Александр Башкуев. Призванье варяга (von Benckendorff) ч.3,4
страница №18
...е синюшныелица и такой же небось запашок - нечистотами.
Тут с батареи дунуло вдругорядь и снова застучали барабаны. Вплоть до
ночи Бонапарт так и не устроил третьей атаки на Батарею в лоб. Французы на
самом-то деле необычайно умные и тонкие люди. В сем случае поняли со второго
раза.
Это русские не понимают, - так и лезли бы весь день на пушки, пока иль
сами не кончились, иль - Батарею не кончили. Нет, кишка тонка у Европы. Не
ведает она ни истинной Любви, ни радости Смерти.
А потом - началось. Первыми прискакали саксонские драгуны. Поскакали
вокруг, покричали, саблями помахали, да много не намахали, только сами чуток
нападали, так что стало труднее стрелять. А фузилеры хреновы наловчились
подползать и постреливать из-за конских трупов.
Когда нехристи поняли, что драгунами пехоту не возьмешь, а мы свою
конницу бережем до лучшей погоды, поехали уланы из Польши. Эти-то были
поопаснее, чем драгуны, - потому как - сильно на нервы давят их пики, а
вернее - флажки на них.
Когда улан на тебя летит, сей флажок хренов так и ноет, так и зудит в
ухе, что - больной зуб. Всю душу из тебя вымотает, - ведь по такой шустрой
мишени не попадешь, а как доедет - ткнет своей пикой, - маму не успеешь
вспомнить, как — все...
Хорошо, правда, что он второй раз уж не может ткнуть и надо ему
развернуться, а тут он - как стоячий, - так что из тех, кто приехал - ни
один не вернулся, но - каждый, кто доехал, одного-то егеря с собой захватил.
Такая вот арифметика.
(Во время одного из моих приездов в Бородино, со мной увязался племяш -
Миша Лермонтов. Я повел его на место моих бывших траншей и - все было, будто
- вчера. А он прислал мне стихи, назвав их "Разговор с дядей", и все там -
как вспомнилось.
Я их опубликовал, только велел представить, будто рассказывает не
генерал, но - простой солдат. К примеру, - не "молвил я, сверкнув очами", но
— "молвил он" и так далее. Да только стихи не обманешь и можно разглядеть
следы "склеек", а так - все верно. Так все и было.)
Тем временем - дело пошло к обеду, Васильчикова уже обломили на левом
фланге и он "завернулся" в мою сторону, Колесникова же и того хуже - вообще
вышибли с его позиции, так что теперь мои и русские егеря держались всем
миром - одной большой кучей.
Вот тут-то судьба и преподнесла нам главный сюрприз. Чертовы якобинцы
измыслили хитрость. Они, прикрывшись от моих людей высоким берегом Колочи,
протащили чуть ли не в наш тыл пару мортирок и давай бить из них навесным. А
"хлорный" порох - не "черный", - у него детонация зверская, так что - одно
ядро и вместо всей Батареи одна большая воронка.
Что делать? Петер принял команду над русскими (полк Колесникова
отступил, потеряв всех офицеров - чертовы фузилеры свое дело знали), Андрис
командовал нашими снайперами, а на интенданта Ефрема в таких делах надежды
не было никакой.
Так что пошел я к Колесникову и говорю ему, - так мол и так. Нужны мне
русские добровольцы, ибо латыши мои строя не знают, да и не пойдут на верную
смерть, а мортиры надобно "взять". Представьте меня своим мужикам, а дальше
уж - я сам.
Колесников, виновато улыбнулся, поправил кишки, чтобы они не слишком
рассыпались (добрался до него драгун) и говорит:
- "Спасибо Вам за эту любезность. Я б сам повел, да вот - незадача..."
- и на кишки свои разбросанные взглядом показывает.
Я ему в ответ говорю:
- "Не волнуйтесь, все будет хорошо, кликните-ка людей и мы все уладим.
А приедет Боткин, - он Вас с того света вернет".
Колесников позвал своих мужиков, что были рядом и просил их во всем
меня слушаться, а потом и говорит:
- "Про Тебя идет слава, что Ты командир - фартовый. Пуля боится и сталь
не берет. Если удастся выжить в этой давиловке — сыщи дочь мою - Вареньку и
передай ей... Это у меня маменькино, а Варенька у меня — единственная", - я
взял у Колесникова крохотный медальончик, повесил его на шею рядом с
матушкиным оберегом и поцеловал его в синеющие губы. На прощание.
А потом обернулся к русским и сказал им:
- "Братцы, там из-под реки - по Батарее бьют пушки. Надо им пасти
заткнуть. Тут нет приказа — лишь по желанию. Берег крутой - обратно не
вылезем, а сколько там нехристей..."
Мужики с ноги на ногу переминаются и вижу я, - никто не хочет на верную
смерть идти. Тут я разозлился, - чего я сих скотов уговариваю, да еще слова
князя Тучкова вспомнил и говорю:
- "Впрочем, сие ненужно. Москва - никуда не денется, новую отстроим! А
я вон - с людьми Васильчикова умирать пойду. Как наши деды — умирали..."
Будто искра прошла по мужикам и какой-то унтер потряс перед моим носом
грязным - в земле и засохшей крови кулаком:
- "Ты, Вашбродь, словами-то не кидайся! Умереть-то мы и лучше пскопских
- смогем! (Меж городами испокон веку - вражда.) Айда, братки!"
Потом мы построились, я бросил свой штуцер кому-то из латышей и снял
китель. Что-то жарко мне стало в тот день...
А затем мы пошли к берегу Колочи и я отчего-то захотел, чтоб все шли в
ногу. Я думал, что говорю: "Ать-два, левой!", но сразу поймал себя на том,
что кто-то другой - с совершенно чужим голосом хрипло орет: "Айн, цвай, айн,
цвае, драй!"
А еще мне приспичило, но я не знал, как мне выбраться из тела, чтобы
отвалить подальше от солдафона, марширующего на верную смерть по обоженной
кровью и порохом черной траве. Тут был обрыв и я прыгнул вниз, вернее
прыгнул этот маньяк, а мне пришлось прыгать следом, потому что он не оставил
мне выбора.
Врагов было много, но они не ждали, что мы посыплемся на их головы, и
нам с тем идиотом удалось прирезать пару ублюдков, прежде чем они успели
нагадить от ужаса. Тут и завертелось.
Только когда какие-то из лягушатников выкарабкались на обрыв реки, их
командованию стало ясно, что внизу происходит и вернулись драгуны. Первые из
них взяли за моду прыгать прямо на наши штыки и от этого тут внизу сразу
стало совсем тесно и грязно. Если из человека вываливается столько дерьма,
вообразите, что высыпается из брюха лошади. Нос зажимай!
