Александр Башкуев. Призванье варяга (von Benckendorff) ч.3,4
страница №15
... еще зовут — "Параскевой Пятницей" и изображают повешенной женщиной сзакрытым чем-то лицом и босыми ногами. По сей день в русских церквях этих
мест колокольные языки льют в виде босых женских ног...
Гумбольдт мне говорил, что возможно здесь причина спутана со
следствием: бунтовавшие латыши с ливами вешали пленников, принося языческую
жертву Велсу — Мокоше, а уж католики нарочно калечили ноги бунтовщикам,
чтоб "оградить их от скверны". Или — наоборот. А в итоге сложилась нынешняя
традиция. Кстати...
В отличие от иных мест, - в Лифляндии и Эстляндии практикуется "мягкая
петля" с особой прокладкой, сберегающей сонную артерию и блуждающий нерв.
Казнимый должен умереть именно от "нехватки воздуха", а не от чего-то еще. И
в то же самое время — не применимы удавки с гарротами.
Гумбольдт на сей счет даже написал особенную статью, утверждающую, что
здесь мы имеем дело именно с языческим верованьем о "Повелительнице болот":
жертва должна умереть от недостатка воздуха, без людской помощи и — к тому
же от холода.
Сие соответствует страшной смерти в болотной трясине, - в ней нельзя
утонуть, не совершая движений — ежели вы поместите мертвый предмет на
поверхность болот, он пролежит там до скончания века... Но пока еще живой
человек — обязан дышать и с каждым вздохом он погружается все глубже и
глубже...
Всякий народ имеет свои особые казни. Мы — дети Велса, даже казним,
как живем — медленно, долго и безразлично... Так моросит долгий дождь в
конце осени. Вы можете захлебнуться, сойти с ума, а он все так же будет
сыпать и сыпать... Не быстрей, и не медленней, чем положено.
Иные думают, что я должен был бы взбунтовать мой народ, поднять его на
Войну против русских, но сие значит, что они не понимают Лифляндии. Это
дикие горцы пусть восстают и захлебнутся собственной кровью в борьбе с
гигантской Империей. Я же — лив. И у меня свои — методы борьбы с
Оккупацией.
Метод утопления в гигантском болоте. Метод бесконечного осеннего
дождика...
А здесь я хотел бы обратить ваше внимание на то, что Аракчееву я
передал двух "казненных", а от казни спас трех.
Третьим был тот самый "Ученый", кто водил нас за нос уж столько лет...
Когда его сняли с виселицы, он был уверен, что его ждут совсем уж
адские муки. Он, разумеется слышал — как и от чего умерли четверо из его
товарищей по несчастью и ждал теперь что-то особенно иезуитского.
Я же приказал его приодеть и пригласил за наш стол — к нам на ужин.
Нас было трое, - я, он и Маргит.
Будущая жена чуть не рухнула в обморок, когда я представил ей нашего
сотрапезника. Она в первый миг не могла осознать, - зачем я сделал сие?
Она даже вскрикнула:
- "Так это... Это был — ПРОВОКАТОР?!"
Несчастный аж поперхнулся от таких слов. Я же жестом предлагая ему
приступить к ужину, пояснил:
- "Вот именно это и будут теперь про вас говорить... Нет, Маргит, это
— не провокатор. Это — великий Ученый, а еще вернее — Учитель. Он умеет
разжевать иным ученым все так, что они сами понимают свои результаты...
Ежли бы я казнил Вас, я б пошел против Господа... Я мечтаю о Развитьи
Культуры в этой стране и убивать Учителя за его Убеждения... Нет, - за сие
меня покарал бы Господь!"
"Ученый" удивился. Поднял бровь, а потом, чуть махнув рукой, разломил
хлеб и набросился на еду. По всему было видно, что его сейчас мучит голод, а
обо всем остальном он решил поразмыслить как-нибудь в иной раз.
Когда он немного насытился, я сказал:
- "Я хочу объяснить вам — вашу позицию. Ваши товарищи умерли страшною
смертью и пред тем были мучительно пытаны. Я нарочно приказал перед казнью
раздеть вас всех догола, - через много лет кто-нибудь да припомнит, -
насколько были заметны раны с ожогами на телах прочих, а ваша кожа — не
пострадала.
Возвращенье в Европу для вас отныне заказано. Сами решайте, как теперь
быть — но помните: я знаю, что Соловьи не Поют в стальных клетках. Ежели вы
согласитесь с моим предложением, я предоставлю вам Свободу неограниченную и
даже — положу известное жалованье.
За это вы... Будете просто учить. Учить детей и студентов всему тому,
что вы Знаете и во что вы Веруете..."
В этот миг Маргит ахнула, а визави прервал меня, подняв руку и отчаянно
замотав головой:
- "Я не Верю Вам! Вы знаете — во что Верю я и я не смогу Учить чему-то
иному... Но Вы же убиваете нас, якобинцев, за то, - во что мы Веруем!"
Мне тяжко было ответить на сей вопрос, но...:
- "Нет. Я убиваю Вас не за это... Я сам Верю в Свободу, Равенство,
Братство ибо — Родина моя Несвободна, жители ее Неравны - пока у нас в быту
Рабство, и... я — Еврей и не считаю, что мой народ хоть чем-нибудь лучше,
иль дерьмовее прочих...
Я — Верю в Свободу. Когда-нибудь моя страна получит Свободу. Я Верю в
Равенство. Когда-нибудь мой народ Изберет своим Предводителем моего внука,
иль правнука не за то, что он — Бенкендорф, иль — Природный Хозяин, но за
то, что он — просто лучше других... И я Верю в Братство. Я Верю, что
наступит тот день, когда мои латыши, эстонцы и финны примирятся с литовцами
и поляками и ежели и будут против кого, - так против Империи, коя всех их в
равной степени угнетает.
Но в то же время я — против Гильотины на площади. Я против того, что
невинных баб и детей казнят лишь за то, что они — богаче и родовитей, чем
прочие. Я — против бунтовщика Дантона, упыря Робеспьера и даже - Наполеона
— дар полководца не основание для пресечений десятков династий в крохотных
княжествах... Я — против Хама, затеявшего погромы по всей Германии, якобы
"против жидов", а на деле — чтобы всласть пограбить, да — понасиловать...
И я Хочу, чтобы настал тот День, когда со словом "Свобода" не связывали
бы слово "Террор", "Равенство" не означало бы — "Детоубийство", а за
"Братством" не стояла бы — "Гильотина"...
И пока сей день не настал, я готов пытать и убивать того самого Хама,
ибо он не сумеет ничего понять — кроме Стали и Пытки. Ибо даже маленького
ребенка надо Пороть, чтоб он стал нормальным членом нашего Общества. А вот
ежели не Пороть, то и вырастают Мараты с Дантонами..."
