отпадут, и она сможет каким-то чудом собрать раздробленные
мысли, построить из обломков что-то такое, чем можно жить.
Ретт смотрел вслед поезду, пока он не исчез из виду, и на лице его
читались озадаченность и горечь, отчего оно выглядело не очень приятным.
Ретт вздохнул, отпустил карету и, вскочив в седло, поехал по Плющовой улице
к дому Мелани.
Утро было теплое, и Мелани сидела на затененном виноградом крыльце,
держа на коленях корзину с шитьем, полную носков. Она смутилась и
растерялась, увидев, как Ретт соскочил с лошади и перекинул поводья через
руку чугунного негритенка, стоявшего у дорожки. Они не виделись наедине с
того страшного дня, когда Скарлетт была так больна, а он был... ну,
словом... так ужасно пьян. Мелани неприятно было даже мысленно произносить
это слово. Пока Скарлетт поправлялась, они лишь изредка переговаривались,
причем Мелани всякий раз обнаруживала, что ей трудно встретиться с ним
взглядом. Он же в таких случаях всегда держался со своим неизменно
непроницаемым видом и никогда ни взглядом, ни намеком не дал понять, что
помнит ту сцену между ними. Эшли как-то говорил Мелани, что мужчины часто не
помнят, что они делали или говорили спьяну, и Мелани молилась в душе, чтобы
память на этот раз изменила капитану Батлеру. Ей казалось, что она умрет,
если узнает, что он помнит, о чем он тогда ей говорил. Она погибала от
чувства неловкости и смущения и вся залилась краской, пока он шел к ней по
дорожке. Но, наверно, он пришел лишь затем, чтобы спросить, не может ли Бо
провести день с Бонни. Едва ли он столь плохо воспитан, чтобы явиться к ней
с благодарностью за то, что она тогда сделала. Она поднялась навстречу ему,
лишний раз не без удивления подметив, как легко он движется для такого
высокого, крупного мужчины.
— Скарлетт уехала?
— Да. Тара пойдет ей на пользу, — с улыбкой сказал он. — Иной раз я
думаю, что Скарлетт — вроде этого гиганта Антея, которому придавало силы
прикосновение к матери-земле. Скарлетт нельзя надолго расставаться со своей
красной глиной, которую она так любит. А вид растущего хлопка куда больше
поможет ей, чем все укрепляющие средства доктора Мида.
— Не хотите ли присесть, — предложила Мелани, дрожащей от волнения
рукой указывая на кресло. Он был такой большой, и в нем так сильно
чувствовался мужчина, а это всегда выводило Мелани из равновесия. В
присутствии людей, от которых исходила подобная сила и жизнестойкость, она
ощущала себя как бы меньше и даже слабее, чем на самом деле. Мистер Батлер
был такой смуглый, могучий, под белым полотняным его пиджаком угадывались
такие мускулы, что, взглянув на него, она немного испугалась. Сейчас ей
казалось невероятным, что она видела эту силу, эту самонадеянность
сломленными. И держала эту черноволосую голову на своих коленях!
"О господи!" — подумала она в смятении и еще больше покраснела.
— Мисс Мелли, — мягко сказал Ретт, — мое присутствие раздражает вас?
Может, вы хотите, чтобы я ушел? Прошу вас, будьте со мной откровенны.
"О! — подумала она. — Значит, он помнит! И понимает, как я
растеряна!"
Она умоляюще подняла на него глаза, и вдруг все ее смущение и смятение
исчезли. Он смотрел на нее таким спокойным, таким добрым, таким понимающим
взглядом, что она просто уразуметь не могла, как можно быть такой глупой и
так волноваться. Лицо у него было усталое и, не без удивления подумала
Мелани, очень печальное. Да как могло ей прийти в голову, что он столь плохо
воспитан и может затеять разговор о том, о чем оба они хотели бы забыть?
"Бедняга, он так переволновался из-за Скарлетт", — подумала она и,
заставив себя улыбнуться, сказала:
— Садитесь же, пожалуйста, капитан Батлер.
Он тяжело опустился в кресло, глядя на нее, а она снова взялась за
штопку носков.
— Мисс Мелли, я пришел просить вас о большом одолжении, — он
улыбнулся, и уголки его губ поползли вниз, — и о содействии в обмане, хоть
я и знаю, что вам это не по нутру.
