Георгий Николаевич Владимов. Три минуты молчания
страница №11
... как у меня ноги сразу ослабели и холод где-то подложечкой. Ну, правильно, ветер же обещали остовый, это значит - к Фарерам,
на скалы. Сколько ж до них, до этих скал?
- Тебя сети тащат, - сказал "дед". - Ладно, выметал перед штормом, но
хоть бы заглубил их. Так ты еще "нулевые" поводцы поставил. Вот теперь и
подумай - не обрезаться ли от сетей.
- Прибавь обороты! Я знать ничего не хочу!
"Дед" поморщился, как будто у него зуб заболел, поднялся на ступеньку
выше и закрыл дверь. Жора ее толкнул, но "дед" успел повернуть задрайку.
В шахту еще одна дверь есть, за углом коридора, против "дедовой" каюты;
они туда кинулись. Навстречу вылез второй механик, развел руками - мол, рад
бы вам подчиниться, но выгнал меня Бабилов. Жора его оттолкнул. Но из двери
еще Юрочкин беретик показался, потом Юрочкино круглое плечико, Юрочкина
мощнейшая грудь. И уж он вылезал, вылезал - так что "дед" и по этому трапу
успел подняться и звякнуть задрайкой.
- Да вы не волнуйтесь, - сказал Юрочка. - Он там один управится.
Кеп замолотил в дверь кулаками. Жора еще ботинком добавил. Но это уже
совсем глупо, мы б эту дверь всей командой не высадили. Побежали наверх, на
ростры - туда окна шахты выходят, стеклянные створки, как у парников. Из
створок валил пар, мешался со снегом, с брызгами. "Дед" внизу еле различался
у машины.
- Бабилов! - кричал кеп. - Ты под суд пойдешь!
"Дед" поднял голову:
- Ты лучше с сетями подумай. Останавливаю главный.
- Не смей, Бабилов!
Машина еще поворчала и смолкла. Теперь лишь вспомогач работал на
откачку.
Кеп выпрямился. Где-то уж он свою ушанку потерял, и снег ему падал на
лысину, ветер раздраивал китель - он ничего не замечал.
- Тащит на Фареры, - сказал уныло. - Ну что - стрелять в него?
А стрелять у нас было из чего - три боевых винтаря в запломбированной
каптерке: нельзя же судно совсем безоружным выпускать в море. И я уже
подумал: что мне-то делать? Тут с ними драку затеять, на рострах? Или ребят
позвать на помощь?
- Только это не поможет, - сказал кеп. - Ну что, придется "SOS"
давать...
- Что ж остается, - сказал Жора.
Они сошли в рубку. Пар внизу, в шахте, понемногу рассеивался, и я
увидел - "дед" согнулся возле машины, сливает масло в огромный противень, и
оно хлещет и пенится, брызжет ему на голые руки, в лицо.
- "Дед"! Тебе помочь?
Он поднял голову, сощурился:
- Ты, Алексеич?
- Могу я тебе помочь?
- Ничего, сам попробую. Я двери не хочу отдраивать.
- "Дед", это надолго?
- Да если б раньше! Заварили бы и горя не знали.
- Я тебе сварщика пришлю, первостатейного. Чмырева Шурку. Он тебе
трещину заварит - потом не найдешь, где и была.
- Давай, пусть постучит три раза.
- Зачем? Я тебе его на штерте смайнаю.
"Дед" сказал весело:
- Это мысль!
Шурку я долго расталкивал, он мычал, брыкался, никак не мог вспомнить,
что такое с нами случилось. Я напомнил. Потом мы Серегу подняли. С полатей
стащили поводец и пробрались осторожно на ростры. Шурка все еще сонный был,
когда мы его сажали в беседочный узел и просовывали между створок.
- Бичи, вы куда меня, в ад? Я вам этого не прощу.
- В рай, - сказал Серега. - Где тепло и мухи не кусают.
Мы уперлись в комингс и потравливали, а Шурка, кажется, даже успел
заснуть. "Дед" его поймал за ноги и отвел от машины.
- Штерт закинем, - сказал Серега. - На всякий случай.
Мы его закинули в море и пошли с ростр. Серега вдруг встал, схватил
меня за рукав. Кто-то маячил на верхнем мостике - без шапки, в раздраенном
кителе.
- Кеп, - сказал Серега.
Мы притаились за трубой. Кеп поднял руку и пальнул из ракетницы. Мы
только красную вспышку увидели на миг, над самым стволом, и тут же ее как
срезало. Он перезарядил и опять пальнул. Опять только вспышка и шипение.
