Александр Башкуев. Призванье варяга (von Benckendorff) ч.3,4
страница №2
...сторически, что "волжане" давно потеряли "природныхвождей". Те из татарских вельмож, что пошли в услужение к русским, получали
удел в сердце России — вдали от волжских степей. И русская природа вкупе с
"местничеством" быстро превращали таких в "русских магометанцев". Таким
путем изменились Шереметьевы, Гагарины, или — Бутурлины. (Имена ж
непокорных уже неизвестны...)
Крым же присоединился у нас на глазах. При том надобно помнить, что в
самом Ханстве, кроме "бешеных", всегда была сильна партия, имевшая интересы
в России. (Самые заметные среди них — Кутузовы, да Юсуповы.)
К середине прошлого века подобные "умеренные" крымчаки были принуждены
"бешеными" переехать в Россию. По Вере своей они не могли, да и не хотели
"мешаться с неверными" и быстро переженились на "волжской" знати, дав
"молодую" татарскую партию.
При массовом изгнаньи "поляков", да "немцев" и неспособности русских к
осмысленным действиям, "татарская партия" выдвинула "из себя" — Кутайсова,
Аракчеева, Кутузова и князя Юсупова. К тому ж у татар весьма развито
"кровное чувство", так что во Власть вслед за "молодой" (крымскою)
генерацией татарских политиков, вернулись и "старые" — волжские:
Шереметьевы, Гагарины и Бутурлины. "Победа" была оглушительной — вплоть до
"воцарения" фрейлины Гагариной в монаршей постели.
Самые дальновидные из "татар" сразу же осознали свою главную слабость:
татарская партия существовала лишь на одних "родственных чувствах" без
реальной экономической базы для этого. И гибель суворовской армии в Альпах
привела "татар" к катастрофе. Ради спасения сына (Наследника Константина)
Павел пошел на сепаратный мир с якобинцами и уплату чудовищной контрибуции.
Мало того, - французы принудили Павла "прогнать со двора всех, кто
подстрекал к войне с Францией".
Вообразите картину: все "немцы" в Риге, "поляки" озлоблены на монарха
за запрет на кредиты, русским всегда было плевать — кто ими правит, а тут
— пошли гонения на "татар". Тот же Кутузов отстранен от команды войсками и
назначен Комендантом Михайловского, Кутайсов в немилости, Князь Гагарин под
домашним арестом, Бутурлин арестован и в крепости, даже Юсупову с
Шереметьевым запрещено появляться в столице...
Соломинкой же, "сломавшей спину верблюду" стала "отставка Гагариной".
Ее сменила Нелидова с объяснением, характерным для Павла: "Государь не
желает знаться с роднею подследственных!"
(Нате вам — три года спал, разрушил девичью Честь несомненно и вдруг
— "родня подследственных"! Да и ладно бы — если б вор, иль убийца, а тут
— всем же ясно, что — выслуживается пред якобинцами!!)
Ну, татары — народ не слишком цивилизованный, в отличие от "поляков",
да "немцев" они сего так не оставили. Сами, конечно, не убивали — не хотели
мараться, но руку свою "чуток приложили".
Кутузов-младший рассказывал мне о том так:
- "Сие — дело Крови. Нельзя с нашими бабами вот — просто так... Нет,
я понимаю - Государь Император и все дела...
Но есть же приличия, - надоела, так расстаньтесь по-доброму,
по-хорошему! А тут - ни отцу "извини", ни ей — "до свидания"! Девка была,
как оплеванная!
Я, конечно, не знаю — как у вас, - немцев, но мы такого стерпеть не
могли. Ежели б мы утерлись, так на другой день у любой нашей бабы всякая
слизь за пазухой руки обтерла! Ты же знаешь все это хамье...
Да — цареубийство. Но назови мне хоть случай, чтоб с татарской девицей
с тех пор хоть кто-нибудь поступил бы нечестно. То-то. Есть вещи, которые не
надо спускать даже самому Императору!"
Вот такая вот исповедь. Я уже доложил, что убийство Павла было во
многом — деянием уголовным, направленным на то — чтобы скрыть расхищение
государственных средств. Но... Есть и такая вот — сторона медали. За мою
жандармскую практику я осознал, что у "громких смертей" не бывает конкретной
причины. Тут всегда все так намешано.
Видите ли, - воры и расхитители обычно не убивают. Кишка тонка. А вот
за Кровь убивают легко. Я, к примеру, легко убью за обиду "сестры по Крови".
(Если в обиде была замешана Кровь, разумеется.) И я знаю таких же, как — я.
Другое дело, что я — не ворую. Я — не приучен. И вообще, - сама суть
воровства и суть "Крови" настолько разнятся, что редко сходятся.
Поэтому "Громкая смерть" обычно — итог многих причин: кому-то нужно
было скрыть свое воровство, другому — отмстить за Обиду, оба встретились и
— нашли общий язык...
Но я — отвлекся.
Именно в годы Правления Павла в Дерпте открыли нитрат-нитритный
процесс. Иль — Процесс "Презервации". (А во Франции — консервирование
продуктов высокими температурами.) Вместе эти два метода привели к
промышленному копчению окороков, да колбас.
И "Татары" почуяли в том свое будущее. С года смерти Императора Павла в
Тамбове с Воронежем начинают строиться два коптильных завода, - в Тамбове
"наш" — с "нитритным" копчением (и последующей тепловой обработкой), а в
Воронеже "Польский" — с копчением паром и уж затем - обработкой нитритами.
Заводы сии строились на паях с преимущественными правами татарских
сторон и нарочно таким образом, чтоб до них доставлялось сырье и с Волги, и
— Крыма. (Отличительная черта "новых" татар в том, что они в родстве и с
теми, и — этими.)
Вы изумитесь, но за счет своих стад иные татары уж давно имеют больший
вес среди "немцев", чем многие немцы. А их политические враги важней многих
поляков в среде "польской партии". Вот что значит — возникновенье
устойчивой экономической базы! Стоило татарам найти способ сохранить их
мясные богатства, их политический вес возрос в сотни и тысячи раз!
В какой-то момент в Риге ходили петиции, чтоб матушка опустила оптовую
цену на копчености, разорив тем самым "новых татар". Но матушка отказалась
от столь жестких шагов, объявив:
- "В пугачевские годы татары блюли нейтралитет, родственные ж им
башкирцы поддержали Восстание. Ежели я разорю татар, в новую Революцию мы
все узнаем остроту степных сабель.
Я же не только не опущу оптовые цены, но — подниму их, чтоб наши
друзья быстрей богатели и, в случае заварухи, им было что-то терять. И чем
больше профиты у татарских вождей, тем крепче они привязаны к моей Риге.
