Александр Башкуев. Призванье варяга (von Benckendorff) ч.3,4
страница №22
...списку сему, выписалвсем пропуска до Данцига со словами:
- "Не могу требовать у Вас того, чтоб вы не дрались. Воюйте и мои
солдаты убьют Вас. Но не требуйте от меня, - Вашей казни. Англия с Францией
- предали вас. Кончено. Уезжайте, пока сие в моей Власти".
На другой день Государь вызвал меня на ковер, и я объяснил:
- "Если вы желаете обратить Польшу в огромное кладбище — быть по сему.
Но дело в ином. Дело в людях моих, - они пьют, Ваше Величество, а сие -
дурной знак.
Мы истребили польскую армию. С нами борется польский народ. Объявите
Амнистию, прошу Вас!"
Тут денщик моего кузена по имени Адлерберг взвизгнул:
- "Вы сильно изменились, Бенкендорф! В тринадцатом вы с поляками
обращались совсем по-иному!"
- "В тринадцатом поляки получали должок за все, что они вытворяли в
России в двенадцатом. И карал я без всякой жалости, ибо годом раньше они
сами пришли с огнем и мечом! И карал я их — после честного боя, а теперь...
Я не изменился. Война - другая. Совсем иная война..."
Государь от моих слов серьезно задумался. Сам он — не воевал и не мог
знать, - чем одна война отличается от другой. Но вечером того дня он пошел
по порядкам с инспекцией и, говорят, при виде пьяных "весьма огорчался". А
пьяны были многие. Строго говоря, - все.
Знаете, - это в первые дни забава — задрать юбку пленной "паночке".
Иль того хлеще — "спустить штаны" пленному мальчику. Из первых рук доложу,
- сие огромное развлечение. Я сам в 1813 году переспал с многими
католичками, ибо считал сие — воздаянием за все то, что католики с нами
делали. Но так было в ту — Большую Войну...
А в эти дни... Развлечения с пленницами первых дней сменились желанием
— залить голову водкой и ни о чем — ни думать, ни знать. Это и есть --
"иная война"!
Мы — солдаты. Мы давали Присягу и обязаны Исполнить наш Долг. Но никто
не посмеет запретить нам — напиться. Надраться до чертиков, до — забытья,
чтоб забыть про сию "Иную Войну"!
И Государь в ночь той инспекции все это видел и осознал. Той же ночью
по войскам пошел Приказ об Амнистии, а через неделю Восстание кончилось.
Я же весь вечер просидел в нашей столовой, пытаясь подобрать на рояле
мелодию той самой песни Огиньского. А как подобрал - само собой полилось:
Ах, зачем наша жизнь проходит и тает?
Я бокал не допил и сердце свое не раскрыл, -
Ухожу навсегда из родимого края,
Где оставлено - столько могил...
Не успел я допеть это само собой получившееся четверостишие, раздались
столь бурные аплодисменты слушавших меня офицеров, что я смутился и не мог
продолжать. На другой день песню полностью перевел на русский мой секретарь
- князь Львов.
Через месяц ее пела уже вся русская армия. А потом ее пытались
запретить, как слишком вольнодумную и якобинскую. Куда там!
И вот я в таком расположении духа возвращаюсь с этой "грязной войны", а
мой протеже - встречает меня всяким бредом. Мерзостью, кою я привел на
страницах моего предисловия.
Нет, я понимаю, что все это весьма верноподданически, но...
Вы представить себе не можете, - как я взбесился. Штатские (не зная
подробностей сей "грязной войны") визжали от радости. Армия восприняла сие
Оскорблением и как — издевательскую Пощечину!
Такие штуки нельзя оставлять без внимания и я пригласил Пушкина на тот
самый вечер, с коего и повел мой рассказ. Прочесть "Моцарта и Сальери" перед
чавкающим, чмокающим и сыто рыгающим стадом, - меж раками в сметане и
заливным!
Моя матушка, случись ей присутствовать при сием - была бы в восторге от
столь утонченного оскорбления! (Князь Орлов после вечера поставил мне
бутылку "Клико" за то, что я "столь тонко отомстил за всех нас!" Ощущения
прочих людей в сапогах, были - сходны.)
Если бы рифмоплет осознал, что его оскорбляют, я бы пощадил его Честь.
Но пиит принял все это, как должное, и Общество покарало его куда более
явным образом.
Вообразите, - генералы хихикают, столпившись над лестницей, поясняют
пассиям — что там (самыми вульгарными словами и жестами), а под лестницей
"арап" потеет в полном одеянии с шубой жены на руках. При том, что Государь
уже расстилает госпожу Пушкину на кушетке в известной всем комнате. Титул
"первой красавицы" любого двора зарабатывается старым, как мир, женским
способом, а в нем любой Царь — обычный мужик!
Но полный Восторг у всех вызвало то, что когда вспотелый наш Государь
выбрался в зал со встрепанной и помятой госпожой Пушкиной, стоило ему
похвалить борзописца — тот готов ему был руки лизать! А от рук сиих пахло
— его же собственною женой!
Вообразите себе, Государь протянул тому руку для поцелуя, тот
наклонился, стал целовать, почуял женские запахи (а в миг соития женщины
пахнут, конечно же — не духами!), замер и... Расплылся в улыбках и
благодарностях.
Пассии наши аж застонали с восторга, а казарма подавилась сдавленным
хохотом, да жеребячьими комментариями. Честь Пушкина с того дня в высшем
Свете была попросту уничтожена!
Старшая дочь Пушкиных — чернява и малоросла. Но уже старший сын — с
детства носит ботфорты и уже сегодня перерос всех своих сверстников. Если же
заглянуть в свинцовые глаза этого необычайно сильного белокурого мальчика,
берет оторопь — настолько они холодны, пусты и безжизненны. Про второго
мальчика нельзя сказать что-то наверняка (он пошел в матушку), но вот
младшенькая - высока, прекрасно сложена и белокура.
Разница в детях дошла до того, что старший мальчик, попав по протекции
Государя сызмальства в Гвардию, и, выяснив, что ему нужен будет "личный
горшок", сделал этим самым "горшком"... Общество было в шоке, но маленький
Александр Александрович Пушкин, не моргнув глазом, объяснил так:
- "У меня нет раба. Прежний муж моей матери (то есть — Пушкин, Пушкина
ж теперь — графиня Ланская) не оставил нам никого. А у моего брата это в
Крови. Предок его был "ночным горшком" Петра Алексеевича, так что ему сие --
не зазорно. Он сам захотел...
Я получаю пенсию от правительства, он же нищ — ибо его отец не оставил
ему ни шиша. Я теперь содержу его на свой счет и не найду в сием ничего
нового, или — предосудительного. Так все делают..."