"Ученый" долго сидел и смотрел на меня. А еще на меня смотрела моя
Маргит и я знал, что мы будем жить с нею — долго и счастливо, ибо --
Счастье, когда жена тебя понимает...
Затем "почти что казненный" медленно встал из-за стола и, чуток
запинаясь, спросил:
- "Куда вы пошлете меня? Где я Должен Учить?"
- "Сначала — в Тобольск. Осмотритесь там, оглядитесь... Народ там
простой и хороший.
Аристократов-помещиков почти что и нет... Поэтому Ваша Проповедь падет
на добрую почву...
Осмотритесь, а там — может быть лучше начать и где-нибудь в ином
городе — подальше от тамошнего генерал-губернатора. Чтоб не писали доносов,
да всяких кляуз...
Каждый месяц к вам приедут мои егеря. Привезут жалованье, деньги для
тех, кого вы примете на работу, учебники, прочее... Не стесняйтесь, -
требуйте у меня, чем смогу — помогу.
От Вас же требуется - вывести "паству" из политического, да
экономического младенчества в коем она счастливо пребывает. Чем быстрее
"Русь" откроет глаза, тем раньше получит Свободу и моя Родина. Да, и --
еще...
Вас я нигде не задерживаю. Но помните, - ежели вы заедете западней
Екатеринбурга — вас могут узнать и тогда по гроб жизни не отмоетесь от
звания "Провокатор"..."
Прошло много лет. Мой "Ученый" изменил свои имя и внешность и стал
одним из "Отцов Основателей" Горного Училища в Томске. Потом на него
"повалили" доносы и я принужден был открыто выказать ему мое
покровительство. Недруги мои стали копать и — вдруг выяснилось...
Скандал был, конечно же, страшный. Единственное, что меня тут спасло,
было поведение Николая. Государь, как обычно, не стал вникать в науки
"противоестественные", а лишь спросил:
- "Хорошо ли он учит? Что дельного из того?!"
Ему отвечали, что от "Ученого" выходят прекраснейшие инженеры и "горных
дел мастера". Государь только хмыкнул и решительно повелел:
- "Пока сей якобинец несет пользу Империи — не смейте тронуть его хоть
бы пальцем! А всяческие новомодные завихрения... Это встречается у молодых.
Навроде триппера. Повзрослеют и само - отойдет!"
После этого он повернулся ко мне и, полушутливо погрозив пальцем,
предупредил:
- "Тебя, кстати, сие тоже касается. Спасти от казни вражеского
шпиона... У меня нету слов. Скажи спасибо, что он — несет пользу нашей
Империи!"
Кто-то из слушателей только охнул от таких слов. Но... Государь думает,
что у молодых инженеров "сие пройдет". Разве я сторож брату моему?
Но вернусь к моему рассказу. Самой странной историей из всех тех, что
приключились этой зимой в Дерптском Университете стал день рождения Маргит.
Но — по порядку...
Все, что мы сделали в Университете стало продолжением наших работ.
Оптические прицелы — закономерное развитие работ группы Гадолина,
тугоплавкие сплавы — работа, начатая Вольфрамом, хлорные пороха — тоже
наши методики...
Самым же "неочевидным" открытием стало получение "сухого
капсюля-детонатора". Объясню.
Бертолле создал "гремучую ртуть". При малейшем ударе по сей диковине
происходит маленький взрыв. Этот взрыв поджигает порцию пороха — гремит
выстрел. Все отлично, кроме одного "но"...
Гремучая ртуть боится воды. Малейшая сырость в воздухе и "ртуть"
"плывет", насыщаясь водой, а патрон "сыреет" от этого.
Не будь сего феномена, "унитарный патрон" возник бы много раньше во
Франции, но...
Как можно предохранить "гремучую ртуть" от воды? На ум приходит два
способа: "наклепать" металл, иль — покрасить. Но "ртуть" "вытягивает" на
себя влагу из масел и сыреет только от этого! И потом - ртуть боится ударов,
и любой металл дает "основной окисел" при взаимодействии с кислородом.
Окисел вступает в реакцию с ртутью, и та — химически разлагается...
Французы долгие годы ломали голову надо всем этим, ничего не придумали
и создали "разборный патрон". Основу его составляла картонная гильза со
вкладывающимся в нее листком меди с гремучею ртутью. Во все это засыпали
пороховой заряд и зажимали фузейную пулю...
Возникшая фузея била на восемьсот шагов и сие стало верхом технической
мысли всего якобинства. Но...
Использовались такие фузеи только в пустынной, да высокогорной Испании,
где "составной капсюль" мог выдержать, не отсырев, чуть ли не - месяц! Но
вообразите сей капсюль в болотистой, да дождливой Ливонии. Опытный образец
сохранял способности к взрыву не более трех часов! Вот что такое --
промозглая слякоть. Такой капсюль был нам не нужен.
Мы повторили весь тот путь неудачных проб и ошибок, коий до нас
проделали якобинцы. Ноль. Ничего. И вот тогда...
В моем ведении была секретная группа. Как я уже доложил, в свое время
выяснилось, что некие окислы фосфора в условиях малого окисления обращаются
в страшный яд. Дело сие не "кануло в Лету", но после долгих проб и ошибок
пришли к выводу, что фосфор — слишком летуч и не успевает создать
"летальную концентрацию" отравляющего вещества. (Не берем случай — узких
ущелий, да — подземелия крепостей.)
Поэтому мы перешли к аналогу фосфора — мышьяку.
В отличие он гидрида фосфора, иль — фосфина, гидрид мышьяка, иль --
арсин, медленней окислялся природным воздухом и дольше сохранял "отравляющий
потенциал". В отличие от фосфора, коий при нормальных условиях образует
окисел "пять" (коий не обнаруживает отравляющих свойств), мышьяк
преимущественно дает окисел "три", коий и поражает жертву. (Потом уже в
организме происходит "доокисление" мышьяка, кое и приносит летальный эффект,
а фосфору некуда — "доокисливаться" он и так уже целиком весь
"окисленный"!)
Но и это не все. Дальнейшее изучение натолкнуло на мысль, что стоит
заменить не только фосфор на его аналог — мышьяк, но и кислород на его
аналог — серу. Образующийся сульфид мышьяка, иль верней — сульфарсенат...
Но здесь я умолкаю, ибо сие — военная тайна.
Опыты на кроликах, и на овцах приводили к тому, что несчастные животные
покрывались ужасными язвами, слепли и разве что не — разлагались у нас на
глазах! Из соображений гуманности, мы не решились испробовать все это на
русских рабах, а пленные поляки и остальные католики появились для опытов
лишь к ноябрю 1812 года.