Долго, конечно, продолжаться это все не могло и очередной саксонец,
прыгая со своей лошадью прямо на меня, здорово полоснул саблей мне правую
ногу.
Кровь хлестнула розовым облаком. Ублюдок думал, что дело сделано и
обернулся, а я пустил ему кишки за эту невежливость.
Но кровь хлестала из меня, как из резаной свиньи, так что я принужден
был спиной опереться на берег реки и уцепиться за него рукой. Силы быстро
оставляли меня, а правая нога превратилась в пульсирующую гирю, тянущую меня
вниз.
Тут очередной драгун, спрыгнув вниз, заметил меня и понесся, подымая
кобылу, чтобы удар был пожестче.
Его сабля описала в небе бесконечную, ослепительно прекрасную дугу и
понеслась вниз - прямо в мои глаза, кои я прикрыл "Хоакиной"...
Последнее, что я подумал, - мальчишка - молод и не знает рубки. Его
кобыла перебирает ногами и потому удар будет в землю - в полвершке от моей
головы. И тут...
Я, верно — сын Велса, ибо лошадь драгуна шагнула в какую-то ямку,
провалилась в нее ногой, разбрызгивая жижу и грязь, и в последний миг юноша
дернулся, пытаясь удержать равновесие!
Вражья сталь, отбросив почти бессильную "Хоакину", врезалась в мою
голову и от нестерпимой боли и сознания того, что - убит, я закричал:
- "Мама!" - и жизнь в миг пролетела передо мной.
А потом я - умер.
x x x
Перевод А.Х.Бенкендорфа на немецкий
стихотворения Ли Бо.
Из журнала графини Элен Нессельрод.
Запись весны 1840 года.
"Гора Пэнлай
Средь вод морских
Высится,
Говорят.
Там в рощах
Нефритовых и золотых
Плоды, как Огонь
Горят.
Съешь один
И не будешь Седым,
Но — Молодым
Вовек.
Хотел бы уйти я
В Небесный дым,
Измученный
Человек".
ЧАСТЬ IVb. Чернильница депутата
"Что значит — Роза?
Роза пахнет Розой,
Хоть — Розой назови ее,
Хоть — нет".
Я сбился на рассказ о себе, но многие спрашивают: "Почему Вы бросили
Ригу"? Ведь сие — "Золотая жила на Балтике"?!
Рига - единственная в Империи "перворазрядная крепость" с полным
комплектом фортов с бастионами, "прибрежными батареями" и Цитаделью. (В
прочих губерниях не было моей матушки и - ее денег!)
Ежели б Рига имела вволю защитников, сие была б - "абсолютная
крепость", кою можно было б разрушить, — разве что Землетрясением! Но
кое-кто не хотел пускать сюда русских, а своих сил, увы, - не было.
Захоти Бонапарт взять сию крепость, он согнал бы сюда инженеров с
саперами и выкурил нас из фортов с бастионами.
Но он не двинул сюда ни единого инженера, - стратегия Бонапарта
зиждилась на разгроме "живой силы противника". Взятие ж крепостей типа
Рижской — с огромными людскими потерями в планы его не входило.
Наполеон не Суворов — ну... попробую объяснить.
Вообразите себе, что вы — полководец в стране, где писали Вольтер и
Руссо, Дидро и Мольер... У вас прекрасная артиллерия, а заводы тысячами
штампуют пушки, да готовят к ним порох. Попробуйте после этого взять Измаил
с большими потерями!
Да ваши же бумагомараки — съедят вас заживо! А местные Бомарше обольют
грязью так, что — вовек не отмоетесь.
Теперь вы — опять полководец. Но в стране вашей пушки из "рыхлого
чугуна" и потому — "непрочны" и чудовищно тяжелы. Порох, конечно же,
производится, но хватает его на две стрельбы в год. По три выстрела на
солдата. И — все.
Зато солдаты у вас — особенные. Это — рабы. Жизнь их не стоит вообще
ничего! Зато за каждую "утраченную" из сих "рыхлых" пушек — старшие офицеры
идут под расстрел.
Ну, - нет у страны вообще "добрых" пушек! Не произвели — не придумали!
Ну, - не знают пока ваши ученые, что такое "легирующие добавки", да как при
их помощи получать "оружейную сталь"! (Все это будет буквально через десять
лет — именно для этого моя бабушка и создала "Дерпт"!) Ну, - нельзя пока на
русских заводах получать "ровное пороховое зерно"! Что делать?!
А — ничего. "Пуля — дура, штык — молодец!" "Ура, солдатушки, бравы
ребятушки..." "Бей, барабан, круши врага в песи..."
За одно взятие Измаила — полегло больше солдат, чем у якобинцев за всю
вторую "франко-австрийскую"... Ну и что?!
Значит ли это, что кровавый Кортес гораздо лучший стратег, чем
безвестный индеец, разгромивший крупный испанский отряд — лишь голыми
людьми, луком и стрелами?! Штатский скажет, что — ДА. Военный --
задумается, глотнет стакан, и еще раз — задумается...
Войны-то свои Суворов выигрывал... Равно как и — Наполеон.
Да, извините мне еще одно отступление... В дни Альпийского похода наши
"взяли" у якобинцев с десяток пушчоночек — в три раза легче, да меньше
наших. Так вот — эти пушечки били дальше и точнее обычного. Так простые
солдаты тащили через перевалы их на руках... Дохли с голоду, но — тащили.
Тащили и говорили между собой: "Надобно их домой донести, - пусть умные
люди на них посмотрят — авось, отмстят за всех нас антихристам!" А "наши"
пушки — бросали. Все. До единой.
В Дерпте "пушечки" распилили на железные "бублики" с "палочками". А
потом сии бублики растворили в кислотах.
Так в Империи началось то, что теперь называют "анализом". Прошел срок
и мы создали пушки из той же стали, что — якобинские. Знаете что произошло?
Знатный чин из Артиллеристского Управления скривил нос:
- "На что нам сие? Что за глупость?! Всем же ясно, что русские пушки
лучше всех в мире! Мы что — в Россию не верим?!"
Господин ни дня не был в "действующей" (такова уж особенность
тогдашнего масонского правительства) и не мог взять в толк, - с чего это
"тупые", неграмотные солдаты, надрываясь, тащили откуда-то трофейную пушку?!
Да еще — "махонькую". Неказистую. "То ль дело — наши единороги!" Весом в
полтонны...
Потом был Аустерлиц и русские ядра не долетали до пушек противника, а
якобинцы расстреливали нас — точно в тире... Затем Наполеон из "взятых
пушек" отлил колонну и я знаю того, кто перекрестился от этого. Он сказал:
- "Слава Господу — у Империи не осталось орудий прежнего образца!
Теперь мы можем принять в строй новые пушки!"