Ежели у вас не зашевелились еще волосы на голове, - другой факт.
Младшая дочь в семье Пушкиных тоже получает "пенсию от правительства". (В
реальности обе "пенсии" — денежное содержание, выплачиваемого царем графине
Ланской (прежде — Пушкиной) за "детей, признанных Государем". А за тех,
кого он "не признал" — "пенсию" и не платят!) Старшая — голодна и нища.
Поэтому младшая сочла правильным "нанять" старшую себе в услужение.
Однажды, когда "старшая" "не так заплела локон", "младшая" разозлилась
и ударила собственную сестру зеркалом по голове. "Старшей" девочке пришлось
накладывать швы...
Знаете, чем все кончилось? "Младшая" объявила, что "за обиду" она
теперь будет платить собственной сестре "на десять рублей более --
ежемесячно" и та... "с радостью согласилась". Общество опять впало в шок.
Господи, - да кто ж воспитал этих деток, когда в одной семье все настолько
продается и покупается?!
Это не все... Все мы — грешны и у всех нас — много любовниц.
Большинство мужей моих пассий знают о природе сих отношений и это не повод,
чтоб их убивать. Отношения меж мужчиной и женщиной никогда не были поводом
для убийств, за исключением состояний аффекта. Но тут уж...
В случае ж с Пушкиным в "постельную борьбу" вмешалась политика. Я уже
доложил вам о моем отношении к России и Власти.
Повторюсь, - "Не так Важно, кто у нас будет Царь. Важней того — чтобы
Смена Царствований не приводила к массовым экзекуциям с конфискациями. Ибо
сие не пускает к нам Капитал, а без частной помощи Империю не поднять!"
Из этого следует, что я — Монархист. Но Монархист не "Абсолютист" -
навроде Адлерберга с Клейнмихелем, иль пуще того — Нессельрода, но
"Конституционный" — по английскому образцу.
Прежний Царь хорошо это понял. Он осознал, что если бы я хотел Власти
— я сам бы рвался в Цари. Но сие — Путь к Погибели. Я могу быть Великим
Царем, сие не решает главного — нехватки денег в Империи.
О чем можно что-либо говорить, когда наша казна составляет пять
миллионов рублей серебром? А мои личные капиталы — около сорока! При том,
что в гульдене пять рублей, а Англия была должна частным лицам более
полу-миллиарда гульденов и смогла сей долг потихонечку выплатить?!
На Руси не желают о том говорить, но гигантская наша Империя — нища в
сравнении с Англией, или — Францией! О чем идет речь, ежели Российская
Империя имеет бюджет равный шведскому?! ШВЕД-СКО-МУ! Повторю еще раз по
буквам — Ш-В-Е-Д-С-К-О-М-У.
И это при том, что мы умудряемся обгонять чуть ли не всех по развитью
Науки и прочему... Отсюда вывод — русским подданным во всем недоплачивают!
Люди наши живут в нищете в сравнении с большинством стран Европы.
Русский офицер регулярно не получает ни малейшего жалованья и живет с
доходов от собственного же поместья! Убейте "Крепостное Право" и вы
разрушите армию. Отнимите доход у русского офицерства и никто не захочет
служить на Благо Империи!
Следовательно, - сперва мы должны всемерно ограничить Власть
Императора. Привлечь иностранные, или — частные инвестиции. Добиться роста
имперской экономики. Провести, наконец, реформу в нашей же армии. И лишь
затем (при условии сносной жизни русского офицерства!) отменить позорное
Рабство. А уже отменив тотальное Рабство можно думать — насчет нормального
развития экономики.
Прежний Царь это все прекраснейше понимал. Ему нужна была Власть --
неважно какая. Поэтому он и поддержал мою партию.
На престол же взошел "неважно кто". Человек — Никто. Нищий,
безмозглый, неумелый бастард не имеющий никакой опоры ни в Правительстве, ни
в Церкви, ни — в Армии. Идеальная фигура для "переходного периода" от
Абсолютной Монархии к Конституции.
Первое время он и вел себя как "Никто". Этакая вешалка для мундира и
царской Короны. Но затем нашлись люди...
Нессельрод был... Я по сей день — не могу понять, зачем он все это
затеял. Он стал бегать вокруг Царя, нашептывать ему на ухо, и сей манекен,
этакий "голем Франкенштейна" стал потихоньку проявлять "монаршую Волю". Так
как он не знал, и не понимал ничего — Воля сия в сущности была "Волею
Нессельрода". И жиду — вроде бы все удалось.
За вычетом одного. Он сам не знал, какой ящик Пандоры он открывает. Ибо
через какое-то время Несселя оттеснили от трона Адлерберг и Клейнмихель.
Ребята "без тени ума и сомнения на породистой морде". Первое, что они
сделали, - заявили Его Величеству, что "Нессельрод — жид и надобно его
держать, как — жида, - советчиком, но ни в коем случае — не товарищем!" И
— понеслось...
Внезапно для всех выяснилось, что единственною преградой для идиота на
троне остаюсь я и мои егеря, да жандармы. Вдруг все увидели, что человек, не
бывший дня в армии, получает (извините меня за подробность!) сексуальное
удовольствие при виде повешений...
О Франкенштейне и Шелли речь позже, но многие зашептались, что — сие
неспроста. Бездушный, безмозглый, безденежный голем взбунтовался против
собственного же Создателя.
Именно в сие время и возникла История с Пушкиным. Дело не в том, что
Пушкин "стерпел". Пришел день, когда он сказал девице:
- "Моя жена спит с Царем. За это Царь дозволяет мне спать с тем, с кем
мне хочется. Пойдешь ли ты против Воли Его?!"
Девица не решилась. Через год "дон-жуанский" список негодника вышел за
рамки всякого воображения. И мы осознали, - хотим мы того, или — нет, - все
это на обыденном уровне — на руку Николаю с Адлербергами, да Клейнмихелями.
Мы стали пытаться выслать Пушкина из столиц. Государь (по наущению
хитрого Несселя) принялся его возвращать. С его точки зрения сие оказался --
"хитрый политический шаг".
Но... Пушкин был внуком "палача" и "ночного горшка". Близость с ним
значила всякую потерю Чести для женщины. А отказать они не могли (верней --
не пытались, - поклонение Барину у русских в Крови!).
Вообразите же ситуацию, - мерзкий черномазенький коротышка вяжется к
любой Честной женщине, а та даже не может его отогнать, ибо жена
черномазенького спит с Царем, а стало быть...
В Европе из того факта, что с его женой спит Король, ничего бы не
вытекло. В России — наоборот. И вышло так, что уничтожение Пушкина стало
делом первоочередным и, увы, - политическим.