- Доигрались мы, Сеня. Я те говорю: не выберемся. Мы уже на палубу
сошли, а кеп все палил. Отсюда лишь выстрел было слышно, а вспышки уже не
видно.
3
Мы вошли в кап. Снизу боцман грохотал, наткнулся на нас.
- Ты и ты. Айда якоря отдадим.
Втроем, держась друг за дружку, мы добрались до брашпиля, потащили с
него брезент. Он там за что-то зацепился, никак не лез. Серега тащил его за
угол и рычал от натуги, а боцман орал на него, чтоб дал сначала распутать.
Волна перехлестнула фальшборт, окатила нас вместе с брашпилем, и вдруг
брезент сам взлетел, как живой, его подхватило и понесло. Ну, пес с ним, с
брезентом, но боцман-то куда делся? Как не было боцмана. Уж не за борт ли
смыло? Ну, тут одна надежда - что его второй волной зашвырнет обратно.
Бывают такие от судьбы подарки. Нет, приполз откуда-то на карачках.
- Жив, только руку убил. Брезент хотел догнать.
Серега на него накинулся:
- Все скаредничаешь, душу лучше спасай!
- Боцман! - из рубки донеслось. - Шевелись там с якорями.
Мы переждали еще волну и отдали стопор. Якорь пошел, плюхнулся, цепь
загрохотала в клюзе. Мы ждали, когда он "заберет". Это всегда чувствуешь по
толчку. Иногда и с ног сбивает. Но нас не сбило.
- Не достал, - сказал Серега. - Глубина там.
- Какая? - спросил боцман. - Эхолот сорок показывает.
- Давай второй.
Опять мы ждали толчка и не дождались.
- Ползут, - сказал боцман уныло. - Дно не якорное. Чистый камушек тут.
Плита.
- А мослов-то сколько! - сказал Серега.
- Мослов до феньки. Только за них не зацепишься. Пошли, что мы тут
выстоим.
Здоровенная волна догнала нас, ударила в спину. Как будто мешком
ударило - с мокрым песком, - и я полетел на кап грудью. Там я присел,
скорчился, в глазах померкло от боли. Кто-то меня потянул за ворот. Серега
мне что-то кричал, я не слышал что. Он меня взял под мышки и рванул:
- Стой вот так, боком! Держись за поручень.
Ага, вот и поручень нашелся. Я и забыл, что он приварен к переборке.
Серега меня отодрал от него, потащил за собой, втолкнул в дверь.
Мы стояли в капе, прижавшись друг к дружке, зуб на зуб у нас не
попадал. А я еще отдышаться не мог после удара.
Боцман сказал:
- Не работают якоря.
- Не ворожи, - сказал Серега. - Я вроде бы рывок слышал.
- Цепь-то звякает. Не натянулась.
Что уж он там слышал? Мы только ветер слышали и как волна ухает в борт.
Из рубки Жора-штурман крикнул:
- Страшной, что там у тебя с якорями?
Боцман сложил у рта ладони:
- Отдали якоря!
- А сносит!
- Не забрали. Ползут.
- Утильные они у тебя!
- Какие есть.
Жора не ответил, поднял стекло в рубке.
Я вспоминал, как нависали над нами эти скалы, гладкие, как будто их
полировали, льдистым снегом покрытые. Все мы, конечно, окажемся в воде, без
этого не обойдется, да на нас и сейчас сухой нитки нет, а до ближайшего
селения там десять миль идти в лучшем случае, оледенеем на ветру, не дойдем.
Да и не придется нам идти, сперва еще нужно на скалы взобраться. На них еще
никто не взобрался. А ведь все жить хотели.
- Утильные! - вдруг сказал боцман. - А у меня ведь еще якоришко есть.
Вот он-то правда что утильный.
- Свистишь, - сказал Серега. - Где он у тебя?
- Махонький. Килограммов на сто. Где? В боцманской. Запрятал я его. Мне
в порту ревизию делали по металлолому и как раз про этот якоришко и
спрашивали. А я сказал: утопили его. Вдруг понадобится?
- Ух ты, вологодский! - сказал Серега. - Учетистый.
Первым боцман шагнул из капа, за ним Серега и я. Пошли, согнувшись,
держались за стояночный трос. За него вообще-то не то что держаться, а
близко нельзя подходить в шторм. Но больше-то за что еще держаться?
Навстречу по тросу двое шли, Васька Буров с Митрохиным. Мы их
завернули.
- Еще б двоих, - сказал боцман.
- А салаги где? - спросил Серега.