Человека этого звали Барклай. И еще через год новые, "неказистые
пушчонки" при Прейсише показали Антихристу, что и в сием "у нас все
наладилось"... Масонов же погнали взашей с Артиллерии, а Ведомство возглавил
дядя мой — "автор пушки нового образца". Иными словами - Граф Аракчеев.
Это он велел "уцелевшие от опытов" якобинские пушки поставить на
постамент и выбить на нем:
"Безымянным солдатам от Благодарного им Отечества".
Многие не знают уже — истинного смысла тех слов, - простые солдаты
Альпийской армии перемерли все с голоду, но пушки они донесли... Сегодня я
нарочно вожу моих слушателей посмотреть на эти две "крошечки" и говорю им:
- "Господа, - сие корень Побед всей нашей армии. Я не о пушках, но тех
— кто ценой своей жизни их доставил сюда!"
И Ученики мои, как один, обнажают головы и преклоняются.
Впрочем, простите мне сие отступление — я все время сбиваюсь на
постороннее в моей повести...
"Рижский феномен" случился благодаря Революциям во Франции и Америке.
Английская и французская экономики рухнули и "деньгам" потребовались новые
рынки для Инвестиций. "Приняты" сии "деньги" могли быть именно в
многонациональной — "серой" (смешанной — немецко-латышской) культурной
среде.
Все мое — сказало Злато. Все мое — сказал Булат. Все Куплю — сказало
Злато. Все Возьму — сказал Булат...
Любой Банкир с Гешефтмахером, желавший "осесть" в наших краях, вынужден
был "искать покровительства" у многочисленных "серых баронов" - вожаков
местных банд, воевавших с католиками.
"Деньги" завелись лишь у тех, кто с одной стороны — "поступился
лютеранскими принципами", "приняв в дело жидов", а с другой — "снизошел до
общенья с бандитами".
К 1812 году сие привело к "пожидению" вчерашних разбойников, да
укоренению "Понятных Отношений" на Бирже.
Но самое главное, - вчерашние "боязливые евреи Европы" вырастили детей,
привычных к команде над свирепыми лютеранскими бандами. А дети традиционно
неграмотных лютеран получили высшее образование. История Англии, Голландии,
да Америки повторилась...
"Буржуа", да "бароны" слились в некую общность (политическую формацию),
называемую — "буржуазной аристократией" и ведущую себя агрессивно ко всем
иным общностям.
Капиталы сей "новой общности" уже не могли, да и не желали ограничивать
себя "обыденной для жидов" - биржевой, да кредитною деятельностью. Но они не
желали и "вложить себя в землю", - как сделал бы "обыденный аристократ".
Выход виделся нам в развитии производства, да освоении новых,
"невиданных технологий". Вот тут-то нас и подстерегла закавыка...
В 1812 году идеолог "черных" (иль — "чистокровных") немцев фон Фок в
полемическом задоре написал в "Северном Ветре":
"... Суть нашей с Вами вражды - отношение к латышам. Мы, по Вашему
мнению — сущие демоны. Они ж — чистые агнцы, - мирно пасутся, да хотят
жить своей страною без нас...
Вы возглавили сиих "агнцев", построили им свинарники, заводы и фабрики,
банки, биржи и даже — Университет! Мы рукоплещем Вашей наивности и Вашей
неслыханной доброте!
Пойдите на любой завод, Биржу, иль фабрику. Кто работает там?! Латыши?!
Как бы не так. Все работники там — евреи, немцы, да эмигранты. Пойдите на
верфи, пойдите в Ваш собственный Университет: нету там латышей!
Есть опять же — евреи, есть немцы, да эмигранты. А еще есть там
русские, эстонцы, да финны — коим и вправду пришло в голову капельку
подучиться. Но латышей...
Пойдите в любую деревню. Загляните в сельскую школу. Прислушайтесь к
разговорам латышских детей. Вы изумитесь тому, что ни один из них не желает
Учиться! Они — не Читают книг и не желают сии Книги Читать, ибо — "сие
писано не латышом". А даже если и латышом — "это неинтересно".
Как Вы думаете — почему сей народ имеет самую архаическую культуру
средь всех народов Европы? Потому что Культура сия — просто не развивалась.
А почему? Потому что — "это неинтересно"!"
Ниже я приведу другие положения этой статьи, но общий смысл — ясен. И
увы, - сие — горькая истина. Латыши не желали работать на наших заводах и
фабриках, а русских мы не могли завезти из-за ненависти населения к русским.
Тогда-то и начались первые разговоры - "рано, иль поздно всем нам
суждено отсюда убраться". Сие наложилось на Победы Антихриста и вызванное
сиим сокращение доходов с торговли.
Были разные планы на "вложение денег". Самым первым (в 1795 году) и
очевидным стала аннексия "Шяуляйского края" и попытки "расширенья на юг".
Вскоре выяснилось, что литовцы - "архаичнее" латышей, а важнее всего --
католики фанатичные.
Второе движение (в 1799 году) произошло на восток — "включением
Витебска и окрестностей". Увы, ужасное состояние белорусских дорог и низкое
"качество" белорусских работников (в сравнении с латышами - литовцами)
быстро охладили наш пыл.
И только лишь третье (в 1809 году) "движенье на север", наконец, -
удалось! Мы отобрали у шведов Финляндию и партизанской "финской войной" не
пустили русских к сему лакомому куску.
Финны оказались прекраснейшими работниками и совершенно не протестовали
массовому строительству верфей, заводов и фабрик. "Бандитские" деньги,
наконец, смогли "осесть", да "отмыться".
С первых рук — доложу, - осенью 1811 года все у нас говорили только
лишь о финском лесе и рудах, рыбе и фосфоре. Родственники мои, не таясь,
обсуждали, что надобно — "пока не поздно перебираться в Финляндию", ибо
"рижский гешефт нам в убыток".
Считалось, что "от Риги до Гельсингфорса — полдня морем" и "мы будем
приезжать домой - отдыхать на Рижское взморье". Но... Латвию все уже
воспринимали, как "отчий дом" и "воспоминания детства" - "кои мы обязаны
помнить".
Так нынешние американские нувориши собирались "капельку подзаработать в
Америке".
"Мы разбогатеем и, конечно, вернемся!" "У нас тут Корни, Отечество и
милая Родина!" - говорили они.
Но... Вернулись не все. Прочие ж устроили Революцию и "скинули
ненавистное колониальное Иго"...
Я не думаю, что кто-нибудь из моих друзей, знакомых и родственников
когда-нибудь вернется к "брошенным очагам". Все мы — уже больше финны,
нежели - латыши...
Я доподлинно знаю, что мой отец — Карл Уллманис, уступая "подельникам"
(или — "компаньонам"?), пару раз собирался "переносить семейный гешефт в
Гельсингфорс", но всякий раз "передумывал".