Пусть — через голову русских".
В итоге этого татары сегодня вытеснили даже нас, Бенкендорфов с рынка
свинины. Если в том веке мы еще производили две трети мяса для русской
армии, сегодня наша доля упала ниже десятой и худшее еще впереди...
Что ж, свиньи недурно нам послужили, но сегодня я вижу будущность
дочерей в иной области. Я вложил "приданое" девочек в финские верфи и
бумажные фабрики — тоже в Финляндии. Многие удивлялись — зачем... Зачем
уходить из привычного дела и заниматься новым и, может быть, рисковым?
Видите ли... За мою жизнь я торговал свининой, нефтью, штуцерами,
напалмом, оптическими прицелами и даже - пушками... это все — гешефт
замечательный. Да только...
Иной раз просыпаешься ночью и думаешь, - Господи, я — иудей и торгую
свининой... Господи, да в каждом ведре моей нефти — больше крови и слез,
чем в любом ином созданьи Природы! Зачем я продал сим людям ружья?! В кого
они будут стрелять? В кого целиться? Кого жечь моим же напалмом?! И сон
прочь...
Я — не самый хороший человек на Земле. Но в день, когда все раввины
России избрали меня главным Раввином Империи, я подарил родовые свинарники
брату — Озолю. Если я смею пред Господом звать себя "реббе", разве могу я
якшаться со свиньями? Если я учу паству только хорошему, смею ли я — делать
оружие?!
Да, я — знаю: свинарники с оружейными мастерскими стали базой
могущества Бенкендорфов. И после того, как я все это роздал, финансы мои
пошатнулись. Зато — я сплю ныне покойно. При том, что я — шеф Жандармского
корпуса и руковожу Разведкой Империи.
Все, что у меня осталось, я вложил в бумажные фабрики и — судоверфи.
Все смеются, говорят — на Руси не читают и я никогда не встану в сем деле
на ноги. Может быть...
Но я же ведь не случайно пестовал Пушкина с Лермонтовым. Я недаром
оказал протекцию Гоголю. Я уж не говорю о моих дружках — Грибоедове с
Чаадаевым... Я хочу, чтоб в России читали, чтоб мои фабрики принесли
прибыль, чтоб мои доченьки смогли воспитать внуков ни в чем им не
отказывая... И если мне удастся расшевелить сию злобную, темную и
невежественную страну (да еще и заработать при этом!), я буду — счастлив.
Я уже счастлив, ибо мои фабрики добились самоокупаемости. Они не
приносят, конечно же, прибыли, но и перестали быть мне в убыток. Сдается
мне, кто-то начинает в России читать... А я тут - монополист в производстве
бумаги книжного качества!
Вторая же моя страсть — пароходы. Когда на моей верфи в Або сошел
первый корабль, я, прости Господи, прыгнул за ним в студеную воду и два раза
оплыл его кругом, касаясь рукою борта... Я боялся, что в корпусе течь и
прижимался к борту голым телом, чтоб почуять течь в нутро корабля. Маргит и
девочки смеялись, крича, что я — рехнулся от радости. Может быть так...
Только я помню мою встречу в Смоленске и как я впервые увидал русских
"в своей тарелке". При ужасном состоянии русских дорог, чем больше кораблей
будет в России, тем чаще русские будут ездить в Европу и тем быстрее поймут,
что — так жить нельзя. ТАК Жить — Стыдно. И чем больше кораблей из России
будет швартоваться в европейских портах, тем меньше там будут думать, что
казаки едят детишек на ужин, иль — медведи гуляют на Невском.
Если вы хотите получить удовольствие от того, что вы делаете --
постарайтесь зарабатывать только на том, что приближает Вас к Вашей Мечте.
Моя Мечта — Россия стала передовой, Культурной страной, осознала всю
мерзость своего отношения к нам и отпустила мои Ливонию и Финляндию с миром.
И мы теперь — Свободны и живем в Мире со всеми соседями. В первую голову --
с соседями на Востоке...
Но — это в будущем. В 1802 году я как раз "шептался" с татарами о
"разделе продукции" на нашем заводе, о квотах на мясо, "согласных ценах" на
Нижегородской Ярмарке и Рижской Бирже и... Многом другом, интересном --
только специалисту.
Подробности моих дел я не могу освещать. Скажу лишь, что именно в
Нижнем на сих переговорах о "копчении колбас с окороками" я свел знакомство
с тогда еще юным — Колей Кутузовым и мы славно с ним почудили. (Прочим
татарам было "не по годам, или чину" забавлять молодых обалдуев, пусть даже
и сына "рижской хозяйки". У степняков свои понятия о возрасте и приличиях.)
Меж татарками немало милых девиц и мы с Петером и Андрисом воздали им
должное. Через много лет Коля Кутузов признался, что перед подписанием
очередного контракта, очередная татарская нимфа доводила меня до такого
изнеможения, что... В общем, меня надули процентов на двадцать!
За сию откровенность и я — открылся Кутузову. Матушка дозволяла
"скостить" мне до двадцати пяти процентов от доли, лишь бы татары
согласились иметь с нами дело. Ведь в сем раскладе они рано иль поздно --
все равно примкнули бы к нашей партии (так и случилось!), а татарские сабли
в случае конфликта с Россией стоили много больше жалкой доли от прибылей!
Я уступил "татарским друзьям" только двадцать процентов и матушка моя
была на седьмом небе от счастья. В благодарность она даже отдала мне "на
расходы" два процента из "выторгованных" пяти. Я же не решился ей говорить,
- какие услуги я получал за "уступки". Милашки были — просто на объедение!
Когда Коля узнал от меня, как все это выглядело с моей колокольни, он
тихонечко замычал, а потом ткнул меня кулаком и с нескрываемым восхищением в
голосе, выдавил:
- "Ну ты — жидяра! Мерзкий, поганый жидовин!"
В конце моего общения с любезными нижегородцами я основал там контору
нашей семьи.
Приказчиком туда был назначен Ефрем. Он плохо втягивался в армейскую
жизнь, зато дела Нижнего затянули его целиком и я не пошел против природного
естества. Евреи должны торговать, русские ж с немцами - воевать. Не нами это
придумано, не нам это менять. На том мы и расстались с Ефремом. Я думал уже
- навсегда...
Кстати, судьба нового московского генерал-губернатора была зело
грустна. Он пытался ввести новые пошлины против Ливонии, но Москве это было
невыгодно и она стала противиться им "всеми фибрами своей торговой души".