- Качают у механиков в кубрике. Не надо салаг. Кандея возьмем и
"юношу".
Мы дошли до кормы и через заднюю дверь вломились в камбуз. Плита
топилась, на ней ездила и попыхивала кастрюля, а кандей спал, сидя на
табуретке, голова у него моталась по оцинкованному столу.
Мы его растолкали - он схватил черпак, кинулся к своей кастрюле.
- После, - сказал боцман. - Сейчас помоги нам с якорем. "Юноша" где?
- Спит в салоне. - Кандей скинул передник и напялил телогрейку. Она у
него сохла над плитой, и теперь от нее пар валил. - А может, не надо
"юношу"? Он хуже меня умаялся.
- А справимся вшестером?
- Не справимся - разбудим.
И вот мы вшестером взлезли на крыло мостика, отперли дверь в каптерку.
Понесло оттуда олифой, плесенью, черт-те чем еще - боцман и правда великий
был барахольщик. Мы откидывали какие-то банки, обрывки тросов, цепные
звенья, мешки, досочки, а боцман светил фонарем и причитал:
- Осторожно, ребятки, тут добра на три парохода хватит.
- Слушай, - спросил Васька Буров, - а может, его и нету, якоря-то? Ну,
померещилось тебе. Боцман даже обиделся.
- Еcли хочешь знать, так у боцмана все, что тебе, дураку, померещится,
и то должно быть.
Долго мы еще копались в этой каше. Вдруг Васька Буров заорал:
- Есть! Держу его за лапу!
- Держи! - боцман тоже заорал. - Таш-ши веселей! Но не так-то просто
было его тащить. Он второй лапой так застрял, что мы впятером не могли
выволочь.
- Вот так бы в грунте держал, - сказал Серега. Боцман обрадовался:
- Сурово держит? А что думаешь, а может, и в грунте. Только б забрал,
забрал бы, родной!
Наконец выволокли его на крыло. Не знаю уж, сколько в нем было весу -
может быть, сто, а может, и триста. Упарились мы с ним на все пятьсот. Двое
за лапы тащили, трое за веретено, боцман шестым взялся - за скобу.
Потом спускали его по трапу... Как нас тут до смерти не зашибло? Двое
внизу подставляли плечи, а другие на них опускали эту тяжесть смертную, да
еще одной рукой каждый, другой-то за поручень держались. Потом тащили в
узкости, потом по открытой палубе, и он цеплялся за леера, за бакштаг, на
прощанье еще за кнехт ухитрился.
- Вот вам и утиль! - боцман все радовался. - Погоди, ребятки, сейчас мы
его привяжем. На него вся надежа!
"Надежа" лежал на полубаке - самый простой адмиралтейский якорь,
легонький, как для прогулочной яхты, теперь-то это видно было, а мы лежали
вповалку под фальшбортом, нас тут не било волной, а только окатывало сверху,
и ждали, пока он привяжет трос, проведет через швартовный клюз. Никому не
дал помогать, сам мудрил.
- Ну, ребятки, поплюем на него.
От всей души мы на него поплевали, на нашу "надежу".
- Боже поможи. Теперь вываливай потихоньку. Всплеска мы почему-то не
услышали. Кто-то даже через планширь заглянул - куда он там делся.
- От троса! - боцман взревел.
Он посветил фонарем, и мы увидели, как трос летит в клюз и бухта
разматывается как бешеная. Но вот перестала, и у нас дыхание захватило. Трос
дернулся, зазвенел, пошел царапать клюз.
- Забрал, утильный, - боцман это чуть не шепотом сказал, погладил трос
варежкой.
В капе мы постояли, опять прижавшись друг к дружке, и слушали, слушали.
Нет, не лопался. И било уже в другую скулу, нос поворачивался вокруг троса.
- Знать бы, - сказал боцман, - взяли б его на цепь.
- А у тебя и цепь есть утильная? - спросил Серега.
- У меня все есть.
Стекло в рубке опустилось, Жора закричал весело:
- Страшной, якоря-то - держат!
- Покамест держат.
- А что ж не докладываешь?
- Вот и доложил. - Он все прислушивался. - Шелестит, - сказал уныло. -
Кто слышит? Трос в клюзу шелестит. Трется.
- Не перетрется, - сказал Васька Буров. - Может, мешковину подложить?
- Пойду погляжу на него.
Вернулся он весь белый от сосулек, они звенели у него на рокане, как
кольчуга.
- Лопнет, - сказал безнадежно. - Немного подержит, конечно. А потом,
конечно, лопнет.