В нашей касте и без того довольно признаков разложения, чтоб... Еще --
этакое.
Я часто беседовал о том с моим сыном. Он неверно понял меня.
Однажды, "чтоб привесть Пушкина в чувство", сей повеса написал на него
мерзкий пасквиль. Карикатуру с подписью — "Рогоносец Его Величества".
Пушкин, правда, не слишком хорошо зная французский язык, перевел ее --
"Король Рогоносцев".
Как бы там ни было — возник скандал. Все кругом стали показывать на
старшего сына Пушкиных чуть ли не пальцами и рифмоплету пришлось завести
разговор про дуэль.
Сын мой — боевой офицер. По роду службы и опыту он обязан — просто
обязан убивать штатских противников. Но сие нанесло б чудовищный удар его
Чести! Ведь для армейского офицера убить шпака, - все равно что — отнять
денежку у юродивого...
В нашем обществе — офицер настолько выше любого из штатских, что
простейшая дуэль с ними — огромное испытание.
В сиих обстоятельствах сын мой, решившись на дуэль с Уклонистом от
Армии, рисковал своей Честью. Надо было сделать все так, чтоб победа не
оставила ни малейших сомнений — ни в моральном, ни нравственном
превосходстве его.
Многие говорили мне: "Не дозволяйте вы этого! Дуэль с потомком Палача,
да Ночного Горшка не прибавит ничего вашему отпрыску, а отнять может многое.
Сошлите черномазого за тридевять земель. Отмените все. Сие в вашей Власти!"
Я понимал это. Я понимал также и то, что ежели Пушкин каким-либо
образом выживет, - сие может стоить сыну моему карьеры и Чести. Еще я знал,
что Пушкин — Гений и его нельзя убивать! И, наконец, я догадывался, что все
мои противники политические сейчас потирают ладошки, да хихикают в кулачок!
Еще бы, - на дуэли должны сойтись мой сын и мой протеже, - коему я
предоставил Печатный Станок всей Империи. И ежели я отменю дуэль, скажут:
"Испугался за сына!", да "Пощадил Сутенера и Труса!" И то, и другое в
казарме — грех непростительный.
Случилась дуэль. Мой сын приехал ко мне и радостно крикнул:
- "Я сделал все так же, как ты — в твоей молодости! Я отстрелил этому
негру все его срамное хозяйство! Больше не будет он пакостить с белыми
женщинами!"
Небо обрушилось на меня. Да, - сей способ досадить штатскому с
восторгом будет воспринят во всем высшем обществе. Особенно — идея о том,
что "негр больше не тронет ни одной белой женщины"! Сын мой после этого
станет — чудовищно популярен в известных кругах...
Беда только в том... Я — еврей. Разговоры о том, что надобно
"кастрировать черных" в далекой Америке давно переплелись в голове моей с
призывами "оскопить всех жидов" в гораздо более близких нам Австрии с
Пруссией...
Я привык бороться с такими людьми. Я не привык подавать им руки. И вот
теперь один из них — и в поступках и помыслах, - мой единственный сын...
Я сидел за столом в кабинете моем на Фонтанке, а он стоял предо мной и
ждал от меня отеческой похвалы. Я поднял колокольчик и позвонил. Кто-то из
секретарей, зная в чем дело, сразу подал мне бумагу о состоянии Пушкина. Там
было сказало: "Травматическая кастрация пулей. Частичная эмаскуляция.
Неукротимое кровотечение из паховой вены. Скорее всего, - рана смертельная".
В кабинет вошли мои адъютанты и кто-то из секретарей. Я, не слыша
голоса своего, прохрипел:
- "Повтори-ка еще раз — все что ты мне доложил... Я тебя плохо
слышал... Сынок..."
Сияя, как начищенный самовар, сын мой слово в слово повторил свой
доклад и... стал потихоньку сникать под изумленными и немного брезгливыми
взглядами моих близких.
Я — еврей. И все мои адъютанты с секретарями тоже несут в жилах хоть
каплю Избранной Крови. Им не пришлось объяснять — что не так. Они сами
видели - какую гадину я в отеческой слепоте выкормил на своей же груди...
Мир стал качаться и ползти неизвестно куда, когда я тихо сказал:
- "Завтра же тебе выпишут паспорт и все бумаги для выезда. Тебе и
твоему названному отцу. О деньгах — не думай. Сколько надо — столько и
дам. А сейчас — выйди, пожалуйста, мне надобно посоветоваться — со всеми
нашими..."
Когда дверь за моим сыном закрылась, что-то страшное сдавило мне
грудь... Я, срывая крючки моей формы, попытался облегчить себе вздох, и
услыхал мой же голос — будто со стороны:
- "Сбылось Проклятие! У любого из нас — Единственный сын и ему суждено
разбить наше сердце! Наследником же фон Шеллинга будет внук его дочери, но
ему никогда не суждено его видеть! Так сказано в Книге Судеб... Господи, за
что ты наказал меня таким сыном?!"
Мир обратился в стремительно вращающийся калейдоскоп, а потом взорвался
яркими искрами. Я рухнул на руки моих адъютантов и даже не знаю, - какой из
всего этого вышел шум...
Когда я вернулся в сознание, у меня сильно болела грудь. Мой личный
врач Саша Боткин разрезал ее скальпелем и рукой массировал мое сердце --
иначе она не желало работать. Я спросил:
- "Где он?" — и все поняли и жена моя просто ответила:
- "Скорее всего, он уже, наверно, - во Франции".
Я молча кивнул и больше ни разу ни у кого не спрашивал о том, кого знаю
— моим единственным отпрыском...
Но о нем, мне, конечно, рассказывали, - то сестра, живущая ныне во
Франции, то Элен, воспитывавшая его первые годы и по сей день зовущая Карла
— "беспутным мальчишкой"...
Я все время шлю ему деньги и часто беспокоюсь о нем (ибо это — мой
единственный сын!), но... Я — еврей и в тот страшный день я видел его
глаза, я слышал даже не то, - что он сказал, - но как он это сказал! А вот
этого я ему простить не могу.
А за саму дуэль с Пушкиным — я его не виню. Он все сделал правильно.
Гении не смеют быть Рогоносцами. Особенно — по своей собственной Воле!
Здесь, наверное, вы спросите, - как же так? Почему вы зовете юного
Геккерна своим единственным сыном?
А Наследник? "Дыма нет без Огня" — откуда же столько слухов о Вас с
Государыней?!
Началось все в дни сватовства Nicola. Разумеется, и речи не было в том,
что моя тетушка вдруг откажет ему в руке своей дочери. Пруссия понесла
слишком много потерь в Великой Войне для того.
С иной стороны, известные всему миру несчастья Романовых могли дать
повод для тетушки объявить любимую дочь "неспособной к исполнению брачных
обязанностей".