— В обмане?
— Да. Я в общем-то пришел поговорить с вами об одном деле.
— О господи! В таком случае вам надо бы повидать мистера Уилкса. Я
такая гусыня во всем, что касается дел. Я ведь не такая шустрая, как
Скарлетт.
— Боюсь, что Скарлетт слишком шустрая во вред себе, — сказал он, — и
как раз об этом я и намерен с вами говорить. Вы знаете, как она... была
больна. Когда она вернется из Тары, она снова точно бешеная возьмется за
свою лавку и за эти свои лесопилки — признаюсь, я от всей души желаю, чтобы
обе они как-нибудь ночью взлетели на воздух. Я боюсь за ее здоровье, мисс
Мелли.
— Да, она слишком много взвалила на себя. Вы должны заставить ее
отойти от дел и заняться собой.
Он рассмеялся.
— Вы знаете, какая она упрямая. Я не пытаюсь даже спорить с ней. Она
как своенравный ребенок. Она не разрешает мне помогать ей — не только мне,
но вообще никому. Я пытался убедить ее продать свою долю в лесопилках, но
она не желает. А теперь, мисс Мелли, я и подхожу к тому делу, по поводу
которого пришел к вам. Я знаю, что Скарлетт продала бы свою долю в
лесопилках мистеру Уилксу — и только ему, и я хочу, чтобы мистер Уилкс
выкупил у нее эти лесопилки.
— О, боже ты мой! Это было бы, конечно, очень славно, но... — Мелани
умолкла, прикусив губу. Не могла же она говорить с посторонним о деньгах.
Так уж получалось, что хоть Эшли и зарабатывал кое-что на лесопилке, но им
почему-то всегда не хватало. Мелани тревожило то, что они почти ничего не
откладывают. Она сама не понимала, куда уходят деньги. Эшли давал ей
достаточно, чтобы вести дом, но когда дело доходило до каких-то
Дополнительных трат, им всегда бывало трудно. Конечно, счета от ее врачей
складывались в изрядную сумму, да и книги, и мебель, которую Эшли заказал в
Нью-Йорке, тоже немало стоили. И они кормили и одевали всех бесприютных,
которые спали у них в подвале. И Эшли ни разу не отказал в деньгах бывшим
конфедератам. И...
— Мисс Мелли, я хочу одолжить вам денег, — сказал Ретт.
— Это очень любезно с вашей стороны, но ведь мы, возможно, не сумеем
расплатиться.
— Я вовсе не хочу, чтобы вы со мной расплачивались. Не сердитесь на
меня, мисс Мелли! Пожалуйста, дослушайте до конца. Вы сполна расплатитесь со
мной, если я буду знать, что Скарлетт больше не изнуряет себя, ездя на свои
лесопилки, которые ведь так далеко от города. Ей вполне хватит и лавки,
чтобы не сидеть без дела и чувствовать себя счастливой... Вы со мной
согласны?
— М-м... да, — неуверенно сказала Мелани.
— Вы хотите, чтобы у вашего мальчика был пони? И хотите, чтобы он
пошел в университет, причем в Гарвардский, и чтобы он поехал в Европу?
— Ах, конечно! — воскликнула Мелани, и лицо ее, как всегда при
упоминании о Бо, просветлело. — Я хочу, чтобы у него все было, но... все
вокруг сейчас такие бедные, что...
— Со временем мистер Уилкс сможет нажить кучу денег на лесопилках, --
сказал Ретт. — А мне бы хотелось чтобы Бо имел все, чего он заслуживает.
— Ах, капитан Батлер, какой вы хитрый бесстыдник! — с улыбкой
воскликнула она. — Играете на моих материнских чувствах! Я ведь читаю ваши
мысли, как раскрытую книгу.
— Надеюсь, что нет, — сказал Ретт, и впервые в глазах его что-то
сверкнуло. — Ну, так как? Разрешаете вы мне одолжить вам деньги?
— А при чем же тут обман?
— Мы с вами будем конспираторами и обманем и Скарлетт и мистера
Уилкса.
— О господи! Я не могу!
— Если Скарлетт узнает, что я замыслил что-то за ее спиной — даже для
ее же блага... ну, вы знаете нрав Скарлетт! Что же до мистера Уилкса, то
боюсь, он откажется принять от меня любой заем. Так что ни один из них не
должен знать, откуда деньги.