- Что ж делать? - спросил Серега. - Мы уж все сделали, что могли.
- Сети надо отдать. Только они там, на "голубятнике", ни за что на это
не пойдут.
- Может, сказать им? Они ж не знают, что мы утильный отдали. Всех наших
похождений не знают.
- Знают они, - сказал Васька Буров. - Когда мы его с мостика спихивали,
кто-то из рубки выглядывал. Я видел.
- А все же... - сказал Серега. - Что они - жить не хотят?
Он первый пошел, мы за ним. Из рубки нас увидели, опустили стекло. Там
видно было Жору-штурмана, а за спиной у него - кепа.
- Чего тебе, Страшной? - спросил Жора.
Боцман взлез на трюм, взялся рукой за подстрельник. А мы держались за
его рокан.
- Сети надо отдать, Николаич.
Кеп высунулся - в ушанке на бровях, - спросил:
- Ты думаешь, о чем говоришь?
- Не выдержит трос. Одна хорошая волна - и лопнет.
- А эти? - спросил Жора. - Чем тебе не хороши?
- Я, Ножов, не тебе говорю. Ты еще не видал, поди, как гибнут. А вот
так и гибнут.
- Знаем, что делаем, - сказал кеп. - Тут люди тоже с головами.
Боцман еще что-то хотел сказать, подошел к самой рубке. Но Жора поднял
стекло.
- Не ведают, что творят, - боцман затряс головой. Мы повернули назад, к
капу.
- За имущество дрожат, а головы своей не жалко. И на что надеются? А,
пусть их, как хотят. Я спать иду.
Он шел по трапу и все тряс головой. Кто-то ему врубил свет, лампочка
горела вполнакала, и в тусклом свете боцман наш был совсем горбатый.
- Пошли и мы, - сказал кандей Вася, - Неужели никто борща не покушает?
Мы потащились опять в корму.
4
В салоне на лавке спал "юноша" - в тельняшке, в застиранных штанах и
босой. Голова у него свесилась, и его всего возило по лавке, тельняшка
задиралась на животе, но он не просыпался.
Кандей нам налил борща, а сам присел с краю, курил, морщил
страдальческое лицо. Миски были горячие зверски, Васька Буров скинул шапку и
поставил миску в нее, и так штормовал у груди. Мы тоже так сделали. А кандей
все подливал нам, пока мы ему не сказали "хорош".
Потом попросили у него курева, наше все вымокло, и задымили. Плафон
светил тускло, и мы качались в дыму, как привидения - на щеках зеленые тени,
глаза у всех запали.
- Бичи, - сказал Васька Буров, - когда эта вся мура кончится, я знаете
чего сделаю? Я на юг поеду, в Крым.
- В отпуск? - спросил Митрохин. - Рано еще, это бы в мае.
- Насовсем. Хватит с меня этой холодины, разве же люди рождаются, чтоб
холод терпеть? Никогда мы к нему не привыкнем. Пацанок брошу, бабу брошу.
Первое время только греться буду. Даже насчет жратвы не буду беспокоиться.
- Там тоже зима бывает, - сказал Митрохин.
- Где? У нас такого лета не бывает, какая там зима. Везет же людям. А
как обогреюсь немножко, я, бичи, халабудку себе построю. Прямо на пляже. Ну,
поближе к морю. В Гурзуфе.
Серега сказал:
- Алушта еще есть, получше твоего Гурзуфа.
- Не знаю. Я в Алуште не был. А Гурзуф - это хорошо, я там два месяца
прожил. Только я там с бабой был и с пацанками, вот что хреново. Хату
снимать, харч готовить. А одному - ничего мне не надо. Валяйся день целый
брюхом к солнышку. И был бы я - Вася Буров из Гурзуфа.
- Так и писать тебе будем, - сказал Серега. - Васе Бурову в Гурзуф.
- Не надо писать. Вы лучше в гости ко мне приезжайте. Я всех приму,
пляж-то большой. Я вам, так и быть, сообщу по-тихому, как меня там найти.
Только бабе моей не говорите. А то она приедет и опять меня в Атлантику
загонит. А в Гурзуфе я прямо затаюсь, как мыша, нипочем она меня не разыщет.
И будем мы там жить, бичи, без баб, без семей. А рыбу ловить - исключительно
удочкой. Я там таких лобанов ловил закидушкой, на хлебушек. А барабулька!
Копчененькая, а? Сколько наловим, столько и съедим. Здесь же, у костерочка.
- Это ты самую лучшую сказку сочинил, - сказал Митрохин.