А так как все понимали, что с политической точки зрения Пруссия
принуждена к браку сему, такой оборот уничтожил бы репутацию Его Высочества
совершенно, и нам пришлось бы искать ему партию в каком-нибудь Люксембурге,
если не в Африке.
Посему, пожелание моей тетушки о предварительной тайной встрече
возможных жениха и невесты было с пониманием встречено при дворе. Местом
сватовства был избран не официальный Берлин, но тихий, провинциальный
Кенигсберг. Сие - родовое гнездо Гогенцоллернов и именно Кенигсберг стал
первой столицей, посещенной Петром во время первого в новейшей истории
"Путешествия русских в Европу". Там было положено начало и первому альянсу в
истории отношений стран, тогда как Берлину, увы, к великому сожалению, чаще
доводилось видеть нечто обратное...
Государь и мы, личная охрана его, были, в целях конспирации, наряжены в
форму моих егерей. Это объясняло наше появление в Кенигсберге. В пору
повсеместного братания "ливонцев" с прочими немцами, егеря исполняли
конвойные функции для перевоза грузов через границу. Граница при этом
пересекалась по сто раз на дню, - на нашей стороне все товары были дешевле,
а у них почти начисто отсутствовали женихи, так что прусская сторона даже
приветствовала появление Ливских Жеребцов в Местных Конюшнях. (Люди мои --
не славяне и любители расовой чистоты могли сладко спать — под довольное
ржанье прусских кобыл!)
И вот, - третий день мы пьем пиво в кенигсбергских пивных. Наследник
уединился с одной из моих немецких кузин в номерах нашей гостиницы. Тут к
нам вбегает этакий ангелок и дает мне записку о том, что "берлинские
белошвейки прибыли в город и готовы станцевать тур мазурки с русскими
офицерами".
Я бросился к Государю. Меня выругали из-за двери, потом кузина Вилли
открыла мне дверь, и у меня возникло ощущение, что я прервал их на самом
занимательном месте. Я передал Вилли, что Его Высочество надобно срочно
одеть, умыть и привести в божий вид. Или меня назавтра разжалуют в рядовые,
а ее - пошлют мыть портомойни. Я же побегу к невесте и постараюсь протянуть
время.
По дороге в указанный дом я все никак не мог выдумать, как мне
выкрутиться из сего положения. Рассказать истину было немыслимо, а нести
бред сивой кобылы - смешно. Я подозревал, что наша встреча с красавицей
Вилли была не столь уж случайна. Мою тетушку необычайно заботили наклонности
кузена, - в Европе все друг другу уши слюнявили грязными слухами — об
импотенции одного старшего брата Наследника, да — содомском счастье
второго.
Тетушка неоднократно давала понять, что ежели Его Высочество обратится
к "ее кровиночке" с "гнусными, противоестественными предложениями", она не
только устроит скандал, но и разорвет всякие отношения меж нашими странами,
чего бы ей это ни стоило. Ибо она — "прежде всего Мать, а Право Матери -
Свято!"
Я, разумеется, убеждал ее, что с Николаем, в отличие от его "братиков",
в сием отношении - все в порядке. Тетушка в ответных письмах благодарила
меня, но я нисколько не осуждаю ее, коль она не доверилась другу и кузену
заинтересованной стороны. Так что... появление Вилли сразу навело меня на
мысли о том, что тетушка решила получить верные сведения из первых рук.
Тем более что Вилли - моя родственница, а с тетушкой ее родство -
косвенное. Боюсь, тетушка не моргнула б и глазом, ежли б выяснилось, что
русский принц и впрямь охоч до "гнусных, противоестественных предложений".
Теткино попечение о судьбе юных девиц распространялось лишь на ее кровных
родственниц.
Но и задерживаться я не смел, - принцесса - моя троюродная сестра!
Добавьте к сему известную подлость придворных нравов: разумеется, принцессе
представили портрет ее будущего жениха, но нет в мире вещи лживее и
продажнее кисти придворного художника, да перышка борзописца. Я знаю, о чем
говорю, ибо сам покупал сиих проститутов оптом и в розницу и, смею сказать
— за грошовые деньги!
Эти мерзавцы способны написать кого угодно вылитым Аполлоном, а на
поверку выходит, что вместо антического героя вас выдают за кривоногого,
горбатого карлу с гнойным лицом и зловонием изо рта. И ежели карла может
"делать Наследников", вам вольно закатывать любые истерики, вешаться,
бросаться из окна - бесполезно: из петли вас вынут, от камней под окном
отскребут, подмоют, надушат и в постель поместят. И даже подержат, ежели у
урода силенок не хватит. Это называется — "Большая Политика".
Вот на минуту представьте себе, что вы сидите в чужом городе с горсткой
фрейлин и ждете, когда раскроется дверь и появится суженый. И неважно кто
он: красавец, или урод; умница, или полный болван, - вам придется принять и
любить его. Если не как любимого, так хоть - как отца ваших детей. Любою
ценой, или назавтра русские казаки разобьют свои бивуаки посреди дворца
ваших родителей.
Я не сгущаю. Именно в таком тоне и разговаривала с кузиной милая
тетушка. (А кузина рыдала и плакала, - несмотря ни на что — она мечтала
замуж за другого. Женатого.)
Так что моим первым долгом было прибыть к принцессе и рассеять все ее
опасения. Мой друг и впрямь был высок, без малейших изъянов, не имел
"гнусных" наклонностей и был истинным "Жеребцом".
А что еще нужно для семейного Счастья?!
В раздумьях сиих я и вошел в указанный дом. Там меня провели в светлую,
большую гостиную, где сидели шесть ангелоподобных созданий в самых простых,
бюргерских платьях. Милые фроляйн и впрямь вышивали и тихонько
пересмеивались меж собой.
Я, к моему большому стыду, не узнал никого (хоть за два года до этого и
видался с принцессой — она была тогда нелепым голенастым подростком с
напуганным, дрожащим лицом, - бросилась от меня стрелой, стоило мне отдать
ей документы о следствиях на ее палачей) и небрежно бросил, оглядываясь:
- "Привет, крошки, могу ли я видеть Ее Высочество?"
Одна из девиц медленно сложила милую вышивку и встала со своего
табурета. Я думал, что она хочет проводить меня к повелительнице и
поклонился, а она - легчайшее, бестелесное создание вдруг обвила мою шею
руками и поцеловала меня прямо в губы.
В первый миг я решил, что попал в какую-то каверзу, и сказал:
- "Ты мне нравишься, крошка", - затем поднял голову, чтоб спросить, где
же все-таки...