Первые же испытания "приближенные к боевым" дали жуткий эффект и мы
"рекомендовали применение соединений серы и мышьяка в военных условиях". (С
одной оговоркой, - "войскам не советовалось входить в зону сих поражений".)
К счастию, - дело до этого не дошло. Примененье подобных средств
осуществимо лишь при "позиционной войне" с противником, но с начала 1813
года фронт непрерывно откатывался во Францию и условий для применений
отравляющих газов так и не появилось. К тому же — летом 1813 года союзники
заключили альянс, одним из условий коего стала договоренность о
"международном суде" над военными преступлениями.
Примененье "отравляющих средств" подпало под статьи договора и работы
над сульфидами мышьяка были свернуты.
Впоследствии, немецкие ученые, покинувши Дерпт, доложили новым --
прусским и английским хозяевам суть сих открытий и ныне сии соединения
"внимательно изучаются".
На занятиях в Академии Генерального Штаба я на днях имел Честь
доложить:
"...Вопрос возникновения боевых отравляющих средств в газовом, иль
жидко-капельном виде — уже решен и нужно лишь политическое безумие одной из
трех-четырех развитых стран, чтобы их применить.
Страна, первой применившей сие оружие Апокалипсиса, заслуживает того,
чтоб быть стертой с политической карты! Мы обладаем этим оружием, но — не
желаем и не приступим к его применению первыми.
Поэтому, - на сегодняшний день нашей главной задачей представляется
разработка механических и химических средств по предотвращению подобного
поражения..."
Так говорю я сейчас, а той зимой — мы разрабатывали это оружие и
многие из моих людей стали потом Академиками за его разработку. Так вот, -
там возник один забавный момент...
Главная проблема с любым отравляющим веществом состоит в том, - как его
обезвредить. По сей день препятствием (кроме нравственных) к применению
отравляющих средств считается то, что непонятно — как потом занимать
"отравленные территории"?
В условиях разработки мы столкнулись с той же проблемой, - неизвестно
получится ль у нас яд, но то что опытные образцы опасны для жизни --
сомнений не вызывало.
Как я уже говорил, - зима в том году получилась суровой и проточная
вода из реки в "холодильниках", кои улавливали всю эту гадость, принялась
замерзать...
(Дерптские "холодильники" - особый объект. Матушка строила их в момент
закладки фундамента "новых зданий" Университета и поэтому у нас в Дерпте
создается самый "глубокий вакуум" из известных: холодильники представляют из
себя набор бронзовых труб, заложенных на большой глубине, - причем
"питаются" они непосредственно из реки! Туда же — в реку идет и
вмонтированный непосредственно в холодильники — водоструйный насос, коий и
создает нужный вакуум.
Большинство Дерптских открытий обязано "рождением" именно вакууму и
фантастической степени очистки исходных материалов, коей мы добиваемся в
"бескислородной среде". Мы даже идем на то, что ставим везде прокладки из
чистого каучука, хоть это и стоит бешеных денег, но — "вакуум" "окупает"
все эти траты!
Такие успехи — не прошли незамечены. В Англии новые оксфордские
корпуса проектируются со "встроенными в них холодильниками", - то же самое
делают немцы и в Бремене. Пройдет пару лет и мы утратим наш перевес на
"сверхчистые материалы", а у "противника" можно ждать "научный прорыв", - но
сие, пожалуй, и к лучшему... Сей процесс — Постижение Мира и угоден Господу
Нашему.)
Ежели замерзание основных труб "лечится" постоянным их прогреванием,
трубы, обслуживающие группу ядов, не могли нагреваться. Мы не могли
позволить себе, чтоб хоть "понюшка" сей гадости вырвалась в атмосферу...
В прежние зимы работы по ядам приостанавливались, но за полгода перед
войной — мы не позволили себе такой роскоши.
По моему приказу — в холодильники стала закачиваться морская вода, а
верней, - даже еще более охлажденный "крепкий рассол", коий не замерзал даже
в лютый мороз. Через месяц сей практики — основной холодильник в группе
ядов вышел из строя...
Я готов был рвать на себе волосы от отчаяния, - я своими собственными
руками загубил один из основных холодильников. Никто не мог понять, - что
происходит: все боялись притронуться к "ядовитой трубе", а она — по
каким-то причинам перестала "сосать вакуум".
Потом уже — все говорили, что я — безумец. Человек моего положения и
происхождения не должен был так рисковать. Но я, в отличие от других --
понимал, что мы делаем в группе ядов, и считал, что смогу отравиться в
меньшей степени, нежели прочие. Да и какой бы я был руководитель над моими
людьми, ежли б послал их на верную смерть, а сам — не подвергся опасности?
В урочный час я надел маску с толченым углем и пропитанную мочевиной
(да, — ежели вас не стошнит, то — моею же собственною мочой!) и вместе с
двумя помощниками, знающими толк в мышьяке, полез в подвал разбирать
"заворот" холодильника. (Проверки щупом показывали, что именно тут была
"пробка".)
Каменщики разобрали к этому времени участок стены и даже сняли "внешнюю
рубашку" у "холодильника". При виде нашего приближения, они сразу же
ретировались, оставив свои яркие фонари на всех стенах...
Я прочел молитву. Как будущий реббе, "простил" все грехи двум товарищам
и... Мы стали резать "внутреннюю трубу".
Когда мы прорезали бронзовую стенку нашего холодильника — мы так и
ахнули, от открывшейся красоты — чистый мышьяк собрался кристаллами
фантастической красоты на стенках трубы и сверкал, и переливался всеми
оттенками радуги...
Вообразите себе, - мы три часа сряду — кололи всю эту кристаллическую
благодать, и наш инструмент только зубрился, отскакивая от прекрасных
кристаллов! Мы поливали кристаллы кислотами и щелочами, грели и охлаждали
их, но — все было втуне. Прекрасные друзы чернели, таяли под огнем, но не
счищались...
Наконец, мы "победили" проклятый мышьяк, заварили трубу холодильника и
выбрались из подвала наружу. (Победу нам принесло нагревание мышьяка с
последующей обработкой растворами щелоков...)
Первый же глоток свежего воздуха сбил меня с ног, все поплыло у меня в
голове и я рухнул в обморок...
Не знаю, - сколько я в этот день вдохнул окислов мышьяка... Шимон
Боткин на сей счет думает, что я с измальства возился со всякою гадостью и
поэтому мой организм "привык" ко всем этим ядам. К тому ж - я был крупнее и
тяжелей моих двух помощников и мне требовалась большая концентрация яда,
чтоб умереть. (Один из двоих, поболев с два месяца — помер, второй же --
стал инвалидом и умер от мышьякового отравления через пару лет.)