— Ах, я уверена, что мистер Уилкс не откажется, если поймет, в чем
дело. Он так любит Скарлетт.
— Да, я в этом не сомневаюсь, — ровным тоном произнес Ретт. — И все
равно откажется. Вы же знаете, какие гордецы все эти Уилксы.
— О господи! — воскликнула несчастная Мелани. — Хотела бы я... Право
же, капитан Батлер, я не могу обманывать мужа.
— Даже чтобы помочь Скарлетт? — Вид у Ретта был очень обиженный. — А
ведь она так любит вас!
Слезы задрожали на ресницах Мелани.
— Вы же знаете, я все на свете готова для нее сделать. Я
никогда-никогда не смогу расплатиться с ней за то, что она сделала для меня.
Вы же знаете.
— Да, — коротко сказал он, — я знаю, что она для вас сделала. А не
могли бы вы сказать мистеру Уилксу, что получили деньги по наследству от
какого-нибудь родственника?
— Ах, капитан Батлер, у меня нет родственников, у которых был бы хоть
пенни в кармане.
— Ну, а если я пошлю деньги мистеру Уилксу по почте — так, чтобы он
не узнал, от кого они пришли? Проследите вы за тем, чтобы он приобрел на них
лесопилки, а не... ну, словом, не роздал бы их всяким обнищавшим бывшим
конфедератам?
Сначала Мелани обиделась на его последние слова, усмотрев в них
порицание Эшли, но Ретт так понимающе улыбался, что она улыбнулась в ответ.
— Конечно, прослежу.
— Значит, договорились? Это будет нашей тайной?
— Но я никогда не имела тайн от мужа!
— Уверен в этом, мисс Мелли.
Глядя сейчас на него, она подумала, что всегда правильно о нем судила.
А вот многие другие судили неправильно. Люди говорили, что он грубиян, и
насмешник, и плохо воспитан, и даже бесчестен. Правда, многие вполне
приличные люди признавали сейчас, что были неправы. Ну, а вот она с самого
начала знала, что он отличный человек. Она всегда видела от него только
добро, заботу, величайшее уважение и удивительное понимание! А как он любит
Скарлетт! Как это мило с его стороны — найти такой обходной путь, чтобы
снять со Скарлетт одну из ее забот!
И в порыве чувств Мелани воскликнула:
— Какая же Скарлетт счастливица, что у нее такой муж, который столь
добр к ней!
— Вы так думаете? Боюсь, она не согласилась бы с вами, если бы
услышала. А кроме того, я хочу быть добрым и к вам, мисс Мелли. Вам я даю
больше, чем даю Скарлетт.
— Мне? — с удивлением переспросила она. — Ах, вы хотите сказать --
для Бо?
Он нагнулся, взял свою шляпу и встал. С минуту он стоял и смотрел вниз
на некрасивое личико сердечком с длинным мысиком волос на лбу, на темные
серьезные глаза. Какое неземное лицо, лицо человека, совсем не защищенного
от жизни.
— Нет, не для Бо. Я пытаюсь дать вам нечто большее, чем Бо, если вы
можете представить себе такое.
— Нет, не могу, — сказала она, снова растерявшись. — На всем свете
для меня нет ничего дороже Бо, кроме Эшли... То есть мистера Уилкса.
Ретт молчал и только смотрел на нее, смуглое лицо его было
непроницаемо.
— Вы такой милый, что хотите что-то сделать для меня, капитан Батлер,
но право же, я совершенно счастлива. У меня есть все, чего может пожелать
женщина.
— Вот и прекрасно, — сказал Ретт, вдруг помрачнев. — И уж я
позабочусь о том, чтобы так оно и осталось.
Когда Скарлетт вернулась из Тары, нездоровая бледность исчезла с ее
лица, а щеки округлились и были розовые. В зеленых глазах ее снова появилась
жизнь, они сверкали, как прежде, и впервые за многие недели она громко
рассмеялась при виде Ретта и Бонни, которые встречали ее, Уэйда и Эллу на
вокзале, — рассмеялась, потому что уж больно нелепо и смешно они выглядели.