Васька удивился:
- Почему же это сказка? Думаешь, люди так не живут?
- А разве не сказка? - сказал Серега. - Это как же, без баб? Без них не
обойдется.
- А тогда все пропало. Нет, бичи. Уж как-нибудь своей малиной, одни
мужики.
- Нет, - сказал Серега. - Все-таки нельзя, чтоб без баб. Баба - она
самая главная ловушка, никуда от нее не убежишь. И все мы это знаем. И все
равно не минуем.
- Уж так ты без них не можешь?
- Я-то? Да хоть год. Это они без нас не могут. Так что - разыщут, не
волнуйся. Разобьют малину. Васька вздохнул:
- Это точно. Поэтому-то, бичи, жизни у нас не получится. Ну, дней
десять продержимся, а ради них ехать не стоит, лучше уж сразу и бабу с собой
бери, и пацанок.
Мы помолчали, закурили еще по одной.
- Кого-то несет, - сказал Серега.
Старпома к нам принесло. Как раз его вахта кончилась вечерняя. А может,
и пораньше его прогнали кеп с Жорой - все равно они там сейчас заправляли, в
рубке. Но пришел он - как будто большие дела с себя сложил, и теперь
отдохнуть можно заслуженно - уже и безрукавку свою меховую надел, и волосы
примочил, и зачесал набок. Кандей пошел на камбуз за борщом. Старпом сидел,
постукивал ложкой по столу и глядел на нас насмешливо. Отчего - непонятно.
- Ишь, расселись, курцы!
- А тебе-то что? - спросил Васька. - Мы свое дело сделали. Теперь ты
нам не мешай, мы тебя не тронем.
- Да по мне хоть спите, хоть песни пойте. Опять же - все с каким-то
презрением, как будто это мы загубили пароход, а он его - только спасал.
- Ну, как там, на мостике? - спросил Митрохин. - Что слышно?
- Все хотите знать?
- Я нет, - сказал Васька. - Я и так все знаю. "SOS" дали, теперь
подождем, чего мы из него высосем.
- Ну да, у тебя забота маленькая.
- А у тебя - побольше?
Старпом хмыкнул, принялся за борщ. Но при этом еще такую рожу делал -
таинственную, значительную.
- Идет к нам кто-нибудь? - спросил Серега. - Хоть один пароходишко?
Только ты не кривляйся. Мы тебя как человека спрашиваем.
Старпом покраснел до самых волос. Серега смотрел на него спокойно, даже
как будто с жалостью.
- А какой бы ты хотел пароходишко?
- Опять ты кривляешься, - сказал Серега.
- Ну, база повернула. Доволен? Только ей, базе, знаешь, сколько до нас
идти?
- А поближе никого нету?
- Ну, есть один. Из рижского отряда. Это уж сам думай - поближе он или
подальше, если ему лагом переть*.
* То есть бортом к волне.
- Понимаю. Лагом бы и я не пошел при такой погоде. Да уж как не
повезет, так на все причины.
- А думаешь, мы одни такие невезучие? Иностранец вон еще бедствует,
шотландец. Ему еще похуже, под самыми Фарерами болтается.
- Помоги ему Бог, - сказал Васька. - Чего ж он, дурак, промышлял, в
фиорде не спрятался?
- Вот не спрятался.
- А сколько ж все-таки ей идти? - спросил Митрохин. - Базе-то?
- Сколько, сколько! Семь верст - и все лесом.
- Опять ты за свое, - сказал Серега. - И что ты за пустырь, ей-Богу.
Человек тебя спрашивает, потому что жизнь от этого зависит. Он у тебя любую
глупость может спросить, а ты ему обязан ответить, понял?
Старпом кинул ложку:
- Ну что привязались? Пожрать нельзя. Подите все у кепа спросите.
- А тебе он не отвечает? - спросил Васька. Старпом, уже около двери,
повернулся было огрызнуться-и застыл с раскрытым ртом. Толчок был еле
слышный, только зазвякали миски. И "юноша", который спал на лавке, вздрогнул
и проснулся:
- А? Куда идти?
- Никуда, - сказал Васька. - Теперь уж все. Оборвали трос...
Старпом бухнул дверью, побежал.
- Да он и ненадежный был, - сказал Серега. - Трос-то.
Наверху затопали, заорали, и мы только успели докурить, как послышалась
тревога. Уже не водяная, а шлюпочная - длинный гудок, шесть коротких.
"Юноша" спросонья кинулся к двери - как был, в тельняшке, в берете, -
потом спохватился, стал напяливать малестинку*.