Уклонение от налогов стало любимой забавою москвичей и Наследник быстро
охладел к управительству.
Дурные наклонности побудили его занять свободное время содомскими
мерзостями и подобными развлечениями. В свите его состояли одни лишь
мужчины, если их можно было так называть, московские ж барышни сторонились
сего, как черт - ладана. (Приохотившись к неестественным радостям, они
требовали и от женщин "греческих способов".) А нормальные бабы такого не
терпят.
Но были бабы и — ненормальные. Одна из них — купчиха Араужо была
красоты — необычайной и умела обратить свои достоинства в золото. Согласно
данным из уголовного дела, до Наследника дошел слух, что госпожа Араужо
"дозволяет греческую любовь" избранникам во избежанье беременности. И
воображенье Наследника — воспалилось.
(Что характерно, - потом никто не смог объяснить - откуда пришел такой
слух и не нашлось ни одного доказательства, - опускалась ли наша купчиха до
такой степени!)
Наследник стал приставать к купчихе с недвусмысленными предложениями, -
типа: "Давайте любить друг друга втроем — меня Бурн, а я — вас, - причем
греческим образом!"
Я не выдумываю и не усугубляю — именно так говорила несчастная своей
близкой подруге и плакалась, что от генерал-губернатора нету спасения! И не
захочешь, а приволокут и заставят...
Сама она наотрез отказалась от таких радостей и жила с надеждой на
лучшее.
Увы, запретный плод сладок и как-то Наследник, обкурившись до чертиков,
приказал... Лишь обморок несчастной, принятый насильниками за смерть,
перепугал преступников (они ведь были уже осуждены якобинцами за подобные
вещи в Италии!) и принудил вывезти тело на окраину Москвы и бросить его в
какой-то канаве.
Там Араужо пришла в себя и нашла в себе силы доползти до ближайшего
дома и... умереть на руках обывателей.
Реакция москвичей была неописуемой. Они штурмом взяли павильон,
принадлежавший Наследнику и обнаружили там всюду следы крови и семени, а
также все причиндалы, используемые этими шутниками при "греческих случках".
Служители сего ужасного места под пыткой признались в содеянном и были
просто разорваны беснующейся толпой.
Наследник же, переодевшийся в женское платье - ночью ускользнул из
вверенного ему города и только этим спасся от неминуемой лютой смерти.
Государь ограничился домашним арестом младшего братца - он был даже рад
таким оборотом дел, - теперь-то уж Константин не смел оспорить короны! (За
такого Царя никто не хотел идти на мятеж и на каторгу...)
Москвичи же были обижены столь легким наказанием мерзкого негодяя и еще
долгие годы требовали выдачи московскому суду Наследника - на суд и
расправу. По мнению москвичей, это стало причиной столь легкой сдачи Москвы
в 1812 году...
(А теперь вспомните, сколь важную роль в жизни Москвы играли поляки. Те
самые, что всегда связывали именно с Константином свои надежды на лучшее. До
чего ж нужно было довести город, чтоб возбудить в нем столь лютую
ненависть?! И вот такого вот... недоделка прочили на Престол бунтовщики в
декабре 1825-го...
Победи якобинцы тем декабрьским днем, в Империи вспыхнула бы
гражданская — Москва, а с ней — Волга готовы были на кого угодно на
Царстве, - только не Константина! Константина же прочили на Престол "кияне",
и все — днепровские...)
Из Нижнего мы выехали, а верней - выплыли в первой декаде мая, - после
установления судоходства на Волге. Сказать по совести, я никогда не думал,
что может быть река более могучая и более широкая, чем моя Даугава и
свидание с проснувшейся Волгой оставило самые неизгладимые впечатления. Иной
раз я даже не знал, - идем мы по реке, или уже - вышли в море!
Плыли мы на трех огромных баржах и путешествие наше было самым
восхитительным. Я никогда не имел столь удачной и продолжительной рыбалки,
да прямо - с борта судна за время всей моей жизни. А прибавьте к этому
весьма легкое и светлое пиво, которое обыкновенно варится в этих краях! Мы
даже купили специальные бродильные чаны в Нижнем, установили их на наших
баржах и пока добрались до Астрахани - пиво успело созреть целых три раза!
Нет, наша поездка на Кавказ определенно имела свои любезные стороны!
Люди мои весьма приободрились и только и делали, что сушили, да вялили рыбу
и закатывали бочки пива. Латыш не может прожить без своего любимого
хмельного напитка. Вернее, может, но - очень скучает.
Тем временем прибыли мы в Ставку Кавказской армии - город Астрахань.
Там я встретился с тремя людьми, которые и дали толчок всей моей армейской
карьере. Звали их, - командующий князь Цицианов, его начальник штаба -
полковник Котляревский и главный интендант армии - полковник Кислицын.
Первым из них я встретился с князем. Генерал был невысокого роста и
довольно изящного телосложения. Черты его лица были тонки и преисполнены
несомненного благородства, какое обычно встречается на отпрысках древних
родов самой что ни на есть голубой крови.
Ну и, разумеется, у старых грехов длинные тени, - у любого достаточно
древнего рода найдется уйма столь же древних вендетт и иных счетов с другими
родами. Именно такие древние счеты были у князя с последними грузинскими
царями "кахетинского корня". Спасаясь от жестокостей последнего грузинского
царя Ираклия - Цицишвили бежали в Россию. При моем виде князь широко
распахнул свои объятия и вскричал:
- "Ба, кого я вижу?! Сын Александры Ивановны! (Так на Руси зовут
матушку.) Как ее здоровье?! Ты-то меня, верно, не помнишь, а?!"
Я прикрыл глаза и вдруг, как наяву, увидал наш выезд на охоту и этого
необычайно чистенького и опрятного человечка в белом фартуке и ножами в
руках. Князь показывал, как у них в Грузии жарят барашка и я по сей день
помню особый, ни с чем не сравнимый аромат истинного шашлыка. Я забыл многое
из детства и юности, а запахи остались... Иной раз пахнет чем-то знакомым,
закроешь глаза и все - как наяву.
Я сразу вспомнил причины появления князя. Бабушка поставила в
кавказской игре на Ираклия. Матушка же считалась ослушницей и противоречила
ей во всем. (Будто.) У князя не было ни денег, ни оружия для войны с
ненавистным Ираклием, вот он и приезжал к нам просить матушкиной протекции и
кредитов. Мы его обнадежили и чем могли, - помогли. (Ираклий был так
напуган, что "добровольно" присоединился к России.)