У Ретта из-за ленточки шляпы торчали два растрепанных индюшачьих пера, а у
Бонни, чье воскресное платье было основательно порвано, на обеих щеках
виднелись полосы синей краски и в кудрях торчало петушиное перо, свисавшее
чуть не до пят. Они явно играли в индейцев, когда подошло время ехать к
поезду, и по озадаченно беспомощному виду Ретта и возмущенному виду Мамушки
ясно было, что Бонни отказалась переодеваться — даже чтобы встречать маму.
Скарлетт заметила: "Что за сорванец!" — и поцеловала малышку, а Ретту
подставила щеку для поцелуя. На вокзале было много народу, иначе она не
стала бы напрашиваться на эту ласку. Она не могла не заметить, хоть и была
смущена видом Бонни, что все улыбаются, глядя на отца и дочку, — улыбаются
не с издевкой, а искренне, по-доброму. Все знали, что младшее дитя Скарлетт
держит отца в кулачке, и Атланта, забавляясь, одобрительно на это взирала.
Великая любовь к дочери существенно помогла Ретту восстановить свою
репутацию в глазах общества.
По пути домой Скарлетт делилась новостями сельской жизни. Погода стояла
сухая, жаркая, и хлопок рос не по дням, а по часам, но Уилл говорит, что
цены на него осенью все равно будут низкими. Сьюлин снова ждет
ребенка-Скарлетт так это сообщила, чтобы дети не поняли, — а Элла проявила
неожиданный норов: взяла и укусила старшую дочку Сьюлин. Правда, заметила
Скарлетт, и поделом маленькой Сьюзи: она вся пошла в мать. Но Сьюлин
вскипела, и между ними произошла сильная ссора — совсем как в старые
времена. Уэйд собственноручно убил водяную змею. Рэнда и Камилла Тарлтон
учительствуют в школе — ну, не смех? Ведь ни один из Тарлтонов никогда не
мог написать даже слово "корова"! Бетси Тарлтон вышла замуж: за какого-то
однорукого толстяка из Лавджоя, и они с Хэтти и Джимом Тарлтоном выращивают
хороший хлопок в Прекрасных Холмах. Миссис Тарлтон завела себе племенную
кобылу с жеребенком и счастлива так, будто получила миллион долларов. А в
бывшем доме Калвертов живут негры! Целый выводок, причем дом-то теперь — их
собственный! Они купили его с торгов. Дом совсем разваливается — смотреть
больно. Куда девалась Кэтлин и ее никудышный муженек — никто не знает. А
Алекс собирается жениться на Салли, вдове собственного брата! Подумать
только, после того как они проявили в одном доме столько лет! Все говорят,
что они решили обвенчаться для удобства, потому что пошли сплетни; ведь они
жили там одни с тех пор, как Старая Хозяйка и Молодая Хозяйка умерли.
Известие об их свадьбе чуть не разбило сердце Димити Манро. Но так ей и
надо. Будь она чуточку порасторопнее, она бы уже давно подцепила себе
другого, а не ждала бы, пока Алекс накопит денег, чтобы жениться на ней.
Скарлетт весело болтала, выплескивая новости, но было много такого, что
она оставила при себе, — такого, о чем было больно даже думать. Она ездила
по округе с Уиллом, стараясь не вспоминать то время, когда эти тысячи акров
плодородной земли стояли в зелени кустов хлопчатника. А теперь плантацию за
плантацией пожирал лес, и унылый ракитник, чахлые дубки и низкорослые сосны
исподволь выросли вокруг молчаливых развалин, завладели бывшими хлопковыми
плантациями. Там, где прежде сотня акров была под плугом, сейчас хорошо,
если хоть один обрабатывался. Казалось, будто едешь по мертвой земле.
"В этих краях если все назад и вернется, так не раньше, чем лет через
пятьдесят, — заметил Уилл. — Тара — лучшая ферма в округе благодаря вам и
мне, Скарлетт, но это только ферма, ферма, которую обрабатывают два мула, а
вовсе не плантация. За нами идут Фонтейны, а потом Тарлтоны. Больших денег
они не делают, но перебиваются, и у них есть сноровка. А почти все
остальные, остальные фермы..."
Нет, Скарлетт не хотелось вспоминать, как выглядит тот пустынный край.
Сейчас же, оглядываясь назад из шумной, процветающей Атланты, она и вовсе
загрустила.