Как бы там ни было, - мои кишки, печень и почки по сей день страдают от
последствий сего отравления и я пуще прежнего слежу за едой. Кстати, - одним
из самых "пользительных средств" зарекомендовало себя рижское пиво — Боткин
велел пить его не меньше трех литров в день, чтоб яд быстрей выходил из меня
и сие, на мой взгляд, меня отчасти спасло. Мои товарищи по несчастью не
имели "армейской закваски" на сей счет и последствия отравления для них
сказались много хуже.
По сей день я почитаю обыденным "принять" перед сном две-три кружечки
темного рижского и по сей день — пока жив. А вот они...
Ежели вы не знали того, - мышьяк "выходит" из организма долгие годы и
по сей день в моих выделениях столько же мышьяка — как и в свежих трупах
при экспертизе на отравления.
Мой случай включен во все медицинские антологии, как пример чудовищной
"толерантности" к столь страшному яду...
Я же вижу в сием — Божью Волю, с Наследственностью.
Мои мать, дед и прадед "баловались" с разными ядами и на мой взгляд --
я с первого дня моей жизни мог перенести большие дозы, чем все мои
сверстники. А мои несчастные братья и сестры, не имеющие подобного дара --
умерли во чреве моей милой матушки. В дни ее студенческих опытов... "Лютый
северный ветер выдул из обычных людей — древних викингов".
"Баловство с ядами" моей матушки — спасло меня в этот раз. Может быть,
оно же дало мне излечение и от опиумной зависимости... Все, что Господь ни
сделает — все к лучшему!
Как бы там ни было, - я на десять дней оказался прикован к постели, а у
моего ложа дежурила Маргит. Она поила меня пивом и молоком и кормила
взбитыми яйцами. Кормила и плакала, - "В кого ты такой уродился?" "Зачем
тебе больше всех надо?!"
Я никогда не мог ответить на сей вопрос. Правда, и Маргит перестала его
задавать — в дни Войны, чудовищного Наводнения, иль моей глупой Выходки
против Турок Маргит только вздыхала, сидела возле моего ложа, да — держа
меня за руку, молила Господа, чтоб он и на сей раз пощадил ее "бестолкового
идиота"...
Я знаю — она гордится мной после этого. Девочки мои растут при
сознании, что их отец — чем бы ни пришлось ему заниматься, любим их
матушкой и — всегда ею оправдан. А что еще нужно для Семейного Счастья?
Так вот, - пока я лежал, да метался в бреду, мне не давала покоя
странная мысль: чем разрушить кристалл мышьяка? Почему-то сие для меня --
было мучительно важно. Я понимал, что мы его уничтожили, мы "расчистили"
трубу холодильника, но...
Что-то не давало мне спать. Когда я приходил в себя, я вызывал к
постели ученых и мы обсуждали — как образуются эти кристаллы, почему их не
было раньше и...
Сие выглядит странно, но ни один из моих собеседников не пришел к
открытию, лежавшему на поверхности... Возможно, — им не пришло в голову
"совместить" несколько совершенно разных проблем. А вот мне...
Однажды, когда отравление чуток отступило, а я, наконец, смог нормально
заснуть, мне приснилось, - как мельчайшие частички металлического мышьяка
взлетают "не тая" из "родительской колбы", летят по страшным черным изгибам
бесконечного холодильника... Им становится страшно, невыносимо холодно и
они, как сверкающие большие снежинки, ложатся на что-то сине-зеленое.
Я сам — большая снежинка и мне — тоже холодно. И прочие хладные
кристаллические тельца ложатся поверх меня и мне не в силах выбраться! Они
ложатся на меня гигантскою массой и мне нечем дышать... Я хриплю, мне не
хватает воздуха... Воздуха... Кислород, дайте мне кислород!
Меня разбудила из этого кошмара Маргит. Она, страшно напуганная,
растолкала меня и, тряся, да растирая мне щеки, с ужасом стала спрашивать:
- "Что с тобой? Тебе нечем дышать?! Почему ты кричишь — "кислород"?!
Что с тобой?!"
Я, еще до конца не придя в себя, простонал:
- "Я вообразил себя молекулой мышьяка... Мне не хватило воздуха. Я..."
Я толчком сел в своей собственной кровати. Я уставился в кромешную
тьму. Я спросил Маргит:
- "Где мои вещи? Мне нужно немедленно в лабораторию. Который час?"
На часах было шесть утра. За окном — кромешная зимняя ночь. Под
всхлипы и робкие протесты Маргит я быстро собрался и побежал в мою личную
лабораторию.
Там я стал собирать некоторое подобие нашего холодильника с охлаждением
"крепким рассолом" и снегом с солью. Я даже распахнул буквально все окна,
чтоб в комнате стало еще холодней! Затем... Затем в лабораторию повалили
ученые, кои с интересом стали наблюдать за моими манипуляциями.
Кто-то спросил:
- "Что с тобой?"
- "Есть идея. На холоду мышьяк испаряется, не переходя в жидкую фазу. Я
не знаю температуру, иль — условий подобного перехода, но мне кажется, что
это - так! И еще мне кажется, что в вакууме мышьяк в отсутствии кислорода
образует прочный кристалл, не растворимый известными растворителями. И ежели
его окислять, он дает не основной, но — кислотный окисел, коий не должен
взаимодействовать с гремучею ртутью!
Вообразите себе, - вакуумною возгонкой мы сможем создать пленку
металлического мышьяка, не дающего металлооксид! А это и есть — сухой
капсюль!"
Мои слова вызвали эффект разорвавшейся бомбы. Люди сгрудились вокруг
меня и моей, на глазах создающейся, установки. Наконец, я поместил медный
листок с гремучею ртутью в "переохлаждаемую" точку моего "холодильника" и на
наших глазах стала расти мышьяковая бляшка.
Дрожащими руками мы вынули первый листок из моего "самопального"
аппарата. Ребята изо всех сил попытались "отскрести" бляшку разными
скребками и щеточками. Потом полили бляшку водой. Наконец, ее поместили в
особую ступку и сбросили на нее дробинку свинца...
Грохнул маленький взрыв.
Когда утихли первые крики восторга и радости, кто-то, перебивая всех,
закричал:
- "В воздухе много углекислоты! Воды — недостаточно! Полейте ее
кислотой, черт побери!"
Под нарастающее общее возбуждение сделали второй образец. Обработали
его кислотой. Ступка, свинцовая дробь, - новый взрыв! Кто-то закричал:
- "Качать Сашу! Качать!" — а Маргит уцепилась за меня ручками и
кричала в ответ:
- "Да вы с ума все сошли! Он же — больной! Он весьма слаб!"