Его можно понять, - в Риге он почитался "Природным Хозяином", а в
Гельсингфорсе... К тому же ему было уже за пятьдесят, а в таком возрасте
тяжело все менять.
Ходит слух, что убил его не осколочек, но хитрая бритва, выпущенная из
особых приспособлений, коими так гордится "Бандитская Рига". Все участники
тех событий погибли и правду сыскать мудрено, но... Известно, что к лету
1812 года Бенкендорфы утратили влиянье на Ригу и латышей. Объясню
поподробнее.
Осенью 1811 года наша семья собралась на этакий семейный Совет по
вопросу — как быть? Стоит ли переводить капиталы в Финляндию? Каково наше
место в грядущей Войне России и Франции? Отношенье к "жидам", - кто мы?
Бенкендорфы к этому дню включили в себя и евреев, и русских, и немцев,
и латышей! Появились в нашей семье и армяне, и татары, и шведы... В сих
условиях наше главенство в "Нацистской партии" воспринималось всеми, как
дурной анекдот! (Навроде того, что "два самых известных нациста --
Моссальский, да Израэлянц!")
Мне, как старшему из мужчин (отец мой был — не барон и семье моей не
указ), предоставили первое слово и я сказал так:
- "Прежний мир доживает последние дни. Я долго прожил во Франции и из
первых рук доложу: там развилась людоедская экономика. Промышленное
производство этой страны совершенно неконкурентоспособно по причине разрухи
и гибели наемных работников. Стоит Антихристу отказаться от войн и страна
его рухнет.
Отсюда рано, иль поздно — или все мы станем одной гигантской,
католической Францией с Террором, бессудными казнями, разрухой и нищетой,
иль — с Террором и Антихристом будет покончено.
В сущности, у нас нет с вами выбора. Проиграет ли Россия войну, иль
тамошние масоны сдадутся без боя — всех нас ждет гильотина, а жен и доченек
наших — судьба в сто крат худшая..."
Разговор наш был в Вассерфаллене. За окном валил влажный снег и в зале
было не протолкнуться. Многие сильно курили и казалось, что клубы тьмы не
только бушуют на улице, но и сгущаются над нашими головами... Кто-то
крикнул:
- "Мы не пойдем в услужение к русским!" — и прочие одобрительно
зашумели. Тогда я стукнул кулаком по столу:
- "А куда мы с вами денемся?! Поймите главную вещь! Чем бы не кончилась
эта война — мир уже никогда не будет таким!
Я не беру случай нашего проигрыша — все мы в сием раскладе покойники и
не о чем тут лясы точить. Я спрашиваю вас — что будет после того, как мы
победим? Что?!"
Родственники мои растерялись и призадумались. Никто не осмелился
выступить и пойти против меня, ибо я у моей родни слыл за самого умного. Все
стали шушукаться и я взял быка за рога:
- "Давайте взглянем правде в глаза. Кто мы?! Разбойники, да пираты. Все
наши гешефты с заводами — лишь прикрытие для содержания наших банд, коими
мы постоянно шерстим католиков.
Вообразите себе, что мы — победили. В Европе установился мир.
Долгожданный и благодатный мир... А у нас — бандитское государство.
Маленькое, без природных ресурсов, но многочисленными врагами --
БАНДИТСКОЕ ЦАРСТВО! Сколь его могут терпеть?!"
Родственники мои зашумели. Сперва недовольно, потом пошли споры, а
затем... Затем кто-то крикнул:
- "Что ты предлагаешь?! Жить-то нам как-то надо? Чем кормить семьи? Что
сказать людям, ежели мы все вдруг "завязываем"?"
- "А мы не "завязываем"! Я не предлагаю что-либо изменять!"
Грохнул смех. Кто-то заливисто свистнул и выкрикнул:
- "Мы теперь как монашки! Беременные!" — и родственники мои закатились
от хохота.
- "Я не верю в исправление ни вас, ни себя. Черного кобеля не отмыть
добела. Запрети я вам жить "как вчера" и — недалеко до беды.
Но я вспоминаю историю. Из нее следует, что многочисленные пираты
кончали на виселице. За исключением исключений. Я предлагаю путь Дрейка и
Моргана!"
Шум стих. Зал напряженно слушал меня.
- "Граф Аракчеев мне — родной дядюшка. Мы обсуждали с ним сей вопрос и
он согласен со мной, что Империи нужна Жандармерия и Пограничная стража. Нам
нужен сыск. Уголовный и политический.
Возглавить его должны дворяне и офицеры. Русские офицеры. Дворяне
Российской Империи..."
Кто-то присвистнул еще раз:
- "Кровь — меж нами и русскими! Нас они не возьмут. Да и мы — к ним
не пойдем!"
Раздался всеобщий шум, все вскочили и крохотный зал сразу наполнился. Я
же взобрался на стол и, перекрикивая всех моих родственников, заорал:
- "Да — выслушайте! Друзья познаются в Беде! Русские потеряли почти
всех своих офицеров. Я спрашивал Аракчеева и он обещался — любой дворянин,
пришедший сегодня на русскую службу, получит чин и солдат. Увы, -
необученных.
Но всякий, кто в смертный час стоит в одном строю с русскими — с того
дня для Империи — "Русский"!
Все, что бы ни было до сего дня — Забыто. Вычеркнуто. Вы станете
баронами, полковниками, да генералами Российской Империи!
Мы с дядей уже ходили с сиим к кузену моему — Императору. И вот
документ, - он обещал, что все вы пожизненно избавитесь от всех налогов и
податей!
Переедем в Финляндию, настроим там фабрик, да верфей и — ни одной
копейки в казну! Вы слышите — ни копейки, ни пфеннига!
И ежели вам не терпится резать католиков, - обещаю: служить вы будете
на границах с католиками, да жандармами в губерниях униатских, да
католических. А там уж — сами решайте, — тамошние католики — все в вашей
Власти!"
Затеялся большой шум. Самые "невменяемые" стали кричать:
- "Не пойдем в услужение к русским! НЕ ПОЙДЕМ! Александр — предатель!
Не слушайте вы его! Он стакнулся с русскими свиньями!"
Мои друзья и сторонники схватили таких за грудки. Пошли было страшные
оскорбления, когда я, стоя над дракою на столе, крикнул:
- "Думайте, что хотите! Только я — Забочусь о вас! Я даю вам шанс
Примиренья с Законами! Те ж, кто не с нами — будут без жалости уничтожены!
Мной уничтожены!
Но Вы — родственники мои и я прошу Вас, не принуждайте меня убивать
вас во имя Свободы и Родины!"
Кто-то крикнул в ответ:
- "Как ты, Иуда, смеешь говорить о Свободе — после того, что ты нам
тут сказал?!"