* Легкая полотняная роба.
- Очухайся, - сказал Серега. - Так в шлюпку и сядешь? Рокан твой,
вспомни, где. И телогрейка.
- А успею? Ребята, вы не спешите, я - мигом.
- Чего нам спешить, - сказал Васька Буров, - уж посидим перед дорогой.
Хотелось нам в последнем тепле еще побыть, побольше его захватить с
собою, так вот и повод был - покуда "юноша" одевался, а кандей мешок собирал
с аварийным питанием - галеты, консервы, сухофрукты. Вздумал еще термос
взять с борщом, да мы отсоветовали: как его там похлебаешь - из ладоней, что
ли.
Телогрейка у "юноши" ссохлась над плитой, теперь на груди не сходилась,
а на рокане половины пуговиц не было, да хоть догадался он - посудным
полотенцем опоясаться. Так, под белым кушаком с кистями, и пошел за нами на
ростры.
Уже кто-то возился около шлюпки, человек пять или шесть, стаскивали с
нее брезент. Старпом в рокане бегал вокруг них и орал:
- Не эту! Другую! Кто же наветренную вываливает? Надо - подветренную!..
Из-за шлюпки фигура высунулась , по голосу - дрифтер:
- Сам-то ты смыслишь - какая щас на ветру будет? Пароход-то - рыскает.
- Ты на колдунчик посмотри!
- Сам ты колдунчик. Уйди, без тебя тошно.
- Скородумов, я на тебя управу найду!
- Вот, найди сперва. А покамест я буду командовать.
Снежный заряд перестал, луна блеснула в сизых лохмотьях, и море
открылось до горизонта - черные валы с оловянными гребнями. Ветром их
разбивало в пылищу. Пароход обрывался вниз, катился по ледяному склону, и
новый вал вырастал над мачтами. Не приведи Бог видеть такое море. Лучше не
смотреть, а делать хоть какое-то дело, пока еще душа жива, хоть что-то в ней
теплится.
А шлюпку все же вот эту и нужно было вываливать первой. Только
подгадать бы точно, спустить ее как раз, когда ветер с другого борта зайдет.
Шарахался он ужасно, бедный наш пароход. Сети его опять развернули - кормою
к волне, это не то, что носом, удары куда сильнее.
Мы налегли на шлюпбалки. Дрифтер с размаху навалился плечом, хрипел:
- Повело, ребята, повело!
Шлюпбалки скрипели, не поддавались, потом сами пошли с креном. Шлюпка
вывалилась и закачалась. Волна прошла гребнем под нею и лизнула в днище.
- Стой! - кричал дрифтер. - Садись трое. Фалинь* трави, фалинь!
* Трос, связывающий шлюпку с покидаемым судном, покуда в нее не сядут и
не оттолкнутся.
- А где он, фалинь?
Трое уже перелезли в шлюпку и разбирали весла, а фалинь все не могли
найти. Вдруг я увидел - Димка стоит спокойненько, держит его в руках.
- Он же у тебя, салага!
- Это и есть фалинь?
- Да он у него несрощенной! - Серега в темноте разглядел.
Я в это время держал шлюпталь, обе руки у меня были заняты.
- Сращивай! - сказал я Димке. - Учили тебя.
- А чем?
- В боцманском ящике штерт возьми. Знаешь где?
Он метнулся куда-то. Я уже пожалел, что послал его. Но тут же он
вернулся с бухточкой.
- Брамшкотом вяжи.
Он скинул варежки, заложил под мышку.
- Брамшкот - это двойной шкот?
- Двойной. Только не спеши.
- Быстрей! - орал дрифтер.
Димка его не слушал. И правильно, фалинь наспех не сростишь, так всю
шлюпку можно загробить. И мне понравилось, что руки у него не дрожат. И он
не торопится в шлюпку.
- Хорош! - сказал я ему. - Я сам потравлю. Иди вниз.
- Зачем?
- Садиться, "зачем".
- Вот так, как есть, без шмоток? - Он поглядел кругом. - Алик, ты где?
- Садись иди, Алик уже там небось!
На рострах осталось нас четверо, по двое на каждую шлюпталь. Эту, я
знал, мы не для себя спускаем. Пока сойдем, там уже будет полно. А нам
вторую вываливать для "голубятника". И хорошо, подумал я, как раз будем с
"дедом". Если что случится с нашей шлюпкой, мы все-таки вместе.
Дрифтер кричал снизу:
- Трави помалу, майнай!