После этого звезда князя пошла на закат. Его окончательно изгнали из
Грузии и он затаил зло... Он сказал так:
- "Мы были с твоим батькой при Измаиле. Страшная была заваруха. Его
дважды ранило и когда у него погиб знаменосец, он сам поднялся на стену со
знаменем и раскроил древком голову турку, а другого сбросил со стены в ров.
Прекрасный человек, - только водка его загубила... Впрочем, говорят, он
бросил пить?"
- "Да, он перестал пить. Он больше не лазает по чужим стенам, но... Он
сильно переменился к лучшему".
Князь кивнул понимающе и на лице его появилась отеческая улыбка:
- "Не осуждай его, Саша. Это великое счастье - на склоне лет найти
единственную, Богом данную, женщину. Мать твоя любит другого, он тоже нашел
свое счастье, а то, что в вашем кругу не бывает разводов...
Он - хороший солдат. Плохой, ужасный генерал, но - великий солдат. От
него никто и никогда не ждал дерьма, как...
А вот ум свой и таланты батька твой - пропил. Не пей... У тебя есть это
в Крови - заклинаю, - не пей".
Я вдруг ощутил самую искреннюю приязнь к этому человеку и знал, что он
тоже меня любит, как сына своего старого боевого друга. У меня даже не было
сил намекать ему на то, что друг его - не мой отец. Потом все переменилось,
ибо я понял, что приветствие сие было лишь способом досадить моей матушке.
Сладок поцелуй друга - Иуды...
После князя я встретился с Котляревским. Если князь напомнил мне
изящную статуэтку пастушка из фарфора, Котляревский по облику был схож с
медведеподобным Петером. Кстати, он был ровно на год старше меня и
единственный из хозяев свободно говорил по-немецки. (Его матушка была наших
Кровей и мы сразу нашли общий язык и сдружились.)
Природная Петькина мизантропия послужила причиной отсылки сего
блестящего офицера сюда - на Кавказ. Будучи немцем по матушке и хохлом по
отцу, Петя был слишком заносчив (как истый хохол) и чересчур педантичен на
русский вкус. Я в Латвии видывал и не таких (тот же дядя Додик был не
подарком), но русские не привыкли к такому норову и обращению.
Первое, что бросалось в глаза при виде Кислицына - его бледное лицо и
нездоровый румянец. Несчастный все время подкашливал (частенько с кровью), и
все кругом делали вид, что не видят этого.
Судьба сыграла с Кислицыным злую шутку. Он был одним из лучших и
выпускников Колледжа. (Его ставили на одну доску лишь с его другом и
одноклассником - Мишей Сперанским.) Таланты его были настолько ярки и
неоспоримы, что "на разводе" его определили в Англию - самый высший пост для
русского резидента! (Сперанский попал в католический Рейнланд - менее важное
место работы.) И тут - чахотка в такой форме... С таким кровохарканием
только в туманы!
Вот и перевели умницу Кислицына на знойный юг. В края, куда в
петровские времена ссылали сифилитиков.
В интенданты же он попал по весьма забавной причине. Где умный прячет
лист? В лесу. Вот и выходило, что весь цвет нашей разведки прошел через
интендантские склады. Вместе с самым гнусным дерьмом нашей армии. Зато почти
никого из нас не раскрыли. Мы так искусно маскировались под штатных
складских воров, да идиотов, что борьба с нами стала просто немыслимой.
Все вражьи шпионы, коих мне пришлось "исповедать" в те годы, жаловались
на этакий экивок со стороны "азиатской хитрости русских".
С другой стороны, такая система работы натыкалась на известные
неудобства. При интендантстве хорошо развивалась будущая жандармерия, но не
разведка. Мы принуждены были засылать наших людей в тыл противника, а по
Уставам интенданту запрещалось иметь дела с населением, дабы исключить
расхищения. Во всех странах интенданты одинаковы, норовя стырить, что плохо
лежит.
Вот и вышло, что либо мы "обнаруживали себя", объясняя начальству -
зачем мы дружим с "местными", либо засылать русских. В обоих случаях
результат был самый плачевный. Так что мое появление было воспринято
Кислицыным, как "манна небесная".
Так нашим обществом стали интенданты русской армии. Я ничего не хочу
вспоминать дурного об этих людях, тем более что среди них могли быть мои
"братья по цеху". Впрочем, если таковые и были, скрылись они от меня
замечательно. Но странно было б их встретить в тыловой Астрахани.
Астрахань - Богом проклятое местечко. Особо в июне месяце. Арбузы еще
не поспели, зато успели вырасти комары. Здесь у них главное гнездовье на
Волге. Мухи тоже...
Мы бились на такой вот заклад.
Берешь стакан молока и наполовину его выпиваешь. А затем чуть прикрыл
его ладонью и ждешь муху. Та чует запах молока и летит на него, как
ошпаренная, а ты открываешь ей дырочку и когда муха лезет в стакан, ты ее
хлоп - и она там. Как только она шлепнется в молоко, можно приоткрыть
дырочку и - следующая. За час запросто наловить полный стакан мух, - самых
что ни на есть жирных, черных, да раскормленных. Так что под конец -
непонятно чего там больше, - черного, или белого.
Тут устраиваются пари на то, кто больше мух наловит. А чем еще заняты
офицеры в провинции, когда в тени под сорок?
Коли пить горячую водку, да - по жаре, большие куличи бывают для сердца
и - вообще. А так, - соснули минут двести, мух наловили и вечерком, по
холодку - скатерку на камушки, заветный пузырек из погребка, пожарили
барашка и аля-улю. Чем не служба?
Вот тут-то и вылетает на охоту комар. Только рот разинешь, чтобы ее,
родимую, на место препроводить, как он, зараза - прямо в рот! Так и пили
водку - пополам с комарами. Дикое место. В Баку - не в пример лучше, - там
всю эту летучую нечисть сносит то в горы, то - в Каспий, так что пьется
совсем без забот.
Правда, пока я там был, - из-за магометанцев пили мы втихаря, зато
теперь там - раздолье. Так что уезжали мы из Астрахани с огромным
облегчением и во все глаза смотрели на берег, - когда Баку?
Баку появился ровно через полчаса после того, как мы на баркасе сменили
андреевский флаг на тевтонский крест. (Русским запрещалось подходить с моря
к Бакынской крепости).
К нам подошли две посудины, с коих на борт поднялись персидские
таможенники и два англичанина. Капитан флота Его Величества Бриггс и глава
персидской контрразведки - полковник Джемис. Два бледных слизня с ухватками
шпиков из водевиля.