Я увидал раскрытые рты и побелелые лица всех прочих девушек, и от
осознания правды у меня побежал холодный ручеек по спине. Что бы вы сделали
в такой ситуации? Продолжили целоваться с вашей будущей Государыней, или
стали бы отдирать ее от себя?!
А она удивленно посмотрела на меня, взмахнула ресницами и, в прямом
смысле подтягиваясь на мне вверх, обиженно прошептала:
- "Я тебе... что... не нравлюсь?"
Я был в состоянии такого умопомрачения, что промямлил:
- "Я восхищен, я... боготворю Вас".
Тогда она запрокинула голову назад и подставила мне свои губы. Я увидал
ее тонкие черты лица, розовую почти просвечивающую на свет кожу, ее
серо-голубые глаза, так похожие на воды моей милой Балтики, вьющиеся светлые
локоны... Каюсь, я поднял ее на руки и поцеловал. От нее пахло свежим
жасмином...
Я не знаю, как это все называется. В семье нашей сие списывают на
"Проклятие Шеллингов". Говорят, что основатель нашей Династии — Рейнике-Лис
в действительности был сыном женщины и Вечного Лиса, существование коего
подтверждается в мифах Азии.
Рейнике якобы - Оборотень и передал всем потомкам своим качества
удивительные... В том числе — неподвластное прочим Лисье Чутье и вытекающее
из него Чувство Крови. Считают, - мы подсознательно чуем в окружающих Кровь
древнего Оборотня и... Не нами придумано, что волк живет только с волчицею,
а медведь с медведицею. "Лиса" же всегда тянет с его подруге - "лисе".
Поэтому-то все фон Шеллинги и выходят замуж, да женятся исключительно
внутри нашей семьи, да — становятся друг другу любовниками. А так как
мальчиков в нашей семье почти нет — женщины дома фон Шеллинг живут с
немногими мужчинами нашего дома на манер гарема или — лисьей стаи. Один
"лис", много "лисанек". Других объяснений у меня этому нет.
Я знал, что не смею ни прикасаться, ни трогать мою будущую Государыню
— ибо сказано, - "до первого прикосновения Древнее Проклятие не имеет
сил"... Но... Через много лет Государыня Александра Федоровна (урожденная
принцесса Шарлотта) скажет мне:
- "Ты все забыл... А я помню, как ты поднял тогда — на берегу Немана
плачущего ребенка. Ты, конечно же, - не любитель маленьких девочек, но
Древнее Проклятие с того дня обрушилось на меня. Я, кроме тебя, и думать ни
о ком не могла!"
Она скажет мне сие через пару лет, - после рождения ее первенцев, а
пока... Я обнимал, целовал кузину и мир рушился вокруг нас. Я сделал все,
чтоб мой кузен женился на кузине Шарлотте. Я знал, что в сей миг рушатся все
политические построения и... Нас тянет в такой политический водоворот, что
— черт знает, чем он закончится!
Я знал сие и... продолжал сей самоубийственный поцелуй. Есть вещи, кои
поважней Карьеры, Политики, да Империй. К примеру, - странное и таинственное
Проклятие, кое принесло мне так много Счастья... С моей кузиной - женой. С
родною Сестрой. И так далее...
Когда мы выпустили друг друга, Шарлотта плакала. Она стала бить меня
кулачком в грудь, будто выталкивая из себя:
- "Как ты мог?! Почему ты не дождался меня? Мы были друг другу обещаны!
Почему ты нарушил все Обещания?!
Я выросла! Я каждый день мерила свой рост у двери, я была на
специальной диете, чтоб быстрей вырасти — почему ты не дождался меня?! Как
ты мог?!"
Я не знал, что ответить. Я не знал, - кто предо мной: просто
"дозревшая" девочка, иль — потомственная девица фон Шеллинг. Потом я
решился и заговорил с ней, как с взрослой:
- "Прости... Я думал, что тебе объяснили. Я переписывался на сей счет с
твоей матушкой и она, по долгому размышлению, освободила меня от сей Клятвы.
Я — Наследник Латвийского Герцогства. Оно, конечно, в России не
признано, но в него верят все мои подданные. Лютеранские подданные. Я --
Глава партии, выступающей за отделение и провозглашение Независимости от
Империи всех моих лютеранских земель — Латвии, Эстонии и Финляндии.
Теперь вообрази-ка себе, что я взял в жены тебя — старшую дочь и,
возможно, Наследницу — Пруссии.
Со дня нашей свадьбы все начнут подстрекать русских, чтоб они вторглись
в Прибалтику. Если учесть, что весь мой народ спит и видит отделение от
Империи, война начнется сразу и быстро. И без прусской помощи нас
растопчут!"
Принцесса вцепилась в меня. По ее глазам я понял, что девушка выросла
не только телесно, но и — умом. Она крикнула:
- "Почему без помощи Пруссии?! Моя матушка выставит для меня... Для
нас..."
- "Ни солдата. Ни пфеннига. Видишь ли... Я — еврей.
Можно долго ругать вашего Фридриха, но своими указами против нас он
только лишь радовал простой люд! Это простые немцы требовали у короля
"выжить жидов", самому же ему сие было — без надобности. Поверь мне, - у
него возникли огромные проблемы с финансами, но он не пошел против
подданных...
Глас Народа — Глас Божий. И сей Глас единожды вынудил самого Железного
Фрица действовать во вред себе и всей Пруссии. Мать твоя тоже не пойдет
поперек...
Мы долго обсуждали сие с твоей матушкой и решили, что для всех нас (а в
особенности — твоей Пруссии и моей "лютеранской земли") будет лучше, ежели
мы с тобой — никогда не поженимся..."
Мне было жаль бедную девочку. У нее был такой взгляд, - будто земля
ушла у нее из-под ног. Она читала романы (в основном — исторические) и в
них все понятно и просто. Вот — герой, а вот это — злодеи и в конце все
получат то, что заслуживают.
То, что вот она — Наследница Прусского трона не может выйти замуж за
равного Принца из-за причин политических, за всю жизнь ни разу не приходило
ей в голову. Девушка побледнела, медленно выпустила меня, а потом, с
каким-то отчаянием, не смотря мне в глаза, тихонько промямлила:
- "Мы могли бы... Если бы ты получил у жены законный развод, мы бы
могли с тобой жить, как частные лица... Мы уехали бы куда-нибудь в Парагвай,
иль — Боливию и жили бы долго и счастливо. Я бы нарожала тебе кучу..."
- "Нет. Не кучу. На мне — "Проклятье фон Шеллингов". Ты же — здоровая
женщина. У нас с тобой не может быть много детей. Скорее всего, - у нас с
тобой вообще никогда не будет ни одного ребенка!"