Вот тут мы замешкались, одну шлюпку отчего-то заело, а когда пошла она
- то не вовремя, тут бы ее, наоборот, попридержать. Как раз пароход вышел из
крена и начал заваливаться на другой борт. И шлюпка с размаху стукнулась.
Те, кто в ней был, попадали на дно. Но как будто никого не зашибло, никто не
крикнул.
- Трави веселей, - орал дрифтер, - ничего! Не соломенная!
Вдруг я почувствовал, как ослабли лопаря. Это волна подхватила шлюпку.
Теперь уже поздно в нее садиться, а нужно скорее отпихиваться - багром или
веслом. А кто-то еще лез через планширь и не мог перелезть... Шлюпку
приподняло и ударило об фальшборт с треском.
Мы навалились на шлюптали, повели обратно. Шлюпка приподнялась, мы
чувствовали ее тяжесть.
- Вылазь! - орал дрифтер. - Я удержу!
И правда, удержал ее у планширя, пока все не вылезли, потом перескочил
сам и отпихнул:
- Вир-рай!
Пока мы ее поднимали, она еще два раза треснулась. Весь борт у ней
раскололся, от штевня до штевня, и сквозь трещину ливмя лило. А сверху ее и
не успело залить, я видел, это она набрала днищем.
Мы ее поставили опять в киль-блок и закрепили концами лопарей. Но с
таким же успехом ее можно было и выкинуть.
Пошли вниз. Старпом встал у нас на дороге:
- Куда? Почему шлюпку оставили?
Я шел первым. Я ему сказал:
- Успокоили шлюпку. Можно кандею отдать на растопку.
- Мореходы, сволочи! А ну - назад, вторую вываливать! Эту - чинить!
Я прошел мимо.
- Кому говорю? Назад!
Кто-то ему сказал:
- Вот и займись ремонтом. Починишь - тогда позовешь.
Мы уже до капа добрались, а тифон все ревел, звал на ростры.
В кубрике Шурка укладывал чемоданчик. Я сразу как-то почувствовал, что
не вышло у них с машиной. И он тоже понял, что у нас не вышло со шлюпкой.
- Заварили? - спросил Серега.
Шурка закрыл чемоданчик и закинул его на койку.
- Трещина-то что, а вот три поршня прогорело, "дед" через форсунки
прощупывал. Это не заваришь.
- Сколько там, девять осталось? - сказал Серега. - На них можно идти.
- Далеко ли?
Тифон в кубрике все надрывался.
- Выруби его, - сказал Шурка. - Только расстраивает. Я подошел и сорвал
провод.
- Вот так-то лучше. - Шурка почесал в затылке, опять потянул
чемоданчик, достал из него карты.
Серега сел против него за стол.
- Какой у нас счет? - спросил Шурка. - И в чью пользу, я что-то забыл?
- Сдавай!
Пришел Димка и сел в дверях на комингс. Смотрел, как они играют,
приглаживал мокрую челку, и скулы у него темнели. Вдруг он сказал:
- Все-таки вы подонки, не обижайтесь. Я думал: вы хоть побарахтаетесь
до конца. Еще что-то можно сделать, а вы уже кончились, на лопатках лежите.
Серега сказал, глядя в карты:
- Плотик есть, на полатях. С веслами. Хочешь, мы тебе с Аликом его
стащим? Может, вы, такие резвые, выгребете.
- Я разве о себе? Мне за вас обидно. Хоть бы вы паниковали, я уж не
знаю...
- Это зачем? - спросил Шурка. Он поглядел на Ваську Бурова. - Мы с
тобой плавали, когда сто пятый тонул?
-Ну!
- Так у них же лучше было. И нахлебали поменьше, и движок хоть не
совсем скис. А все равно не выгребли. Об чем же нам беспокоиться?
- Не об чем, так ходи, - сказал Серега.
- Отыграться надеешься? - Шурка спросил злорадно. -Не отыграешься.
- Просто слушать вас противно! - сказал Димка.
- А не слушай, - ответил Шурка.
Васька Буров вздохнул - долгим, горестным вздохом, - встал посреди
кубрика, ни за что не держась, стащил промокший свитер, нижнюю рубаху. Он,
верно, был когда-то силен, а теперь плечи у него обвисли, мускулы сделались,
как веревки, когда они много раз порвались, а их снова сплеснивали. Васька
обтерся полотенцем с наслаждением, как будто из речки вылез в июльский день,
потом из чемоданчика вынул рубаху - сухую, глаженую, - примерил на себя.
Димка на него глядел сощурясь и скалился:
- Пардон, кажется, состоится обряд надевания белых рубах? Не ожидал!