- "Смею! Чего жаждете Вы?! Свободы пиратов с разбойниками? Новой
Тортуги в сердце Европы?! Так знайте же — пришел день и флоты
цивилизованных стран стерли сие пиратское гнездо в порошок!
Никто не станет терпеть вас в середине Европы! Наша Родина не должна
быть в глазах всего общества колыбелью бандитов с разбойниками! И я готов
голыми руками рвать на куски всех, кто позорит Честь моей Родины. Надеюсь на
вас..."
Родственники мои вдруг все стихли и я почуял, что они смотрят на меня
иными глазами — кто в страхе, кто — с уважением.
Потом все вышли на улицу и долго подставляли разгоряченные лица под
мокрый снег, валивший с сурового "лютеранского" неба. Затем вернулись назад.
Проголосовали.
Латыши поголовно отказались "идти под русских". "Серые" же бароны --
как один согласились и вечером того судьбоносного дня вступили
"добровольцами" в русскую армию.
С того дня прошло много лет и теперь люди спрашивают:
- "Вы известнейший "либерал", Александр Христофорович. Как же это Вас
угораздило решать что-либо - голосованием?!"
Я смеюсь над этим в ответ:
- "Господа, - Глас Народа — Глас Божий! А вообще-то, любое голосование
нужно готовить. Но хитрость же в том, что на самом деле это было - не
голосование.
Я — наполовину еврей. И я чуял, что когда у нас ругаются "русский",
под сим скрывается...
Не в русских дело. Кроме них латыши в разное время клялись в Ненависти
к немцам, полякам и шведам. "Русские оккупанты" сегодня лишь жупел, -
собирательный образ врага для моих латышей. И я сознаю, что на месте
"русского" с тем же успехом окажется "жид" — при неких условиях, да
исторических обстоятельствах.
Я чуть-чуть сгустил краски в тот день. Я показал людям — не просто
толпе, но относительно образованным людям — "соли нации" и моим
родственникам то, как их видят со стороны. Я показал бездну, уже поглотившую
ненавистную Польшу — бездну, кою не пощадят!
Польшу разъяли на части не за что-нибудь, но — Насилие ко всем
"не-полякам" и "не-католикам". Чем же Латвия отлична от Польши?!
Так вот, - голосовали исключительно образованные, относительно
культурные люди. Люди - привычные без обсуждений повиноваться Воле Главы
Дома Бенкендорф. И в сиих — столь благоприятных для моего мненья условиях,
я получил лишь чуть более двух третей голосов!
Что ж думать — о мнении простых латышей?
Именно поэтому, а не — "ни с того, ни с сего" я и принял решение
перебираться в Финляндию. "Народное мнение" в Латвии уже сформировано и не
мне, и ни вам — его "через колено ломать"!
Другое дело, что я (и может быть — вы!) понимаю, что такую страну ждут
суровые времена. Но я ничего не могу с этим сделать!
Единственное, что я смог — я ознакомил еврейских братьев моих с
итогами этого странного голосования и уже тогда в 1811 году Синедрион тайно
решил покинуть Ригу после Войны.
"Нацистская" ж партия после того дня раскололась. Латыши, возглавляемые
моим братом — Яном Уллманисом, обвинили меня в том, что я "продался
русским" и все дальнейшие события нужно воспринимать, понимая сие..."
Что же касаемо пиратских занятий... У Великой Войны могло быть два
конца: либо всех нас вырезали б католики, либо граничили б мы теперь не с
Польшей, но — Пруссией. (Как оно в итоге и - вышло.)
Грабить после Победы нам пришлось бы не польские, но — прусские
корабли. Прусская сторона выказала мне озабоченность по сему поводу. Я
обещал "что-то сделать".
В частных, приватных беседах с моими "серыми" сродниками я объяснял
позицию моей прусской родни и "серые бароны" поспешили перейти на "немецкую
сторону".
Латыши ж, в массе своей, выказали неприязнь к сим "сговорам" и сразу же
после Войны прусский флот задержал с десяток судов брата моего Уллманиса.
Капитаны с командами сих пиратских судов без лишнего шума были немедля
расстреляны и с тех пор о пиратах на Балтике ни слуху, ни духу...
Государь опасался обученных егерей "лютеранской милиции" (стрелявших в
русских в дни "финской") и... Все начало Войны мои "сродники" и верные им
войска просидели в Финляндии.
В Риге же остались лишь латыши, кои верили — "Бенкендорфы продались",
да матушкины евреи...
Как говорили впоследствии, - "В известный миг стороны терпели друг
друга лишь потому, что предводитель простых латышей и предводительница
богатых евреев любили друг друга. Стоило одному из них умереть --
междуусобица не заставила себя долго ждать!"
Все это произошло на фоне чудовищных зверств Великой Войны.
Когда случилось Нашествие, всех не успевших удрать протестантов ждала
ужаснейшая судьба. Та же самая, что и всех католиков — не успевших убраться
в "не нашу" Литву осенью в дни "Дождевого Контрнаступления". Я никого не
оправдываю. Обе стороны превзошли себя в массовых расправах с насилиями...
Однажды в Вене — на Венском Конгрессе, где мою сестру признали
"военной преступницей", я спросил — как она дошла до жизни такой? Почему ее
именем пугают детей — от Вильны до Кракова?
Мы сидели на травке под сияющим солнышком, под ногами у нас тек Дунай,
щебетали какие-то птички. Война казалась кошмаром из страшного сна. Сестра
сидела рядом со мной в форме полковника ее "волчиц" и грызла травинку.
Длинную такую с метелкою на конце. Дашка, не вынимая сию метелочку изо рта,
натянула потуже кожаную перчатку на левую руку:
- "Входишь в деревню. Всех под прицелы на площадь. Всем на глаза
повязки. Говоришь по-хорошему, что первый, кто поправит ее, будет наказан.
Они — не верят. Ни разу не верят... Тогда первому, кто тронет ее --
вырезают глаза. Не сразу. Дают возможность порыдать, попросить пощады --
пока палач точит нож. Но потом — все равно вырезают. Один глаз. "Из
милосердия".
Говорят: "Второй глаз не тронем, ибо слепые рабы не нужны". Потом
дозволяют выбрать — какой глаз меньше нужен. Почему-то все соглашаются на
вырезание левого.
Когда идут резать глаз и жертва видит сие и кричит, прочие - сие слышат
и ужасаются. Ужас — на слух, - всегда страшнее, чем наяву. Они ужасаются и
— уже в нашей Власти.
Мол, пришла новая Власть — строгая, но справедливая. Обещала "глаз
вырезать", и вот — пожалуйста. Говорит "рабы", стало быть — сохранит
жизнь. А чего еще желать пленным?