Так я и приступил к исполнению моей первой миссии. Я - купец средней
руки Пауль Мюллер, несчастный изгой, обратившийся в магометанство по двум
гнусным поводам, - любви к "травке" и мальчикам. (Многие немцы приняли
магометанство, дабы на знойном Востоке вкусить сего зла.)
Магометанцы не пьют и европейцу, не знакомому с гашишом, не сойтись с
ними накоротке. "Мальчики" ж возникли из-за того, что мне нужно было
"бросать якорь".
Но кого оставлять в жарком Баку? "Неверные" настолько ущемлены здесь в
правах, что к важным персонам допускают лишь баб, да — "бачей". Невольницы
заперты в гаремах, тогда как "бачами" персы любят "делиться с друзьями". А
как в моем обществе возникнут "бачи", коль я — не "люблю мальчиков"?
(Сегодня практически все мои люди, отбывающие на Восток, обязаны
"любить" "травку" и "мальчиков". С волками жить...)
Со мной и моим отрядом (кроме пятерых "горшков" по штату) плыли семеро
- все вылитые Ганимеды и Адонисы. Все потомственные "бачи". У всех родные -
убиты, или зверски замучены персами. У всех на нашей стороне оставались
братья и сестры.
Коль о том зайдет разговор, дамы распаляются совершенно:
- "Мы и не знали, Александр Христофорович, про эти ваши таланты! Стало
быть вы - по обоим полам мастер?"
На что мне остается только потупить глаза и признаться, что "любовь к
отрокам мучит меня от роду, но лишь невинное дамское сердце спасет меня от
сего наваждения".
Вообразите, - сие мигом находится! (Правда, редко - невинное.)
С "травой" кончилось хуже. Много лет я страдал, пытаясь расстаться с
сей ужасной привычкой и спас меня Аустерлиц, вернее - ранение. Когда я лежал
в клинике, я плакал, я молил сиделок дать мне затяжку, хоть - пожевать этой
мерзости и грозил им ужасными пытками, коль они не сжалятся надо мной.
Полгода я был прикован к постели и затем еще три месяца учился
ходить... И наваждение отпустило меня.
Сегодня, в моем тяжелейшем ранении, я вижу - Перст Божий. (До тех пор я
знал себя сильным, - Сам Господь послал мне сие испытание, что я осознал --
насколько я — слаб...)
Так я "сыграл" Пауля Мюллера - анашиста и содомита. Но что было делать
с Александром фон Бенкендорфом? Мой приезд в Астрахань был замечен и я не
мог "растаять" посреди Ставки!
Той порой мимо Кавказа ехал граф Георг Магнус фон Спренгтпортен.
Официальной целью поездки была инспекция Сибири, но в какую пору генерал
Ордена бил ноги по таким пустякам!
На самом деле - Учитель направлялся с секретной миссией в Китай. Насчет
границы, проблемы английского появления в Гонконге и возможности поставок
нами оружия ради того, чтоб британцами в этом самом Гонконге более и не
пахло.
Сразу доложу, что миссия эта кончилась успехом частичным. Граф остерег
узкоглазых от авантюр в нашем Приморье, но не смог добиться отказа
англичанам в базе на Юге. (За это китаезы раскатывали губу аж — по Амур!)
Мы отказали им в такой наглости, и чтоб им жизнь медом не пахла, -
заложили на спорных землях крепость в бухте Петра Великого. Косоглазые,
науськиваемые бритонами, конечно, проверили крепость новой постройки, а
когда дело вышло им боком, думали взять свое на Гонконге, но и там им был -
полный отлуп.
К той поре мы заключили союз с англичанами в Азии и вопрос об их
присутствии на Гонконге (и нашем в Приморье) более не стоял. Многие верят,
что если б я в действительности поехал со Спренгтпортеном на Восток, - сама
география Китая сегодня была бы немного иной. Им возражают, что тогда бы
иной была история и нынешнего Кавказа, а нефть нужнее чая и шелка.
Все эти доводы основаны на моих дальнейших успехах в моем ремесле и не
берут во внимание возраст. А мне было девятнадцать и у меня еще молоко на
губах не обсохло.
Сам я никогда осмелился задрать нос выше Спренгтпортена. В 1810 году,
когда я завербовал министра Иностранных дел Франции - князя Талейрана и
министра внутренних дел - графа Фуше, я не решился дать гарантий их
преданности и слезно просил графа прибыть в Париж и составить мнение по сему
поводу.
Спренгтпортену тогда было без малого семьдесят и ему очень не хотелось
покидать кресло генерал-губернатора Финляндии из-за этой безделицы. Но ради
дела он "оторвал от подушек свои дряхлые кости" и самолично прибыл в Париж.
Там он встретился с Талейраном и Фуше, нашел мою работу выше всяких
похвал и за моей спиной рекомендовал меня, как своего Наследника на посту
главного Иезуита Российской Империи.
Старик отошел от дел сразу после Войны, но вплоть до его смерти я
считал своим долгом держать Учителя в курсе всех дел и чаяний Ордена, а он
щедро делился со мной своим опытом. Лишь после его похорон я осмелился
"надеть его сапоги". (В Ордене не любят молодых, да — больно шустрых.)
Как бы там ни было, - Спренгтпортен возвращался назад осенью 1803 года
и я хотел кончить дело в Баку до этого срока.
Для связи ж с Кислицыным мне оставили Воронцова - сына "дяди Семена",
нашего тогдашнего посла в Англии. Дружба (с известным осадком) матушки с
княгиней Дашковой была притчей во языцех и я с новым поколением
воронцовского клана вырос на самой близкой ноге. (Как я уже доложил, на
расстоянии "оптического прицела" — конечно.)
Мишу, кстати, нарочно прислали в Астрахань, - именно "страховать" меня.
"Спались" я в Баку - от кола в мягкое место меня мог спасти только сын
нашего посланца в Англии. С иным английские контрразведчики не стали бы и
разговаривать. С другой стороны, - тот же "Мишенька" бдел за тем, чтоб я не
слишком-то преуспел. В интересы воронцовского клана, Одессы и Киева не
входил захват "нефти".
"Нефть", она же — "нафта", она ж — "земляное масло" всегда
производилась в Баку и использовалась для различного поджигания. Но впервые
она вошла в моду и стала "объектом государственных интересов" лишь с
изобретением паровой машины Уатта.
Первые паровик работали на дровах. Их потомство перешло на уголь --
первое время древесный. К началу этого века все поняли, что паровые машины
надо топить углем каменным — у него выше температура горения и от этого
сильнее давленье в котле. Увы, каменный уголь надобно чем-то разжечь... Вот
тут-то и нужна нефть. Особенно в "безугольной" Ливонии.