Мне показалось, что кузину как будто ударило. Она пошатнулась, втянула
голову в плечики. Она закрыла глаза, она что-то хотела сказать, но голос
предал ее. Принцесса только лишь разводила руки в разные стороны и...
Потом она вдруг опомнилась. Вокруг были фрейлины и "не пристало девице
фон Гогенцоллерн показывать рабам свою слабость!"
Это было, - как будто женщина затягивает шнуровку на лифе. Сперва
чуть-чуть, затем пошло и пошло...
Кузина выпрямилась, до крови закусила губу, откуда-то достала
микроскопически малый платок, кончиком его промакнула глаза, пошла к
высокому большому окну и замерла у него, точно статуя.
Не знаю, сколько она там простояла. Затем она обернулась ко мне, и все
слезы, приметы отчаяния совершенно изгладились с ее чела. Тихим и чуть
безразличным голосом она сухо осведомилась:
- "Я не понимаю одну только вещь. Моя мать — урожденная Шеллинг.
Почему у нее нет "Проклятия"? Ты знаешь — ты умный, - объясни мне. Мне сие
очень важно!"
- "При браке здорового человека с человеком с "Проклятием" у них может
быть здоровый ребенок. Иль — ребенок с "Проклятием". При одном лишь
условии. Для женщины это должна быть — самая первая из беременностей. Самая
первая беременность приносит ребеночка. Долго объяснять — почему.
Твоя мать — единственная дочь у твоих деда с бабкой. Дед был здоров, а
бабка — с Проклятием. Проклятие же — вещь относительная, - будь людей
подобного сорта больше так называемых "здоровых" людей, - "проклятыми"
считали бы тех, кто нынче "здоров"...
Король Фридрих боялся влияния "новой родни" на своего племянника.
Поэтому он и выбрал именно твою мать — у нее не было ни сестер, ни братьев,
кои могли б повлиять на вашу политику.
Так что... В известной степени, - твоя мать — Королева благодаря
Родовому Проклятию!"
Принцесса опять отвернулась к окну. Алые пятна на щеках ее горели
сильнее и ярче, как будто бы девушка вышла на сильный мороз. Может быть --
мысли передаются на расстоянии, а может быть и впрямь в доме фон Шеллингов
бытует гипноз с телепатией, но я вдруг осознал — о чем она думает, и сам --
покраснел от... Ну, вы понимаете.
Когда она повернулась опять, взгляд ее был прям и... пожалуй, что --
откровенен. Она подошла ко мне, прижалась щекой к моим медалям и прусскому
ордену и еле слышно произнесла:
- "Какая у тебя должность в свите моего жениха?"
- "Я — его личный Телохранитель и Начальник Охраны".
- "А кто будет охранять... после свадьбы меня?"
- "Я же. Я буду числиться Вашим Телохранителем и Начальником и Вашей
Охраны..."
Принцесса покойно вздохнула и с облегчением произнесла:
- "Вот и решилось все... Я Тебе была пред Богом Обещана, а Ты — Давал
Слово мне... Сие — Перст Божий".
Я хотел возразить, но Шарлотта пальцем закрыла мне рот, а потом --
по-сестрински поцеловала меня. Тут за моей спиной хлопнула дверь, и раздался
знакомый мне голос:
- "А вот и я!"
Я бережно опустил мою будущую Государыню на пол, обернулся и увидал Его
Высочество. В руках мой друг держал огромную груду цветов, и первое время он
не мог разглядеть, что происходит посреди комнаты. Когда же он осознал то,
что видел, цветы медленно рассыпались по всему полу, принц сперва мертвенно
побледнел, затем сразу побагровел и схватился рукой за воротничок, как будто
бы тот придушил его. Потом он провел рукой по лицу, будто отгоняя какое-то
наваждение, и прохрипел:
- "М-м-да..."
Я щелкнул каблуками, поклонился моей будущей Государыне и торжественно
произнес:
- "Ваше Высочество - мой кузен", - а затем обернулся к моему будущему
Государю и добавил, - "Ваше Высочество - моя кузина", - после чего закрыл
глаза и мысленно простился с жизнью.
Не знаю, какие бы громы и молнии прогремели над моей головой, если бы
не Ее Высочество. Думаю, я бы не смог так быстро оправиться от чего-то
подобного. А она вместо того, чтобы объясняться, или оправдываться, кошкой
бросилась к Его Высочеству, шумно втянула воздух носом, и прошипела:
- "Да Вы пьяны, сударь! Да как Вы смели?!" - и с сиими словами пулей
вылетела из гостиной, пнув по пути несчастный букет.
Вы не поверите, - мы добрых два часа сидели с кузеном под ее дверью и
на два голоса уверяли, что мой друг - трезв, как стеклышко, а мимо нас, как
разъяренные фурии, носились ее фрейлины.
За эти-то два часа и выяснилась причина смешного недоразумения: у
прусской принцессы был только маленький медальон с изображением Великого
Князя. Но никто не сказал ей, что мы с Государем - кузены и потому схожи по
облику.
Она знала о высоченном росте Его Высочества и его статях. Но откуда ей
было знать, что из всех друзей Высочества один я - выше него и крепче в
телосложении.
Ей сказали, что жених будет в форме егерского капитана, но откуда ей
знать, что уже в дороге Высочество осознал свое полное неведение армейской
рутины. Глупо бы мы смотрелись, если б я, как "поручик", советовал
"капитану" - что тому делать! Поэтому-то принц сам пожелал, чтобы я тоже
сменил свой мундир на капитанский, после чего отличить меня от него мог
только тот, кто видел вживе обоих.
Так что весь инцидент благополучно разрешился к всеобщему смеху. Был,
правда, один момент...
Впрочем, мы с Государыней поклялись перед Государем всеми мыслимыми и
немыслимыми клятвами, что он стал свидетелем невинного сестринского поцелуя
в щечку, а если ему что и привиделось, так... Бахус - могучий бог.
Впрочем, Государь в той же степени, как и мы, желал быть убежденным в
том, что ему говорили. Принцесса была воплощенная Грация, а кроме того --
без сего брака он не имел ни малейшего шанса на русский трон!
Юные ж фрейлины быстро смекнули, с какой стороны намазан маслом их
бутерброд, и помогали нам, как могли. Я присмотрел за тем, чтобы в известное
время они нашли хорошую партию, а Государыня позаботилась об их приданом.
Прошло двадцать лет. Брак Государя и Государыни никогда не был
счастлив. Николай не скрывал, что женился из-за чудовищного приданого
прусской принцессы, а жена досталась ему...
После 1837 года он часто говорил всем:
- "Знаете, - жена моя мне досталась — не девочкой! И кто бы вы думали
был у ней "Первым"? Мой кузен — Бенкендорф! Я сего так не оставил, - в
первую ж ночь спросил у нее — с кем она хороводилась? Так сия шлюшка не
желала мне отвечать! Мы повздорили, на шум пришел ее хахаль, коий и
признался во всем...