Но людей уже охватила какая-то эйфория. Новость разнеслась по всем
коридорам нашего Университета, все сбежались к моей лаборатории и в толпе
только и раздавалось, - "а щелоками пробовали?", "а что если — вместо
подложки использовать не медь?", "при какой температуре начинается быстрое
окисление?" и прочее, прочее, прочее...
Вы не поверите, - в комнате настежь были распахнуты окна, все стояли с
синими от мороза руками, да красными носами и никто не чувствовал холода!
Когда стало ясно, что мы "сделали сухой капсюль", всякая осмысленная
работа в Университете сама собой прекратилась. Все хором повалили в
столовую, где попросту — напились, как свиньи, и устроили массовое братанье
с "амикошонством".
Я не знаю, почему все произошло именно так, но по сей день — во всех
Академиях мира меня уважают прежде всего за "сублимацию мышьяка", да "сухой
капсюль". Они говорят, что у меня — "Божий дар", а сие не дар, но — бред
от отравления мышьяком... Вот так мне и удалось совершить мое самое главное
в жизни открытие.
Потом уже, когда все утомились, да расползлись по кельям, Маргит отвела
меня "к нам", уложила в постель (я был еще весьма слаб), и, забираясь под
одеяло ко мне под бочок, вдруг произнесла:
- "А я этот день совсем по-иному себе напридумала... Сегодня у меня --
день рождения. Сегодня — день нашей Свадьбы..."
Я оторопел. Жена моя, не желая ничем "затмить нашу Радость", не
решилась сказать о сием!
Я попытался обнять, "приласкать" ее, но Маргит только лишь захихикала и
назидательно произнесла:
- "Тоже мне — герой-любовник! Ты сперва выздоровей! Спи уж — горе
мое..."
Свадьбу мы сыграли через пару дней. Собрался полный Университет, да
приехали мои отец с матушкой.
Утром были испытания нового капсюля. Его поместили в самодельную медную
гильзу с зарядом пороха, а пуля в "стальной рубашке" (якобинское
изобретение) была в нее запрессована. На глазах моей матушки с десяток
"унитарных патронов" были высыпаны в чан с водой, там хорошенько "взболтаны"
и "размешаны", а потом — "в сыром виде" заряжены в расточенный по этому
случаю штуцер. Из десяти патронов нормально выстрелили восемь и лишь два
дали осечку, - да и то — по причине "отсырения пороха", но не дефекта
нашего капсюля!
Матушка прослезилась от этого, велела немедля "растачивать штуцера" под
новый патрон и заказала мастерским партию в миллион медных гильз!
После того счастливая матушка выдала всем сотрудникам Дерпта по сто
гульденов за "сей научный прорыв", а потом...
Потом — все ученые стояли вокруг нас с Маргит в церкви и мы шли вдоль
стены бокалов и рюмок, чокаясь со всеми по очереди. Женщины плакали,
приговаривая: "Золушка! Чистая Золушка!", - а мужики одобрительно кивали и
подмигивали мне, одобряя мой выбор.
У эмигрантов особый мир и, когда одна из их девушек "забирается столь
высоко", прочие сему весьма радуются и надеются, что и их жизнь изменится к
лучшему.
Весной доктора сообщили нам, что Маргит "в тягости"... Теперь я мог с
чистым сердцем идти на Войну. Род Бенкендорфов имел — законное продолжение.
Но прежде чем пойдет рассказ о Войне, надобно рассказать, - чем
кончилось дело с масонами-заговорщиками.
Дядя мой Аракчеев набирал своих сыщиков исключительно из татар. Дело
сие правильное, но татары его не знали основ конспирации и любой агент
абвера дал бы им сто очков форы...
Увы, я не мог "вбросить" толпу немецких евреев на улицы
Санкт-Петербурга и устроить там "скачки с препятствиями" за католиками, да
— евреями польскими. Меня б, мягко говоря, "неправильно поняли".
Татары же из военного ведомства знали самые азы сыска и жандармерии и,
несмотря на гору улик, не смогли "накопать" что-то существенное. Тогда мы
еще раз встретились с дядей и он сказал мне, что — сам он не сомневается в
"злодейских умыслах банды Сперанского", но... с тем, что у него есть на
руках, к Государю идти просто глупо.
Как я уже говорил, - мой кузен практиковал стиль правления
"канатоходца" и не желал склоняться ни в ту, ни — иную сторону.
К той поре Доротея родила нашу дочь — Эрику Шарлотту и все дома:
Бенкендорфов, Эйлеров и фон Шеллингов - собрались на крестины у нас в
Вассерфаллене.
Там-то — посреди семейного торжества я отозвал в сторону моего кузена
Сперанского и, указывая ему на дядю нашего Аракчеева, на ухо шепнул:
- "Бойся его! Знаешь, что он — злоумышляет против тебя?"
"Мишель" в первый миг хотел было обратить сие в шутку, но по
напрягшимся желвакам я приметил, что его не удивили сии слова. (Молодые
татары из Артиллеристского управления так топорно "вешали хвост", что все
масоны Санкт-Петербурга приметили сию слежку и...)
Сперанский долго смотрел мне в глаза, а потом чуть кивнул и предложил
знаком руки — уединиться в соседнюю комнату.
Там было темно и уютно, - на дворе трещал лютый мороз, а тут топился
камин и, благодаря его свету, я мог видеть все.
Миша помог мне сесть в кресло, затворил за мной дверь и теперь свет шел
лишь от язычков - будто жидкого пламени. Сам главный масон встал предо мной
и свет не попадал на его лицо, зато сам Сперанский легко видел меня.
Все сие — детские фокусы, но кузен мой почитал себя самым умным в
нашей семье, - поэтому-то он и усадил меня — будто бы на допрос. Я же — в
моей методике "по вербовке и получению сведений" указываю, что ТАК с
"объектом" не делают. (За вычетом "допросов с пристрастием", но сие --
епархия жандармерии. Разведчик же просто не смеет смотреть на лицо
"клиента", пряча от него собственные глаза. Это — психологически неприятно
и "объект" если не "закрывается", то — затаивает обиду на вас.)
Как бы там ни было — предложение "пошептаться" исходило не от меня и я
просто смотрел на огонь.
Я люблю смотреть на огонь. Сие — в основе иной методики, разработанной
мной: ежели вам предстоит в разговоре "скользкий момент", сосредоточьтесь на
чем-то приятном и душевном для вас. На вашем лице сама собой возникнет
улыбка, кою собеседник не преминет принять на свой счет. А дальше уж — как
пойдет...