— А какие здесь новости? — поинтересовалась она, когда они, наконец,
прибыли домой и уселись на парадном крыльце. Всю дорогу она без умолку
болтала, боясь, что может наступить гнетущее молчание. Она ни разу не
разговаривала с Реттом наедине с того дня, когда упала с лестницы, и не
слишком стремилась оказаться с ним наедине теперь. Она не знала, как он к
ней относится. Он был сама доброта во время ее затянувшегося выздоровления,
но это была доброта безликая, доброта чуткого человека. Он предупреждал
малейшее ее желание, удерживал детей на расстоянии, чтобы они не беспокоили
ее, и вел дела в лавке и на лесопилках. Но он ни разу не сказал: "Мне жаль,
что так получилось". Что ж, возможно, он ни о чем и не жалел. Возможно, он
до сих пор считал, что это неродившееся дитя было не от него. Откуда ей
знать, какие мысли сокрыты за этой любезной улыбкой на смуглом лице? Но он
впервые за их супружескую жизнь старался держаться обходительно и выказывал
желание продолжать совместную жизнь, как если бы ничего неприятного не
стояло между ними, — как если бы, невесело подумала Скарлетт, как если бы
между ними вообще никогда ничего не было. Что ж, если он так хочет, она
поведет игру по его правилам.
— Так все у нас в порядке? — повторила она. — А вы достали новую
дранку для лавки? Поменяли мулов? Ради всего святого, Ретт, выньте вы эти
перья из шляпы. У вас вид шута — вы можете забыть про них и еще поедете так
в город.
— Нет, — заявила Бонни и на всякий случай забрала шляпу у отца.
— Все у нас здесь шло преотлично, — сказал Ретт. — Мы с Бонни очень
мило проводили время и, по-моему, с тех пор как вы уехали, ни разу не
расчесывали ей волосы. Не надо сосать перья, детка, они могут быть грязные.
Да, крыша покрыта новой дранкой, и я хорошо продал мулов. В общем-то особых
новостей нет. Все довольно уныло. — И словно спохватившись, добавил: --
Кстати, вчера вечером у нас тут был многоуважаемый Эшли. Хотел выяснить, не
знаю ли я, не согласитесь ли вы продать ему свою лесопилку и свою долю в той
лесопилке, которой управляет он.
Скарлетт, покачивавшаяся в качалке, обмахиваясь веером из индюшачьих
перьев, резко выпрямилась.
— Продать? Откуда, черт побери, у Эшли появились деньги? Вы же знаете,
у них никогда не было ни цента. Мелани сразу тратит все, что он ни
заработает.
Ретт пожал плечами.
— Я всегда считал ее экономной маленькой особой, но я, конечно, не
столь хорошо информирован об интимных подробностях жизни семьи Уилксов, как,
видимо, вы.
Это уже был почти прежний Ретт, и Скарлетт почувствовала нарастающее
раздражение.
— Беги, поиграй, детка, — сказала она Бонни. — Мама хочет поговорить
с папой.
— Нет, — решительно заявила Бонни и залезла к Ретту на колени.
Скарлетт насупилась, и Бонни в ответ состроила ей рожицу, столь
напомнившую Скарлетт Джералда, что она чуть не прыснула со смеху.
— Пусть сидит, — примирительно сказал Ретт. — Что же до денег, то их
прислал ему как будто кто-то, кого он помог выходить во время эпидемии оспы
в Рок-Айленде. Я начинаю вновь верить в человека, когда узнаю, что
благодарность еще существует.
— Кто же это? Кто-то из знакомых?
— Письмо не подписано, прибыло оно из Вашингтона. Эшли терялся в
догадках, кто бы мог ему эти деньги послать. Но когда человек, отличающийся
такой жертвенностью, как Эшли, разъезжая по свету, направо и налево творит
добро, разве может он помнить обо всех своих деяниях.
Не будь Скарлетт столь удивлена этим неожиданным счастьем, свалившимся
на Эшли, она подняла бы перчатку, хотя и решила в Таре, что никогда больше
не станет ссориться с Реттом из-за Эшли. Слишком она была сейчас не уверена
в своих отношениях с обоими мужчинами, и до тех пор, пока они не прояснятся,
ей не хотелось ни во что ввязываться.
— Значит, он хочет выкупить у меня лесопилки?
— Да. Но я, конечно, сказал ему, что вы не продадите.
— А я бы попросила позволить мне самой вест...