Вообразите, - я женился на "порченой"! Так эта дрянь — вместо того,
чтоб — передо мной извиниться, бросилась в ноги кузену, обхватила их и
стала плести какую-то чушь!
Мол, - наговаривает он на себя! Нашла — дурака! А чего ж мать-то его
выдала за ней такое приданое?! Ясно, что эта жидовка решила протащить своего
внука на Царство — вот и заплатила за этот Брак!
Так сей наглец обнажил шпагу и сказал мне, - "Ежели тебя что — не
устраивает, я дам тебе сатисфакцию. Я переспал с невестой твоей — убей же
меня за сие!" Что мне было делать? Я сказал ему, что он — не Царского Роду,
чтоб мне с ним биться. И вообще — жиды не смеют требовать сатисфакций...
Так и живем, - он спит с ней, а она рожает от меня цесаревичей. От
него-то она могла родить только лишь одного — самого первого. Но вроде
бы... Уезжал он, когда мы с ней зачали Сашку... А впрочем — черт его
знает..."
Так заговорил теперь Наш Государь. В молодости же все свое свободное
время (а у него было много свободного времени, ибо мы с Государыней
освободили его от почти всех важных дел) он проводил на парадах с маневрами,
да под юбками многочисленных фрейлин. И так уж все вышло, что его
собственная жена всегда поощряла его и ссужала необходимыми деньгами на
подвиги.
Государыня жила затворницей и любящей матерью. Она ни на шаг не
отходила от "своих милых крошек" и не желала выходить в Свет. Кроме детей --
дела внешней политики больше всего занимали ее и на сем она очень сошлась с
Нессельродами, - в первую очередь с Прекрасной Элен, коя и стала ее
важнейшей наперсницей.
Когда Государь (обычно навеселе) возвращался домой с очередного
барахтанья с новой фрейлиной и желал зайти на половину жены, обычно ему
объясняли, что "Государыня обсуждает шведский вопрос с графинею Нессельрод",
иль "Элен Нессельрод делает очередной доклад Государыне по карпатской
проблеме" и Государь не упорствовал. Тем более, что в первые годы весь двор
был свидетелем ужаснейших сцен, когда еще Великая Княгиня кричала на
Великого Князя, что от него "опять несет дешевым парфюмом", и "когда-нибудь
ты заразишь меня сифилисом!"
Сам Государь в сиих случаях признавался, что "может пересчитать все
близости с женою по пальцам" и "от каждой сей близости у меня — новый
отпрыск"! Еще он говорил: "Наверно, она — фригидна, как и все немки, ибо
делает сие — чуть ли не по часам!"
Так продолжалось более двадцати лет, пока в 1837 году не сгорел Зимний.
Царская семья переехала при сием в другой дом, а там покои супругов
разделяла лишь тонкая дверца и однажды...
Я не знаю, что там именно произошло, но Государь в легком подпитии
попытался приласкаться к жене, а она в очередной раз взбесилась и "все ему
выложила". Вплоть до того, что "ты брал меня, как дикий скот, - даже не
заботясь о том, чтобы я что-то чувствовала!" "А твой брат... я таяла в руках
твоего старшего брата!"
"Ты думал, что я сижу с Элен Нессельрод, а я в это время спала с братом
твоим и — ни разу не пожалела об этом!"
"Я никогда не любила тебя, и вышла за тебя замуж лишь для того, чтоб ко
мне без помех мог прийти твой Начальник Охраны!"
"Я люблю лишь его одного, и лишь одному ему была я Обещана! Перед Богом
и всеми людьми я стояла у алтаря и дала Господу Клятву... кою и выполнила!"
"А ты... Ты так желал стать Императором, что даже и не удивился
состоянию Новобрачной! Тоже мне - Жеребец!"
"Меня тошнит... Меня просто трясет от каждого прикосновения твоего... Я
не желаю ни видеть, ни слышать тебя, ни знать о том - существуешь ли ты на
белом свете!"
Ну а кроме того, - Государыня в лицах передала Государю весь наш
разговор во время посещения Кенигсберга.
Я лежал тогда с первым инфарктом, вызванным срочным отъездом моего сына
— барона фон Геккерна после той истории с Пушкиным. Государыня впоследствии
объяснила свое состояние тем, что целый месяц не могла общаться со мной. Она
знала, что я при смерти, и с ужасом ждала самого худшего. Когда женщина
думает о возлюбленном и тут к ней пристают - возможна любая истерика.
Итак, лежал я в постели, вокруг меня собрались мои друзья и
родственники, когда стало известно, что сюда едет сам Государь. А также,
разумеется, - с чем он едет...
Я не успел даже что-то придумать, когда Царь уже вошел в мою спальню. Я
хотел отослать всех, но брат мой, махнув рукой с горечью, с каким-то
остервенением выдохнул:
- "Да, ладно уж! У меня теперь секретов ни от кого нет! Пусть все
слушают! Вы и так — шепотком-шепотком все про нас знаете, а тут я хотел бы
— вывернуть всю сию грязь...
Столько лет... Столько лет... А стоило мне начистоту спросить моих слуг
и оказывается — все все знали! Один я — дурак! Рогоносец... Верно говорят,
- не делай другим того, что не хочешь чтоб тебе самому сделали... Господи, я
веселился с женами их, а они, небось, все тишком радовались — "За нас всех
— тебе твой же брат мстит!""
Гости мои, родные и близкие сидели, как соляные столпы — молчаливыми
истуканами. Видно было, что человеку надобно выговориться... А что тут
сказать? Как объясниться?!
Наконец, Государь понемногу утих, взял предложенный кем-то стул,
развернул его и уселся на нем "верхом", положив свои руки на его спинку. Я
все это время изучающе смотрел на него. Когда я понял, что брат, наконец,
успокоился, я тихо спросил:
- "Что теперь будем делать? Стреляться? Изволь".
Государь снял наконец свою фуражку со лба и утер пот:
- "Глупо. О чем я пошлю тебе вызов? Если ты думаешь, что я признаю себя
рогоносцем — ты заблуждаешься. Мой отец... Ну... В смысле — Павел не стал
стреляться с моим отцом. Он вообще ничего не стал делать... И я теперь его
понимаю...
Нет. Дуэли не будет. Это — исключено. Не было ничего. Ни-че-го.
Я уже все обдумал. Мне теперь с нею не жить... Что ты сделаешь, ежели я
попытаюсь с ней развестись?
Мы — культурные люди и я хочу получить у тебя развод с моею женой.