Им дают длинные палки и они идут группами "по десять голов". Совершенно
не связанные, но — с повязками на глазах. Идут ровно столько, чтоб немного
измучиться и тогда мы объявляем привал.
На привале всех по очереди ведут "до ветру". После "вырезания глаза"
обреченные исполняют приказы беспрекословно — сами спускают штаны (иль
подымают юбки) и "присаживаются" на край длинного рва.
В сей миг надо встать за спиной, зажать рот левой рукой (надеваешь
перчатку, чтоб не укусили!), а правой - скальпелем быстро ведешь по горлу...
А еще — успеть толкнуть труп коленкою в спину, чтоб дерьмо, лезущее из
него, не вывалилось на сапог...
Они даже... Как овцы на бойне... Руки их сжимают штаны, или юбки, а
хрипы заглушает бравая строевая..."
Сестра рассказывала сие так обыденно, будто резала колбасу. Я уж... на
что видал виды, но и у меня пошел холодок по спине. Я, не веря ушам, спросил
Дашку:
- "И сколько... Сколько так можно за раз?"
- "По-разному. Как пойдет... Голов шестьсот за солнечный день. Но сие
уже в Польше - в 1813-ом. А осенью - рано темнело...
Да и опыт приобрелся со временем... Быстрей дело пошло.
Человек сто. Или — двести? Нет — ближе к ста в первые дни.
Да... Где-то — сто с небольшим. Вроде того".
Я сидел рядом с собственною сестрой, матерью нашей с ней девочки и на
меня веяло холодом...
Я не понимал... Я не мог осознать то, что она мне рассказывала.
Я — солдат. Я понимаю Войну. Я иной раз против любого Устава сам вешал
пленных. Иной раз я отдавал иных (в основном — поляков) партизанам с
московскими ополченцами. Крики тех, кто стрелял наших у Кремлевской стены,
по сей день будят порой меня по ночам.
Но... "Волчицы" истребляли невинных баб, стариков, да детей!
Когда моя сестра сказала мне "сто", она имела в виду не мужиков, не
вражеских пленных. "Сто" - это дети, немощные старики, да несчастные женщины
(все как одна — по одному разу уже изнасилованные!) Это им "вырезали глаз"
— по "их личному выбору"!
Это происходило не на многолюдной Руси, не в переполненной народом
Европе. Это там — можно "вырезать тысячи"! А у нас — на наших болотах, -
"сто" — огромная цифра. Чудовищная.
Я не знал, что сказать...
По-прежнему чирикали птички, по-прежнему тек Дунай. Сестра моя
брезгливо стряхнула с руки кожаную перчатку, скомкала ее и бросила в плавно
текущую воду. И...
Я посмотрел на родную сестру. Губы ее дрожали, на глазах навернулись
первые слезы, и ее вдруг стало трясти.
Я вдруг осознал, что сие — не вся Правда. Да, я — прямо спросил ее, -
как сие было. Она мне ответила. И сие — Правда. Но...
Как Человек Чести она не могла солгать мне. Да и я, как жандарм, сразу
же уловил бы малейшую фальшь! Но своим отношением я обидел ее. Я --
единственный родной для нее Человек, - чуть было — не понял собственную
сестру!
Правда — она разная. То, что сказала мне Дашка — это ж ведь только
лишь одна грань Правды про ту Проклятую Войну!
И тогда я обнял милую Дашку, расцеловал ее и шепнул:
- "Как ты вообще — стала Волчицею? Почему..?"
"Когда наши взяли Курляндию, все думали, что мы все -- латыши. Единая
Кровь. Матушка даже заставляла брататься наших с курляндцами... Во время сих
браков в Курляндию завозили латышей-протестантов. И когда началась Война...
Я не знаю, что с ними делали в сердце Курляндии. Я была в Риге. У меня
только что родилась дочь (твоя дочь!) и я кормила Эрику грудью, не взяв к
ней кормилицу. Мне нравилось кормить ее грудью...
Потом началась Война и в Ригу бежали многие протестанты. Они
рассказывали страшные вещи и я им не верила.
Я была с тобою в Париже, зналась со многими якобинцами и знала их, как
образованных, культурных людей. А тут... Какие-то страшные сказки из
прошлого!
Я говорила всем: "Мы живем в девятнадцатом веке! На дворе --
Просвещение! Того, о чем вы рассказываете — не может быть, потому что... не
может быть никогда!"
И люди тогда умолкали, отворачивались от меня и я дальше баюкала мою
девочку.
А потом... Вокруг, конечно, стреляли, но Эрике нужен был свежий воздух
и я повезла ее как-то на Даугаву.
Там был какой-то патруль, кто-то сказал мне, что — дальше нельзя и я
еще удивилась, - неужто якобинцы перешли на наш берег?
Мне отвечали — "Нет", но... И тут все смутились и не знали, что
сказать дальше. А я топнула перед ними ногой и велела: "Я — Наследница
Хозяйки всех этих мест. Я могу ехать, куда я хочу и делать, что захочу --
ежели сие не угрожает мне и моей доченьке!"
Меня пропустили. Я поставила люльку с Эрикой на каком-то пригорке,
пошла, попила воду из какого-то ручейка, а потом посмотрела на Даугаву. Там
что-то плыло. Какой-то плот... И на нем что-то высилось и дымилось.
Я прикрыла рукой глаза от ясного солнца и пригляделась. Потом меня
бросило на колени и вырвало.
Там было...
Там была жаровня и вертел. А на вертеле — копченый ребеночек.
Насквозь... Вставили палку в попочку, а вышла она — вот тут вот — над
ребрышками. И огромный плакат — "Жаркое по-лютерански".
Меня стало трясти... Я крикнула: "Немедля снять!", - а мне ответили:
"Невозможно, Ваше Высочество! Снайперы..."
Знаешь, ты был, наверное, там... Даугава в том месте имеет большую
излучину, так католики на наших глазах убивали детей, молодых девиц, да
беременных, а потом спускали их на плотах по реке... И их фузеи били на
восемьсот шагов, а наши лишь на семьсот и мы ничего не могли сделать!
И вот, вообрази, сии плоты — с трупами, с еще живыми, умирающими
людьми плыли так чуть ли не к Риге! Несчастные кричали и умирали у нас на
глазах, а мы НИКАК, НИЧЕМ НЕ МОГЛИ ИМ ПОМОЧЬ! Хотелось просто выть от
бессилия...
Я бежала с того страшного места, прижимая Эрику к груди и в глазах
стоял тот копченый ребеночек и я знала — с Эрикой они сделают то же самое!
Вечером этого ж дня я нашла Эрике кормилицу и просила выдать мне
"длинный штуцер". И оптический прицел для него.