Миша сам пожелал стать для меня черной тенью. Чем-то страшным и
возвышающимся предо мной, как перевернутый "игрек". Заняв сию позу, он сам
обратился из милого кузена в что-то страшное и абстрактное. Квинтэссенцию
Врага моей Родины.
Мы долго играли в молчанку, за вычетом того, что я смотрел на любимый
огонь и — втайне радовался, а Сперанский — в кромешную темноту и ему было
страшно. Одним светлым пятном во тьме для Сперанского был мой лик и с каждой
минутой, не сознавая того, он доверялся мне все больше и больше. Для меня ж
— на фоне живительного огня единственным темным пятном был Сперанский и
я...
Наконец он не выдержал и спросил:
- "Что ты знаешь об этом? Говори! Ты — мне брат!"
Я рассмеялся в ответ. (Сперанский полагал, что я пьян, а я только лишь
— полоскал горло водкой, да закапал в глаза матушкину "росу".) Я пьяно
погрозил кузену:
- "А он — дядя мне! И мне — лютеранину, ближе татарин — магометанец,
чем ты — поганый католик!"
Кузен "вспыхнул". Он зарычал, заворчал, как собака, у коей вырвали
кость, и выругался:
- "Мы с тобою — евреи прежде всего. Мы должны быть заодно. Я не
католик, я — просто масон. Вольный каменщик. Ежели тебе нужны
доказательства, что я — не католик..."
- "Ах, так ты — жид?! Тогда клянись Иеговой! Вон там лежит Тора
матушки — поклянись-ка на ней, что не передашь никому, что я тебе сейчас
расскажу! Иеговой клянись!"
Негодяй с радостью схватил Святое Писание и свершил Святотатство. Он
помянул Имя всуе и Клялся самым Святым в тот самый миг, когда и не думал
сдержать своей Клятвы.
С любой точки зрения руки мои стали развязаны и чисты. Я сказал
кузену-католику (еврею-католику, так - смешней):
- "Знаешь, Мишенька, а ведь ты — атеист... Атеист, черт тебя подери.
За сие — черти тебя будут жарить в аду. А может быть ты и — не масон? Тебе
сие — просто выгодно, а?
Знавал я двух деятелей, - оба были ревнителями чистоты Крови и Веры.
Фамилия одного была Израэлянц, а второго — Моссальский. А ты же — не
лучше!
У тебя ж ведь, - церковная фамилия — атеист! Предка твоего — Церковь
выкормила, выпестовала, а ты — Вольный Каменщик... Сука ты после этого..."
Кузен ударил меня по лицу. Хлестнул наотмашь, - так бьют пьяных, чтоб
они протрезвели. Я пьяненько захихикал в ответ, а кузен в сердцах крикнул:
- "Отец мой — Романов! Бабушка его нарочно подкинула, ибо не могла она
его от китайца родить! И воспитывали его на наши деньги, а не церковную
милостыню! Сам-то ты — кто?!"
- "Я?! Бенкендорф. Мать меня к дверям кирхи не подложила... Родила от
обычного мужика, да — не бросила! Не то что мать — китайчонка
Сперанского!"
Кузен завизжал, он чуть ли не кинулся на меня. Он... Он завопил в
ярости:
- "Я с тобой — по делу хотел! А ты?!"
- "А я и говорю с тобою по делу. Я — Бенкендорф. А ты — Сперанский.
Ежели меня "поскрести", - я — пират, да разбойник, а ты — без малого царь.
Диктатор Империи. Гроссмейстер... Все масоны за тобой — в одну дуду дудят.
Целая армия...
А нет ли, думает Государь, за всем этим Заговора? И зовет дядю нашего
(неродного, - заметь!) и говорит он ему, - а что ежели Китайчонок... Ты
проследи-ка чуток, а там — ежели что: хвать всех, да — в мешок!"
"Мишель" охнул. Оно будто "сдулся", как рыбий пузырь, из коего вышел
весь воздух. Царственный кузен наш — был еще тот хорек, - ради трона мог
вообразить себе и не этакое...
Сперанский поверил мне сразу и — от всей души.
Кузен заметался по комнате, стал материться и причитать... Наконец, он
отчаянно махнул мне "прощай" и пулей выскочил от меня. А я еще долго смотрел
на огонь, да смеялся при этом.
Видите ли... Я вдруг осознал, что милейший кузен и впрямь много раз
примерял в своих снах — Корону Российской Империи. А как же после этого --
Клятва Вольного Каменщика?!
Бедный, бедный Сперанский! Моссальский... Израэлянц...
Где-нибудь чрез неделю после этого мои люди доложили мне, что в
столичный порт прибыл груз — контрабанда оружия. Я дал знать о сием
Аракчееву, а уж его артиллеристы ежели и не понимали в политике, - за оружие
— уцепились.
Потом — прибыло судно с порохом. Аракчеев перепугался, что
масоны-католики злоумышляют неведомо что и... "до зубов" вооружил своих
сыщиков.
Масоны узнали об этом, сделали из того вывод, что татары готовятся на
все тяжкие (а пример с убиением Павла говорил, что татары мало того что
решительный, но и — готовый к политическому убийству народ) и стали
закупать оружие пачками.
Закупали они его чрез третьи руки, но ежели Англия с Пруссией стали нам
"сигнализировать" о сием, Франция, не желая "подставить" сторонников,
предпочла все это скрыть.
В итоге же получилось, что в столице возникла "устойчивая преступная
группа, имеющая неограниченные поставки оружия от якобинцев и ставящая своей
целью — физическое устранение Императора и всей царствующей семьи".
В конце концов, противники так себя запугали, что средь масонов
возникла "боевая группа", коя и решилась взорвать "Немецкую" Церковь в миг
Пасхальных торжеств 1812 года, когда туда прибудет сам Государь --
сопровождать свою вдовствующую Королеву-Мать на всенощную...
Мышеловка захлопнулась.
Прежде чем я продолжу о событиях того года, переброшу мостик от
прошлого в наши дни.
В 1830 году в Санкт-Петербург пришел пароход, на коем прибыли: мой сын
— Жорж Дантес (от Эмилии Дантес) и голландский посланник — барон Геккерн.
Они состояли меж собою "в любовной связи" (как сие следует из наблюдения
жандармерии), но природа сей связи была чуть иной, чем кое-кому хотелось бы
думать. Видите ли...
Сын мой был — вылитый Бенкендорф. Двухметровый гигант с голубыми
глазами (сие в роду Бенкендорфов и передалось через поколение, - мы с
Доротеей "стальноглазы" - сие у нас от фон Шеллингов), вьющимися волосами
цвета чистого льна, да всеми статями "Ливонского Жеребца" свел с ума женщин
обеих столиц.