Только не делай-ка круглых глаз, - я могу получить его только лишь у тебя --
ты на словах только беден, а в реальности именно ты контролируешь все ваши
деньги в этой стране!
Дай мне развод! Верни мне мой экземпляр брачного договора! Эта бумага,
как мельничный жернов, всю жизнь тянула меня в вашу лисью нору!
Я, со своей стороны..."
- "Нет!"
Он не ждал от меня такого ответа. Царь вскочил на ноги, приподнял даже
стул, будто собираясь обрушить его на меня, но... одумался. Я же покойно ему
объяснил:
- "У меня нет сих бумаг. С самого первого дня у меня их и не было. Все
мы знаем — в какой стране мы живем. Поэтому сей брачный договор хранится за
семью печатями — Бог знает где. Может в Китае... Иль — Парагвае... Ищи,
если хочется...
А вообще говоря... Я тебя нарочно просил — внимательно прочитать то,
что ты там подписывал. Я особо подчеркивал, что сие — твоя Цена за будущую
Корону.
Ты обещал не одному мне, прусской теще твоей, иль моей милой матушке.
Ты клялся Бог знает чем и моим — и английским, и голландским, и
американским родственникам. И вся наша помощь была не тебе, но — кузине
нашей фон Шеллинг. Именно ее мы возводили на Престол Государыней, но никак
не тебя! Ведь ты нам — не Родственник! Никакого Развода. Это — исключено".
Государь сделал пару кругов по комнате, как загнанный зверь, и все
окружающие жались от него к стенам. Наконец, он замер посреди комнаты и,
призывая всех нас в свидетели, закричал:
- "Хорошо же. Господа, я хочу, чтоб все вы судили нас. Кто из нас
Больший Грешник?
Нищий юноша, бастард, коего обижали всю молодость, а потом заставили
жениться непонятно на ком! Не любимой им, и не любящей его женщине. Именно
— женщине, ибо... Впрочем, вы и так уже поняли.
Так вот, - он сделал сие — ради чего? Ради Трона, принадлежавшего ему
по Древнему Праву! Я — последний мужчина в доме Романовых! И вы все это
знаете! И ради того, чтобы Кровь Романовых вернулась в свои Исконные Права,
я пошел на все это. Пошел ради Крови моей!
Грешник ли я? Да, я — Грешник! Но что вы скажете о брате моем?
Человеке, коий отверг от себя любимую им и любящую его женщину?!
Человеке, коий выступал в роли — фактически сутенера во всей этой истории?
Человеке, коий Предал Любовь — во имя политической выгоды и тем самым
разрушил жизнь — не только свою, но и многих из здесь присутствующих!
Графиня... Маргит..."
Жена моя, коя все это время недвижно сидела возле моих ног, молча
встала, подошла ко мне, чуть присела, поцеловала мои губы и лоб и сказала:
- "Мне надобно готовить твое лекарство. Не волнуйся, сейчас он уйдет и
все опять будет тихо... Я сейчас. Я принесу твои порошки".
Государь слышал все это, раскрыв рот. Когда же жена моя попыталась
пройти мимо него, он схватил ее за руку и спросил:
- "Как? Вы считаете, что все сие вас не касается?! Он же — Изменял
Вам! Он обманывал Вас!"
Жена моя чуть пожала плечами и с видимым усилием (чтоб не расплакаться)
выговорила:
- "Да — Изменял. Да — обманывал. Но по Крови он — такой же Жеребец,
как и Вы — Ваше Величество, а Кровь — она свое требует... Все вы --
Жеребцы одинаковы...
Вы, что, - думаете, что не знала я — каковы его отношения с Элен
Нессельрод? Они продолжаются... И Элен дважды в неделю приходит в сей дом и
мы вместе пьем чай и судачим о глупостях.
Когда в страну приезжает баронесса фон Ливен, она просто живет в доме
сием и я знаю, - чем они занимаются с Сашею, когда куда-нибудь выезжают...
Я догадывалась и о вашей жене, и она знала, что я догадываюсь, но когда
наши дети одной большой кучей играли на ковре — вон там, - в гостиной, мы
разговаривали, как ни в чем ни бывало.
Муж мой ни разу не Изменил мне — здесь, в стенах нашего Дома и тем
самым — ни разу не Обидел меня.
Я — Люблю его, а он — меня и мы вместе Любим наших с ним доченек. А
сейчас мой муж тяжко болен и я просила бы не отнимать у него столь нужных
ему сил — нравственных и физических.
Я не знаю, - какие у вас с ним были Договора, да Контракты. Я знаю лишь
то, что каждую неделю у вас была новая женщина. И женщина сия оплачивалась
из общего кошелька мужа моего и вашей жены. Ежели вы не понимали, - за что
платят вам... Ну... Я не знаю...
А ежели понимали, - так зачем теперь весь этот крик?"
От слов сиих Государь был просто в шоке. Он молча нахлобучил фуражку
свою и так же молча вышел из моей спальни...
Ну вот, - вы и знаете одну из самых страшных тайн сего царствованья.
Теперь вам ясно, - за что Государь желает повесить мой труп — якобы, чтоб
примирить себя с оппозицией. Пока же я жив, он терпит меня и свое странное
семейное положение, - я держу его за самое Важное - Кошелек, а без денег он
не может — ни обольстить новых пассий, ни — выплатить армии ее
жалованье...
Когда ж я умру, - первое, что сделает он — разведется с женой,
постарается упрятать ее в монастырь, а там — вдали от чужих глаз она должна
вскорости умереть, - "поевши грибов", иль "упав с крутой лестницы". Я не
преувеличиваю, - я хорошо знаю кузена — он никому не прощает. Такой уж он
человек.
Второе, - он постарается каким-нибудь образом отстранить от престола
своего первенца — Наследника Александра. Видите ли...
Мой брат тоже поспешил изучить законы Наследственности. И он знает, что
у меня с Шарлоттой может быть лишь один сын — ее Первенец. Поэтому-то он
выставлял его на мороз, проливной дождь и прочая, прочая, прочая...
Я не хочу оправдываться, или знать — что вы по поводу всего этого
думали. Прежде чем кидать в меня, иль мою возлюбленную большой камень,
ответьте мне на два вопроса.
Почему Наследный Правитель "инородческой" русской губернии не может
взять себе в жены чужую принцессу? Без того, чтоб сие не вызвало буквально
истерику во всем русском обществе! "Сие — Путь к Расколу Империи!"
"Обуздайте же этих националистов!"
Почему оскорбительно нищее население огромной, необычайно богатой по
своим природным ресурсам страны страшно завидует своим сравнительно
(подчеркну — сравнительно лишь с Россией!) богатым по образу жизни, но
нищим по ресурсам окраинам...