В наших краях нет и не может быть залежей природного угля. Зато, - в
северной части Эстляндии обнаружены залежи сланцев. Они горят с меньшей
температурой чем угли и их еще труднее поджечь, но... Так наши фабрики стали
самыми "жаждущими" на нефть. Скорость ее потребления превысила все разумные
нормы и нам стало нужно завоеванье Баку.
А Воронцовым — ровно наоборот. Экономическая конкуренция, отсутствие
реальной промышленности в Одессе и Киеве, но — большая урожайность местных
земель... Воронцовы всегда были против любой промышленности в России.
А Государь Император, - всегда "За". Хоть он и страшно не любил моей
матушки. Но стоило ему уяснить, что захват нефти станет решительным шагом
Империи в "индустриальное общество", он ни капли не колебался. Через много
лет он скажет мне по секрету:
- "Я не верю вам, лютеранам. Вы спите и видите — как бы развалить мое
Государство. Но, что изумительно — все эти годы мои цели всегда совпадали с
Вашими. Поэтому... Я попрошу Константина отказаться от трона в пользу Вашего
протеже — Николая.
Имею надежду, что, став хозяевами сей страны, вы не с той скоростью
разделите ее пополам, как сегодня божитесь. Вашим фабрикам нужна бакинская
нефть, уральский чугун, сера и золото Туркестана... В сем смысле Вы --
промышленники в сто крат лучше для всей страны Константина с его текстилем,
да конфетными фабриками.
Тем нужна только Польша, да может быть — Дон с Украиной... Ведь лен,
да овес не растут ни в тайге, ни в пустынях... да и не купят там конфеты с
мануфактурою!
Стало быть и заботиться о тамошнем населении Константин — не подумает.
Вам же нужны сибирские, карельские, да - американские недра, а земли там --
богатейшие... Но — без Народа их не поднять. Ради тамошнего народа, да
подземных богатств все — Вам оставляю".
Александр был странным правителем. Он был весьма слаб, беден, никогда
не имел поддержки ни в свете, ни в армии, но — процарствовал четверть века.
И недурно процарствовал!
Я думаю, что истинный внук моей бабушки всегда "нутром чуял" интересы
России и, как мог, пытался их добиваться. А здравый смысл говорит нам, что
то, что выгодно Империи, выгодно и тем, кто здесь правит! Это лишь
временщики с гешефтмахерами будут рвать по живому, а что — мне, что — всем
нашим интересно оставить на жизнь что-то деткам. А еще лучше — внукам. И
правнукам. Поэтому-то Александр — всегда всех нас устраивал.
А вот клан Воронцовых меньше других заботился об "общей корове". За это
и — потерял былую Власть и влияние. Тот же "Мишенька" на Кавказе много всем
пакостил, передавая что знает своему папочке, а тот — англичанам. А уж те
— обо всем "наставляли" персидского шаха.
Были вы когда-нибудь в балагане? Там есть номер с борьбою "нанайских
мальчиков". Так вот — пока на Кавказе был Воронцов и персы знали все
новости с первых рук, все что мы делали и было — "борьбою нанайских
мальчиков".
(Сию особенность обнаружил и "вычислил" мудрый Кислицын. Он же --
придумал, как снабжать персов чрез сей канал хитрой дезинформацией. Когда ж
все открылось, мы "взяли за жабры" пару интересных людей в "Интеллидженс
Сервис", - они "прошляпили" наши подвохи и мы пригрозили...
Но тут — умолкаю, ибо сие по сей день — Тайны Империи...)
Что мы могли с Воронцовым? У него "был большой блат" в окружении
Константина и арест означил бы "войну" с "Поляками" и одесской диаспорой.
Поэтому его всего лишь отозвали с Кавказа и — все. Слышали байку о
"неотвратимости наказания"? С одной стороны — как же! С другой — когда мы
"со товарищи" дотла разоряли этих изменников, Государь не повел даже бровью.
А нищета для сих гордецов стала наказанием худшим, нежели "публичная порка".
(Что толку во всех ваших крымских дворцах, когда они --
заложены-перезаложены, а в дверь стучат кредиторы?)
Всем известна весьма злая пушкинская эпиграмма:
"Полу-милорд, полу-купец,
Полу-мудрец, полу-невежда,
Полу-подлец, но - есть надежда,
Что будет полным наконец".
Что тут добавить? Весьма точное описание нашего "Мишеньки".
Я, извините за выражение, ржал до желудочных колик, впервые услыхав эти
строки, и во всем согласился. Конечно, на словах я соблюдал все приличия и
даже как бы искренне возмутился пушкинской выходкой, а в ответ получил
замечательное во всех отношениях письмо, в котором мой друг плакался на
"негодного арапчонка", который якобы чем-то обидел "графа от гешефтмахеров".
Я долго напрягал воображение, пытаясь догадаться - в чем была вина
"черномазого щелкопера" (по определению "Мишеньки"), но так ни до чего и не
додумался.
Тут Воронцов обиделся на мою непонятливость и написал, что Пушкин
как-то "нарушил семейную гармонию дома" (sic!). После чего следовала
ошеломительная по своей сути просьба:
"Не мог ли бы ты совратить главную возлюбленную сего негодяя, дабы он
так же мучился, как и я - твой старый друг".
Прочтя это письмо, я долго терзался известными сомнениями. Неужто наш
Миша крепко запил, или заразился какой гадостью, получив разжижение мозгов?
По моим понятиям, - написать такую ересь можно лишь в сильном подпитии, или
- тяжко болея рассудком. Да и где это было видано, чтобы граф не смог
выпороть на конюшне какого-то там рифмоплета, или барон отбивал у раба
"мочалку", пахнущую солянкой, да кислыми щами!
Пушкин был моим питомцем по Царскосельскому Лицею. (Я - попечитель сего
заведения и оплачиваю его из своего кармана.) Я отвечаю за лицеистов и никто
не смеет тронуть их без моего дозволения. Вот мне и пришлось принять меры к
моему протеже. (Я не хотел с Мишей ссоры.)
Пушкин ходил тренироваться в тот самый фехтовальный зал, где я давал
бесплатные уроки для юношества. Однажды я подстроил дело так, что в часы
пушкинских тренировок зал был закрыт, зато всем пострадавшим предложили
прийти в очень дорогое вечернее время - по утренним ценам.
Я, будто невзначай, оказался без пары и предложил Пушкину, который был
"случайно оставлен товарищем" (такие уж у него были товарищи — тридцать
рублей серебром...) легкий спарринг без ставок.