Да, я знала, что "длинный штуцер" негоден для нормальной войны, ибо его
долго перезаряжать. Но, - я догадывалась, что через Даугаву они не посмеют,
а стало быть у меня есть некий шанс. "Винтовка" же, или — "длинный штуцер"
бьет на полторы тысячи шагов вместо обыденных семисот.
Я побоялась идти на реку одна и подговорила с собой моих школьных
подруг. Мы немного потренировались, постреляли из "оптики" и где-то через
неделю вышли на реку.
Когда поплыл новый плот, на коем еще кто-то там шевелился (я приказала
пропускать плоты с "верными трупами"), пара "охотников" с баграми побежали
сей плот вылавливать. Потом на том берегу я заметила фузилера и нажала на
спуск.
Голову его разнесло на куски и я... Я впервые в жизни убила какого-то
человека и лишь радовалась! Затем еще одного, и еще...
Пришел день и мы так уверились в наших силах, что стали выползать на
самую кромку нашего берега и даже — отстреливали палачей, пытавших и
убивавших детей протестантов — там, на той стороне излучины. И враг решил
нас "убрать".
Настал день, когда...
Вообрази: плот, а на нем вроде виселицы. Но на конце веревки не петля,
а здоровенный трезубый крючок. И крючок этот загнан в попочку маленькой
грудной девочки и она уже не орет от боли, а хрипит и слабо так шевелит в
воздухе ручками...
Мужиков поблизости не было и моя подружка — Таня фон Рейхлов сама
подтянула плот ближе к берегу, а мы ее прикрывали, а потом держали за
веревку, когда Таня стала снимать малышку с крючка...
Там была такая пружина... Как только девочку сняли, боек с размаху
ударил по детонатору... А бомба была в основании виселицы — между бревен.
Таню разорвало на месте в клочья. Еще двух "волчиц" убило летящими
бревнами, а меня и еще двоих ужасно контузило и отбросило на открытое место
— прямо под прицел к якобинцам.
Они стали стрелять... По моим погонам они ясно видели, что я --
командир и поэтому меня они "берегли напоследок". Девчонкам прострелили руки
и ноги в локтях и коленях... А последние пули (с насечками - ну, ты знаешь!)
стреляли в живот, чтоб кишки - в разные стороны и раненых нельзя было даже и
вынести...
Затем один из убийц крикнул мне на латышском:
- "У тебя красивые ноги, рижская сучка! Не забудь хорошенько подмыть
их, когда мы войдем в вашу Ригу!" - вскинул фузею и выстрелил... От боли я
потеряла сознание.
Потом уже выяснилось, что — зря они так... Пока глумились они над
моими товарками, наши успели подтащить пару мортир и - давай бить навесными
осколочными...
Убийцы сразу же убежали, а меня смогли вынести из-под огня. Локтевой
сустав и все кости в локте были раздроблены, а сама рука болталась на
сосудах и сухожилиях. Дядя Шимон скрепил кости обычным болтом так, чтобы я
могла снимать и одевать что-нибудь с длинными рукавами (локоть свой я теперь
не покажу даже любовнику!), но рука моя гнется в плече, да кисти... Я даже
пишу теперь - левой!
Когда я смогла ходить, наши перешли уже в контрнаступление и я опять
возглавляла "волчиц". Начинали мы — "баронессами", а теперь у меня служили
— "простые латышки". И у них все было проще...
Мужчины ушли, а нас оставили "охранять Даугаву"...
В первое время я не знала, чем "развлекаются" мои "девочки", но однажды
я "не во время" прибыла с проверкою в один батальон... Там я и увидала
впервые, как "режут католиков". Мне, как командирше вот всего этого — сразу
же предложили "поквитаться за руку и вообще — всех наших". Я... Я
ужаснулась.
И тогда одна из моих лучших подруг поняла все и сказала:
"Уезжай. Я скажу всем, что у тебя больная рука. Ты — не можешь держать
в руке скальпель. Они поймут. Ты же ведь — все это затеяла!"
И тогда я поняла... Ежели я сию минуту уеду, я никогда себе этого не
прощу. Я и впрямь — "все это затеяла". Я и впрямь виновата в том, что эти
все женщины (простые крестьянки!) потеряли человеческий облик и как фурии
мстят за тысячи несчастных детей, замученных лишь за Веру родителей. И тогда
я просила дать мне "перчатку и скальпель"...
Скальпель стал для нас - знак отличия. Латышки, да немки попроще
"работали бритвой", и лишь баронессы "держали скальпель". Считалось, что от
него "разрез чище" и жертва не мучится, ибо скальпель не делает рваных ран.
Да и...
Мне с моей "кочергою" вместо правой руки и несподручно было с короткою
бритвой. А у скальпеля — ручка чуть подлинней.
А что б ты делал на моем месте?!"
Я не знал, что сказать. Наверно, я б сам взял в таком случае бритву...
Да, конечно — обязательно б взял.
Я же ведь Командир и не смею идти против собственных же солдат! Ежели
они считают, что "так положено", я б сам — стал бы резать! Детей, старух,
да — беременных...
Я обнял крепче сестру, положил ее голову к себе на плечо и она вдруг
горько заплакала...
Так плачут матери, потерявшие своего малыша.
Тут есть один важный момент.
Сто лет назад моего прадеда убивали в Швейцарии лишь за то, что он
"якшался с евреями". (Через много лет Вольтер скажет: "Нынешний гуманизм
родился как протест одного-единственного человека, осмелившегося уйти от
толпы. Эйлер велик не тем, что он - Великий Ученый. Эйлер велик тем, что он
— Человек!")
Через пятнадцать лет после этого на Руси убивали немцев лишь за то, что
они — немцы. Но теперь уже были люди — единицы, - сущая горстка,
объявившие всем: "Мы ничего не можем поделать с тем, что произошло. Но мы,
как частные лица, смеем лично не уважать Государство, идущее на такой шаг!"
Минуло еще пятнадцать годков и в Ливонии малышей учили убивать
иноверцев — походя, как в игре. Но делали сие — как бы исподтишка,
опасаясь осуждения общества. Мир же зачитывался трудами Дидро и Руссо. И
Жизнь Человеческая впервые стала "Священной". Увы, пока только лишь на
бумаге...
Еще через пятнадцать лет католических девочек в центре Европы угоняли в
протестантское рабство и это воспринималось в порядке вещей. Но малейшее
сочувствие к их судьбе сразу же нашло понимание — пока, к сожалению, в
высших кругах. Но этого было достаточно, чтоб впервые возникло требование о
безусловном запрещении Рабства!
Затем по Польше прокатились "погромы". В сущности — детские шалости в
сравнении с тем, что делали кальвинисты. Но — впервые в Истории культурные
и образованные люди всех наций единогласно "прокляли погромщиков"! Впервые
целая страна была осуждена международным судом. Международный суд впервые
сказал: "Польша будет разделена и разъята на части за нарочную
государственную политику к Инородцам, да Иноверцам!"