То же самое произошло и с мужчинами — знатоками "мужской красоты".
Доложу по секрету, - когда мой сын впервые "представил себя" при дворе,
ядовитый барон Клейнмихель не преминул съязвить:
- "Господа, сие граф Бенкендорф — лет тридцать назад! Я слыхал, что
дамы пысали кипятком при одном виде "ливонского принца", но до сего дня
верил, что это — метафора. Но...
Похоже, что слухи имеют под собой почву! Мало того, - сей Феб-Аполлон
так прекрасен, что я верю всем рассказам про то, как наш граф в молодости
соблазнил самого персидского принца!"
Дамы из окружения "черных баронов" гадливо подхихикнули сим словам, а
любезные мне "серые" дамы вспыхнули, и невольно ступив назад — как будто
закрыли меня единой стеной. Один из моих "серых баронов" — юный фон Клодт,
положив руку на эфес своей шпаги, коротко произнес:
- "Сие — оскорбление! Потрудитесь-ка объясниться. Или.."
Клейнмихель сразу же стушевался (сие встречается за "чистопородными" --
"черными" немцами, - в прямой драке они вечно пасуют пред "немцами-латышами"
— иль немцами "серыми") и за него отвечал его друг — фон Адлерберг:
- "Валли неточно выразился! Никто и не хотел намекать, что хоть
кто-нибудь из "Жеребцов" хоть на миг выказал себя в чем-то — "Кобылой".
Персидский Наследник в сиих делах был "известною женщиной" и даже с
секретарем жил, как — официальная жена с мужем.
Валли хотел лишь сказать, что мужские достоинства дома фон Бенкендорфов
таковы, что мужчины известных наклонностей готовы им соответствовать. Как
женщины — разумеется!"
Извинения были приняты, а фон Адлерберг в сотый раз выказал себя главою
всей "черной партии". Фон Клодт с фон Клейнмихелем совершили ритуальный
"офицерский полупоклон" (не предполагающий уважение к собеседнику),
одновременно щелкнули каблуками и выпустили шпаги из рук — инцидент был
исчерпан. (На их уровне — разумеется.)
В реальности ж — "в бой пошла тяжелая артиллерия".
Фон Адлерберг, чуть жмурясь и усмехаясь, как кот, глядящий на солнышко,
сделал шаг чуть вперед — к Государю, коий стоял меж двумя частями вроде бы
единой "немецкой" партии точно посередине, и задумчиво произнес:
- "Я понимаю фон Геккерна — лаком кусок! В сто раз лучше прежнего
любовника сей старой шлюхи! С ним, говорят, переспали — чуть ли не все
секретари голландского Министерства Иностранных дел... А старая шлюха
мужского пола столь же не красит любовника, как... и худшее преступление.
Ваше Величество, - что подумает мир, ежели пойдет разговор — ваш
племянник живет на содержании мужчины любовника, - пусть даже любовник и
исполняет женскую роль?!"
Государь нахмурился, насупился и неодобрительно посмотрел на меня --
его не взволновали вести о том, что мой сын еженощно исполняет "супружеский
долг" по отношению к другому мужчине, но — идея о "содержании" его
покоробила.
Тогда сестра моя Доротея, чуть кашлянув, объявила:
- "Все сие — так, но... Не наш племянник живет за чужой счет, но --
ровно наоборот.
Мальчику — восемнадцать. Пора ему получать имя в обществе, а кто такой
— Жорж Дантес? Пфуй. Пустота. Ничего.
Зато барон фон Геккерн — полный банкрот. Растратил весь капитал на
своих малолетних любовников... И он — бездетен.
Вообразите ж себе, Ваше Величество, что через некий срок барон усыновит
моего племянника и тот станет — полноправный барон Карл фон Геккерн. Барона
фон Геккерна вы готовы принять в свою свиту, иль вам по душе более --
лягушатник Дантес?!
Но все имеет какую-то цену...
Барон за сие будущее усыновление спросил денег и — супружескую
постель. Я, будучи во Франции, согласилась, при условии, что об этом не
будет знать мой племянник...
Его связь с бароном — его собственный Выбор, но насколько мне ясно --
сие нисколько не умаляет его Честь и Достоинство. Пока деньги от нас --
Честь мальчика вне подозрений!"
Государь внимательно выслушал мою сестру Доротею, задумался, а потом
задумчиво произнес:
- "Мы живем по нормам сословной Монархии. Я принимаю то, что дети
наиболее близких и родных мне людей могут появиться на свет не в той
кровати, коей они несомненно заслуживают. Я принимаю подобные усыновления,
ибо сие — Восстановление Божественной Справедливости и Сословного Права. Я
принимаю — деньги за подобное усыновление, ежели дворянством своим торгуют
не мои подданные.
Но... Связь мужчины с мужчиной... М-да... Я знаю, что многие из
наиболее верных и близких мне... Но до конца "переварить" сие...
Сделаем так. Ежели Жорж Дантес докажет Право свое стать бароном фон
Геккерном, я приму его, как родного племянника, и возвышу в соответствии с
тем, что должно быть моему племяннику. Но до тех пор, - сие Жорж Дантес.
Безродный якобинец и лягушатник Дантес... Такова моя Воля!"
В том году началось Восстание в Польше. Сын мой сразу же пошел
добровольцем в чине вольноопределяющегося и на первых порах был зачислен в
драгунский полк. Это было самое большее, что я мог сделать — хорошо хоть
"незаконного" не заслали (по негласному обыкновенью) в гусары, - это было бы
просто ужасно: гусары почитаются самыми "отбросами высшего общества".
К счастию — в первые ж дни Войны случилась Первая битва при Модлине и
мальчик мой в миг гибели командира принял командование на себя и управлял
целой ротой в несчастном для нас сражении до конца. При сием он был дважды
ранен, но не отошел и даже организовал грамотный арьергард, когда пришел
приказ отступать.
При разборе этого боя старшие командиры в один голос произнесли свой
вердикт: "Мальчик — вылитый Бенкендорф. "Никакой" в смысле стратегии с
тактикой, но — необычайно смел и отважен и нижние чины инстинктивно
слушаются его. Равно как слушались — отца его, деда и прадеда. Сие в Крови
фон Бенкендорфов. Равно как и — отсутствие полководческих качеств".
Командующий нашей армии — мой друг Ваня Дибич так охарактеризовал сына
моего Государю:
"Карл весь в батюшку — природный комбат, - солдаты за него и в огонь,
и в воду, и хоть на рога к черту! Но — упаси Бог от команды над хотя бы
полком, - те, до кого он не в состоянии докричаться — обращаются в стало
ослов, да — баранов.