Пушкин выказал себя недурным фехтовальщиком, но больно книжным. Я
высказал это, он вспылил и я предложил напасть, как на настоящей дуэли.
Подначить его было делом несложным. Южане вспыхивают от первой искры, в
то время как моя Кровь дозволяет мне не терять головы на "самом горячем".
Стоило моему визави потерять душевное равновесие, атаки его стали
сумбурны и убить его не составляло труда. Я был поражен.
Коль "Мишенька" не нашел в себе сил зарезать на официальной дуэли такую
горячку, стало быть одесские дела были настолько плохи, что общество не
допустило бы убийства — столь откровенного.
Я немудреным ударом выбил шпагу из руки арапчонка и, приставив клинок к
его горлу, сказал:
- "Никогда не дерись на дуэлях. Ты слишком благороден для сего дела и
вообразил, что дуэль - соревнование в мастерстве. Отнюдь.
Тут убивают без всяких правил. А ты - слишком шпак для сего
развлечения. Меня просили убить тебя - тем, или - иным способом...
Рассказывай, что там стряслось меж тобой и Воронцовым - в Одессе?"
Пушкин стоял бледный, как смерть, - шпага его была отброшена далеко за
барьеры, а моя "Жозефина" уперлась прямо в его кадык.
Но что удивительно - именно перед лицом опасности сей штатский сопляк
мигом пришел в себя и даже приободрился. Мне это понравилось, я убрал
"Жозефину" в ножны и хлопнул в ладоши. Нам подали полотенца и холодной воды
и мы разговорились.
Пушкин, не догадываясь о размахе моей службы, был поражен моей
осведомленностью во всех его приключениях, но рассказал все - без малейшей
утайки. Он не солгал ни в одной мелочи из тех, что мне были доложены моими
людьми и я поверил ему во всем прочем. Не смею воспроизвести сей истории,
ибо здесь замешана Честь Дамы, но на мой взгляд, в том, что случилось -
виновен был только сам Воронцов, а Пушкина я решился взять под мое
покровительство.
Что любопытно, я в тот раз даже не озаботился прочтением стихов этого
Пушкина, - на носу была смена царствования и у меня не о том болела голова,
так что после этой памятной встречи мы с ним расстались на пару лет.
Воронцову же я послал довольно жесткую отповедь, в которой советовал, - если
так уж задета его честь - вызвать "боярина Пушкина" на дуэль, ибо "он не
арап, но Пушкин и вы - равны по Крови, - его арапская равна Вашей --
еврейской".
Воронцов на меня страшно обиделся, утверждая, что приведенное мной
четверостишие не о нем, но моей персоне. Эпиграмма против самого Воронцова
была якобы мягче и добрее по смыслу. Когда же ему говорили, что Пушкин сам
подписывает ее "На Воронцова", "Мишенька" намекал:
"Мы живем в такие года, что издать строки "На Государя" безопаснее,
нежели озаглавить их "На Б..." - у Государя и руки, и память - короче!"
В этих словах был легкий смысл, но... К той поре обострились отношения
с Англией в деле с признанием Свободы для Греции. Нам нужен был друг на Юге,
англичане же пытались нас на Юг не пустить...
Бритоны отчаянно интриговали, а Воронцовы обеспечили их деньгами в
России. На сии деньги была подкуплена чуть ли не половина Сената и при дворе
стали слышны голоса, что нам важней дружба Турции, чем приязнь "греческих
пиратов с разбойниками".
Может быть — так, но турки вырезали греков целыми островами и я хорошо
помнил, как резали моих предков польские палачи. А мои предки и были
"ливонскими пиратами и разбойниками". Вопрос о Признании Греции не столь
явен в плоскости политической, но мое Сердце всегда знало — на чьей оно
стороне.
На мои деньги я выписал греческих лидеров, чтоб они рассказали, что
выделывают турки в этой стране. Я нанял писателей и художников, чтоб они
словом и видом донесли до России турецкие мерзости. Воронцовы приняли это --
как вызов и начали со мной "таможенную войну". Сперва было тяжко, потом --
общественное мненье в России склонилось на мою сторону и я разорил
Воронцовых до тла...
Приказал же я "кончать с Пушкиным" совсем за иное...
Каково мое первое впечатление от Баку? Когда мы встали у пирса и сошли
на берег, - я увидал шесть голов, прибитых к огромному деревянному кресту,
смотрящему в море. На кресте была табличка на персидском: "Так будет с
каждым гяуром, приблизившимся к стенам сего города!" В моем животе враз
что-то сжалось и съежилось...
Ко мне подошли мулла и толмач, потребовавшие прочесть магометанскую
молитву и поклясться на Коране в том, что я не имел дела с русскими, не
люблю русских и все мои помыслы направлены против России. А еще они велели
плюнуть на святое распятие.
В ответ на это я высмеял их, спросив, как они себе представляют, что я
не имел дела с русскими, если я проехал через всю Россию? Они тут же
закивали головами и по их довольным рожам я понял, что удачно миновал первую
западню. Тогда я показал на тевтонский стяг и поклялся на Коране, что
ливонцы не любят русских. Клятвы мои были горячи и решительны, а мои люди в
один голос подтвердили мои слова. Что касается плевка на Распятие, я сказал,
что латыши - лютеране и не стоит нарушать их веру. Или пусть англиканцы
плюнут первыми. После недолгого шушуканья, английские офицеры отказались от
сего святотатства и освободили от него латышей. Наступила моя очередь.
Я облобызал Коран, оставив на нем немало слюны, и воскликнул:
- "Насколько я почитаю Писание Магомета, настолько ненавижу - распятого
идола!" - и с легким сердцем плюнул на деревяшку. Мулла увидал, что я сделал
это со спокойной душой (а у мулл на сие глаз наметанный) и сразу же
успокоился. (Был такой мужик - Аристотель. Он однажды сказал: "Из ложной
посылки — вытечет, что угодно".)
Только когда нас отпустили, я ощутил, насколько меня бьет озноб, а по
спине текут струйки липкого пота. Лишь утерши испарину, я поднял голову и
посмотрел в выклеванные глаза черепов.
Меня обуяла какая-то неприличная веселость и я, подмигивая и показывая
язык оскалившимся, прошептал им по-латышски:
- "Ну что, спалились - олухи лапотные? Учить вас некому... Ну да ладно,
братцы, потерпите еще - теперь недолго осталось, - сниму я вас. Ей-Богу --
сниму".
Хорошо было сулить безгласным костям всякую ересь, - жизнь решала
по-своему. Дело стало клониться к осени, а я еще ни на шаг не приблизился к
моей цели. (Я не ведал о том, что с подачи милого "Мишеньки" персы знали мое
настоящее имя и то, что возможно — моя миссия как-то связана с русской
разведкой.)