И прочие Государства задумались. Вообразите себе — по всему миру, - и
в "просвещенной" Великобритании (подавлявшей ирландские бунты), и в "дикой"
Османской Империи (угнетающей вообще всех!) появились Законы, спасительные
для меньшинств!
Прошло еще лет пятнадцать... Завершилась самая страшная из всех Войн,
когда-либо пережитых человечеством. И впервые возник Международный Процесс,
на коем судили - и Победителей. За бесчеловечное отношение к побежденным.
Нет, в Вене так и не осудили, не посадили, и не повесили никого из
"военных преступников". Просто весь мир, наконец, уяснил для себя — даже на
Войне, даже там - есть границы дозволенного!
Прошло без малого — лишь сто лет. Сто лет, перевернувших весь мир. За
сей век мы дальше ушли от того Зверя, что рычит в каждом из нас, чем за всю
историю человечества! Я не знаю - что, не знаю - как это выразить, но... Как
будто мы сделали шаг и приблизились к Господу! И от этого — все мы стали
чище, и лучше...
Я часто разговариваю с моею сестрой и из первых рук доложу, - она сама
себе Судия. Люди же — Простили ее. И в сием — больший смысл, чем сие можно
представить.
Господа, четверть века мы не знаем войн и насилий! Четверть века
продолжается мир — самый долгий и благодатный из тех, кои знает История. И
сие — славный знак!
Ежели на то — Воля Божия, Девятнадцатый Век станет веком всеобщего
примирения и Прощения, а Двадцатый грядет Царством Божиим!
В 1809 году в Париже мы основали Ложу "Amis Reunis", провозгласив ее
Целью — "Мир и Всеобщее Дружество на Земле".
Мы сказали друг другу:
"Много Крови пролилось за Историю. Много Обид, Насилия и Жестокостей
обращают нас во Врагов. Но...
Возьмемся за Руки, Друзья! Ибо сие — первое, что мы можем сделать,
чтоб Воссоединиться!"
Среди нас были литовцы. Не смею называть их имен — "Amis Reunis"
почитается лютеранскою Ложею, но...
Когда католики заняли Литву и Курляндию, литовцы сии, как могли,
воздействовали на литовское народное мнение и в Литве не было массового
истребления протестантов. Когда мы перешли в контрнаступление, массовые
казни католиков миновали Литву, - тут уж постарались мои лютеранские друзья
по "Реунис".
На Венском Конгрессе я встретил литовскую делегацию, и, подойдя к ним,
протянул мою руку, сказав:
- "Спасибо Вам, Братья мои, что пощадили Вы единоверцев моих в начале
Нашествия. Дружбы сией я — не забуду!"
Средь литовцев все — заклятые враги дома Бенкендорфов, а мы — клялись
в Мести почти что ко всем литовцам той делегации. Но...
В тот день престарелый Князь Радзивилл вышел из рядов своей свиты,
пожал руку мою, поклонился и произнес:
- "Спасибо Вам, Братья наши, за то что пощадили вы наш народ... Путь
начинается с первого шага, а дружба с рукопожатия. У нас есть общий враг --
не пора ли забыть древнюю свару?!"
Через неделю мы в присутствии русской, прусской, английской,
австрийской, французской, голландской и шведской комиссий провели наконец
"вечную границу" меж Литвою и Латвией. (Верней, была подтверждена
историческая граница меж "Литвою" и "Орденом".)
Прошло четверть века. Тяжко рубцуются старые раны. Но вот уже десять
лет, как в приграничных областях Литвы и Курляндии люди женятся меж собой, а
латыши и литовцы зовут себя "сродниками".
Придет день и моя Родина станет Свободной. Так вот — в тот же день мы
сделаем все, чтоб Свободу сию получила кроме нас и Литва, а литовцы,
надеюсь, помогут отстоять нам наши Права!
"AMIS REUNIS".
Из первых рук доложу: в Курляндии были физически истреблены все
протестанты. Все — до единого.
Как я уже доложил, - в Литве протестантские дети и женщины (после
естественных изнасилований — разумеется) "стали рабами" католиков, но им
сохранили жизнь. Невольно напрашивается параллель с Эстонией — там католики
"ущемлены в правах", но "смеют жить". В отличие от нашего края. Из того по
народному мнению: "литовцы хорошо выказали себя" и "невиновны во всех этих
ужасах".
Массовые экзекуции прокатились лишь по Курляндии, да Северной Польше,
окончательно ставшей после этого — Пруссией. Но речь не шла о "тотальном
уничтожении". "Волчицы" начисто вырезали несчастных лишь в местах своих
дислокаций.
Из всего этого — вам чуть более ясно: народ с обеих сторон рвался в
драку. Народные ополчения с обеих сторон дрались так, что Кровь хлестала
потоками... Осада Риги вылилась в беспримерную кровавую баню, когда стороны
фактически дрались стенка на стенку!
Вот эту-то кашу и расхлебывала моя милая матушка.
Стоило пасть моему отцу, сразу же пошла буча. Немецкие родственники мои
ушли на Войну, а семьи многих из них "обживали Финляндию". Латыши ж, получив
полное превосходство, желали "скинуть ненавистное жидовское Иго".
Единственным, кто остановил их, был мой брат — Озоль. Брат мой, к
счастию, остался мне верен:
- "Против Саши я не пойду. Он — старший сын и Наследник, ему и Держать
нашу Власть!"
Ему говорили:
- "Пока его нет — ты мог бы жить Регентом!", - на сие мой брат,
по-латышски — неспешно подумавши, отвечал:
- "Власть — как сладкая женщина. "Кувыркнешься" с ней один раз, а
потом придет муж...
Кто ж ее - "пользованную" просто так назад-то возьмет?! И будут у меня
с братом моим всякие Разбирательства... До Смерти.
И... Ежели убьет он — вы же скажете: "Поделом Узурпатору!" А ежели я:
"Братоубийца!" Ведь...
Обещал я ему. Перед Господом Обещал!
И ежели и у нас - в наших краях брат покривит душой против старшего --
грядет Царство Антихриста!"
Были люди, коим рассуждения брата моего показались дики. Они поспешили
сказать, что "Власть немцев кончена!" и стали божиться, что именно они-то и
убили отца моего — Карла Уллманиса. Вскоре матушка моя была "вызвана на
обряд Посвященья во Власть" каких-то совершенных лунатиков.
Матушка, конечно же, отказалась и чернь стала ей угрожать. Тогда сестра
моя Доротея (еще весьма слабая от ранения в руку) вызвалась "прибыть вместо
нее". Латыши сочл...