Ежели вы изволите сделать его генералом, надо бы сыскать что-нибудь --
навроде того, кем был его батюшка. Спецбатальон по особым заданиям,
разведкоманду для глубоких рейдов по вражьему тылу — что-нибудь этакое.
Как офицер же он - безупречен".
Брат мой прочел сие донесение, расплылся в улыбке (Nicola сам в
сущности — идеальный комбат, но — никакой полководец: сие — в Крови
Бенкендорфов) и объявил:
- "Доставьте ко мне моего племянника. Я хочу его видеть. Я хочу его
видеть моим адъютантом в моей кавалергардии!"
За день до того, как сын мой стал кавалергардом, барон усыновил его и в
свиту попал не безродный Дантес, но — потомственный барон фон Геккерн...
Прошли годы. В 1837 году сыну моему пришлось оставить Империю (я ниже
объясню — почему) и он вернулся во Францию.
Так как теперь он стал полноправным членом нашего дома, для него
раскрылся кошелек всей нашей семьи и у него сразу же появилось много друзей.
Как я уже говорил, в дни моей "командировки" во Францию, я близко
сошелся с "корсой" Бонапартов и сия приязнь перешла и на Карла. Не прошло и
полгода, как сын мой стал "теневым министром финансов" в свите претендента
на французский престол — Наполеона Людовика Бонапарта и главным его
кредитором. (А сие — в Крови дома фон Шеллингов!)
В среде бонапартистов подвизался и никому не известный тогда романист
Александр Дюма — сын наполеоновского генерала Дюма. История сына моего
оказала возбудительное влияние на фантазию романиста и вскоре он написал
пухлый роман под названием "Граф Монте-Кристо".
В романе сием — безвестный юноша Эдмон Дантес по ложному обвинению
томится в угрюмой тюрьме, а затем — внезапно возвращается в свете Славы и
денег, чтобы отмстить всем обидчикам...
Что характерно, - во Франции по сей день никто и не ведает, что
подлинное имя блестящего барона фон Геккерн — Жорж Дантес и что ему в
молодости довелось "познать — почем фунт лиха".
Сыну моему роман пришелся по вкусу, порадовал он и его жену --
урожденную Гончарову. Граф Монте-Кристо привез с собой восхитительную
красавицу "из восточных краев" - сие и есть красавица Гончарова, - недаром
что ее родная сестра стала — "Первой Красавицей Российской Империи"!
Идея же, что блага пришли чрез умудренного опытом "старца Фера" — тем
более польстила моему мальчику, ибо в старце сием он углядел мой портрет. (Я
уже стал Гроссмейстером "Amis Reunis" и ежели вы задумаетесь над именем
аббата из "Графа де Монте-Кристо", вы уловите явную связь.)
Сын мой раскрыл свой кошелек, все прежние романы Дюма были переизданы
многотысячными тиражами и прежде безвестный автор тех же "Трех мушкетеров" в
одно прекрасное утро проснулся богатым и знаменитым, как Крез.
Дружба сия зашла далеко, - сын мой, как истинный Меценат, приблизил к
себе романиста, тот "поделился своим отблеском Славы" и они стали жить "рука
об руку" — "Писатель-Творец" и его "Благосклонный Издатель".
За частыми посиделками "за рюмкой чая" сын мой стал много болтать,
пересказывая все то, что я ему рассказал за время наших общений в дни жизни
в Империи. И...
Вообразите себе, - что вынес из всего этого жалкий писака! На его вкус
выходило, что в крупнейшей, богатейшей и могущественнейшей из Империй нашего
времени на престоле творилось — черт знает что!
"Рижская ведьма" — самая богатая женщина мира — безжалостная
правительница и отравительница, кою все зовут не иначе как — "паучихой". (В
набросках Дюма против имени моей матушки стоит — "Екатерина Медичи". "Яд
Медичи".)
Сын ее — профессиональный шпион, убийца и провокатор (так записано в
набросках Дюма к "Королеве Марго"). Мало того, - он необычайно красив,
обладает воинскими талантами и мужчины бросаются в объятья его быстрее, чем
— женщины. (В набросках против имени моего — "Генрих д'Анжу — Генрих
III". "Миньоны Генриха". "Профессиональные убийцы — шут Шико".)
Дочь - ... (Я не могу привести, что написал сей хам про мою сестру
Доротею. Против имени ее стоит просто — "Марго".)
Племянник и родственник — блестящий, но увы - недалекий Генрих де Гиз,
- претендент на престол. (Намек на самого Nicola, - де Гиз в трактовке Дюма
мягко говоря — "ограничен".)
Другой племяш — слабый и безвольный, несчастный Карл. (В набросках --
"бывший русский царь Александр в сущности был хорош, но — чудовищно слаб, -
этим пользовались".)
Еще один — весьма популярный и умный, но крайне неудачливый — адмирал
Колиньи. (В набросках — "Не получается Колиньи — не понимаю, - почему
Сперанскому сопутствовала неудача. Возможно - как и Колиньи, - хронический
неудачник".)
Наконец, - распутный и беспечный Генрих Бурбон. ("Константин Романов
нравится мне. Ему чудом удалось избежать смерти в Пасху 1812 года, так же --
как и Бурбону в ночь Святого Варфоломея. Потом до него-таки добралась эта
братия, но...")
Вообразите же, что в один прекрасный день на прилавках появляется
"Королева Марго" (якобы написанная по мемуарам маркиза Брантома), да еще с
такими подробностями, что все сразу же понимают — о ком все это написано!
Скандал случился чудовищный, сын мой публично рассорился с
бумагомаракой, сестра в сердцах сказала при всех:
- "Господи, что ж нам не везет так с этими неграми?! Батюшка твой
пригрел, приласкал одного — так тот ему в душу напакостил, теперь — ты...
Чертово семя сии черномазые..."
(Ежели вы не знали, дед Александра Дюма — чистокровный арап, равно как
и — дед Пушкина.)
Сын мой запретил всем своим типографиям публиковать хоть что-нибудь из
Дюма и уж тем более — что-то платить. Пока у романиста сего денег - горы,
но он привык жить на широкую ногу, а новых поступлений нет и — не будет.
(Прочие книгоиздатели научены горьким опытом — лучше не перечить в деньгах
дому фон Шеллингов!) Правда, он этого пока что — не осознал...
Но вернусь к главной теме. В мемуарах Брантома, коими вдохновлялся
Дюма, восстанавливая последние дни династии Валуа, отсутствует сцена
принятий решения по Варфоломеевской ночи. (Сам Брантом ее, конечно, не видел
и не решился "оскорбить слухом" клан Медичи, — на трон взошла п...