Тут начался мухаррам. В этом месяце в незапамятные времена имам Хусейн
- внук самого Магомета поднял мятеж против султана Язида и в сражении при
Кербеле был убит неким Яхьей 10 мухаррама 61 года лунной хиджры (примите
дату, как она есть - у магометанцев собственное исчисление времени).
Вследствие убийства магометанский мир раскололся и с тех пор половинки
нещадно враждуют друг с другом. Последователи семейства Магомета зовутся
"шиитами" и превыше всего ставят Коран. Сторонники светской власти, опора
султана — "сунниты" и их стиль правления более светский.
Кроме всего, - здесь важна Кровь. Средь магометанцев самые сильные --
персы и все прочие боятся их. Именно потому именно в Персии укоренилась
самая радикальная и кровожадная трактовка Корана. Секты "ассассинов", да
"исмаилитов" берут начало именно в Персии, а термин "ассассин" вошел во все
европейские языки, как — "наемный убийца". Причина этого в том, что именно
в Персии сложилась самая древняя и глубокая культура магометанского мира.
Да, Персия дала миру их — ассассинов. Но чтоб понять это явление нужно
проникнуться духом зороастризма, изучить "Поучения Мазды" и прочие — весьма
мудрые книги, наработанные сей Культурой.
Я лично думаю, что для собственных мироощущений те ж "ассассины" были
— очень даже приличные люди и любые их действия можно понять и простить. Но
для этого нужно проникнуться "Идеей Огня" — "очистительного и
всесжигающего".
Мне, уроженцу Ливонских болот, это — страшно и дико. Равно как тем же
русским дико слушать мои рассуждения о "моем Отце Велсе" - Боге Любви и
Смерти. Иль радоваться "Играм Змей" под нетеплым солнцем, и плакать от
счастья под унылым ливонским дождем...
А ведь в нашей Культуре тягучий осенний дождь - милость нашего
Создателя — Велса. Ибо "Дождь топит потаенные в недрах снега и отдаляет
Зиму и Тьму — Мать всех русских..." Вы не знаете этой легенды, ну так что ж
раньше времени честить "ассассинов"?!
Страны ж — не столь Культурные, а верней — с более короткой
Культурой, нежели Культура персов, больше переняли от нас — европейцев и
потому — нам понятнее.
Мы, понимая суннитов, традиционно всячески их поддерживали и в итоге
наибольшее сопротивление нам приняло формы шиизма. Отсюда столь яростное
неприятье Европы и всего европейского именно в цитадели шиизма — Персии.
Потому именно здесь такую силу имеет культ Хусейна и его гибели.
Все десять первых дней мухаррам продолжаются ритуальные похороны
Хусейна, называемые теазие. В эти дни европейцам лучше сидеть по домам
(именно в мухаррам в Тегеране растерзают Грибоедова Сашу), ибо "бичующиеся"
обкуриваются гашишом до бесчувствия и секут себя плетьми до костей. Если
кому-то из них привидится в толпе тень Язида, или Яхьи - быть беде.
По сей день не знаю, почему я вдруг решил подать прошенье имаму в том,
чтобы мне разрешили пойти в сей процессии.
Даже персы и те - были в ужасе. Они в один голос спрашивали меня, -
понимаю ли я, что увижу на празднике и что со мной сделают обкуренные
фанатики, коли я хоть на минуту выкажу боль, или страх перед тем, что мне
предстоит пережить? Понимаю ли я, что из колонны выйти можно — только на
Тот Свет? ("К Очистительному Огню", как это принято говорить среди персов.)
Смогу ли я выдержать сие шествие?
(Сегодня, через много лет после дела я могу дать ответ на вопросы. Я -
хотел умереть. Я хотел "пройти чрез Огонь"...
Я не мог больше жить на Кавказе и не смел вернуться домой, ибо
боялся... того, что было внутри меня. Всякий раз, когда я затягивался
гашишом, я воображал, как возвращаюсь домой. Матушка с сестрой на пороге
встречают меня, вводят в дом, а радостная толпа остается снаружи, не смея
следовать. Наш дом упоительно прохладен и тих - после бакинского зноя, мама
с сестрой наливают мне ванну и кругом ни служанки и вода чиста, холодна и
прозрачна... Потом мама уходит, благословляя нас и... начинался кошмар.)
В урочный день я накурился так, что меня шатало, разделся до пояса и
босиком вышел на улицу, к ожидающим меня товарищам по процессии. Они все
здорово были "под кейфом" и встречали меня радостными возгласами, порой
весьма черного толка. Раскаленные камни мостовой нещадно жгли мои ноги и я
боялся представить себе, каковы мои ощущения, не притупи я их гашишом.
Вселенная раскачивалась и пульсировала пред моими глазами. Цвета вокруг
были необычайно ярки, а зрение столь пронзительно, что я мог проникать
взглядом в скрытую сущность...
Мои товарищи по шествию были красивы, легки и светлы душой, но где-то
по краям моего взора, боковым зрением я видел зловещие черные тени - тени
Врагов, убивших Фюрера и Повелителя. Я все крутил головой, пытаясь увидать
сих негодников, но они — ускользали...
Один из них вдруг подкрался ко мне совсем близко и ударил меня ножом
под лопатку. Сердце мое трепыхнулось, в глазах плеснулись огненные круги и,
чтоб отогнать Этого, я хлестнул Его плетью.
Нечистый взвизгнул и отскочил в сторону. Плеть же с размаху опустилась
на мою голую спину, и я аж просел от удара. Теперь я был настороже и
внимательно следил за Врагом. Стоило ему еще раз показаться с другой
стороны, я опять ударил Его. Черт от боли и ужаса завертелся на месте и
опять бросился наутек. Мне тоже досталось, но теперь я был уверен в себе --
главное: успевать отгонять Этих!
Тут я увидал имама Хусейна. Он восседал на огневом коне и указывал
куда-то вперед - на Их воинство. И мы все взревели от радости и пошли на Бой
с Врагом.
На улице нас выстроили в колонну. Сперва меня хотели поставить в хвост
к молодым слабакам, но по рассказам, я заорал что-то вдруг по-латышски, а
потом вынул из-за пояса нож и с безумной ухмылкой медленно, но со значением
провел острием по своей же груди! Кровь сперва заструилась, а потом --
брызнула во все стороны... Вместе с ней брызнули в стороны и старики,
хотевшие меня отодвинуть. Так я оказался во главе о...