- Ох, - сказал Васька. - Белая, серая... лишь бы сухая. А у тебя что -
своей нету? А то могу дать.
- О нет, спасибо.
Васька надел рубаху - она ему была чуть не до колен, - откинул одеяло и
лег. Вытянулся блаженно. Димка встал с комингса, глядел на него, держась за
косяк.
Васька сложил руки на груди, сплел пальцы:
- Бичи, кто закурить даст?
Шурка ему кинул пачку.
- Ох, бичи, до чего сладко! - Васька глотнул дыма и выдохнул медленно в
подволок. - Я так думаю: мы носом приложимся. Это лучше, если носом. Никуда
бежать не надо. Ни на какую палубу.
Димка сплюнул, пошел из кубрика, грохнул дверью.
А я смотрел на Васькино лицо, такое успокоенное, на Шурку с Серегой, на
четыре переборки, где все это с нами произойдет. Вот та, носовая, сразу
разойдется - и хлынет в трещину. Из двери еще можно выскочить, но это если у
двери и сидеть, - из койки не успеешь. Нет, нам не очень долго мучиться.
Может быть, мы и подумать ни о чем не успеем. У берега волна швыряет
сильнее, скала в обшивку входит, как в яичную скорлупу...
Так, я подумал, ну, а зачем все это, за что? В чем мы таком
провинились?
Я даже засмеялся - со злости. Шурка с Серегой взглянули на меня - и
снова в карты.
А разве не за что? - я подумал. Разве уж совсем не за что? А может
быть, так и следует нам? Потому что мы и есть подонки, салага правду сказал.
Мы - шваль, сброд, сарынь, труха на ветру. И это нам - за все, в чем мы на
самом деле виноваты. Не перед кем-нибудь - перед самими собой. За то, что мы
звери друг другу - да хуже, чем они, те - если стаей живут - своим не грызут
глотки. За то, что делаем работу, а - не любим ее и не бросаем. За то, что
живем не с теми бабами, с какими нам хочется. За то, что слушаемся дураков,
хоть и видим снизу, что они - дураки.
В кубрике все темней становилось, уже, наверное, садились там
аккумуляторы, а Шурка с Серегой все играли, хотя уже и масть было трудно
различить.
- Ничего, - сказал Шурка. - Сейчас у тебя нос будет свечой, хоть совсем
плафон вырубай. - Он скинул карту и спросил: - Васька, тебе кого жалко?
Кроме, матери, конечно.
Васька с закрытыми глазами ответил:
- Матери нет у меня. Пацанок жалко.
- Бабу не жалко?
- Не так. Да она-то мне не родная. Маялась со мной, так теперь
облегчится. А пацанки мне родные и любят меня. Вот с ними-то что будет?.. Но
вы не спрашивайте меня, бичи. Я молча полежу.
- А мне бабу жалко, - сказал Шурка. - Что она от меня видела? Только же
записались - и уже лаемся. Перед отходом и то поругались.
Серега скинул карту и сказал:
- Ну, это по-доброму, это ревность.
- Да и не по-доброму тоже хватало... А тебе - кого?
- Многих, - Серега ответил мрачно. - Всех не вспомнишь.
- А тебе, земеля?
Кого же мне было жалко? Если мать не считать и сестренку. Корешей я
особенных не нажил... Нинка, наверно, заплачет, когда узнает. Хоть у нас и
все кончилось с Нинкой, и, может быть, ей с тем скуластеньким больше повезло
- все равно заплачет, это она хорошо умеет. Вот Лиля еще погрустит. Но
утешится быстро: я ведь ей ничего не сделал - ни хорошего, ни плохого. Лишь
бы эти письма не всплыли, в куртке. Ну, простит она мне, раз такое дело, да
и ничего там не было особенного, в этих письмах, не о чем беспокоиться.
Клавке - и то я больше сделал: нахамил, как мог... Чего-то мне вдруг
вспомнилась Клавкина комната -шкаф там стоял с зеркалом, полстены занимал и
высоченный, чуть не до потолка, и еще картинка была из журнала - как раз над
кушеткой, где она этой Лидке Нечуевой постелила. Что ж там было, на этой
картинке? Женщина какая-то на лошади - вся в черном, и лошадь тоже черная,
глазом горячим косит, слегка на дыбы привстала, даже чувствовалось, что
храпит. А к этой женщине тянет руки девчушка, - с балкончика или с крыльца,
но в общем через каменные перила, - славная девчушка, и она вся в белом, а
волосы - черные, как у матери. Да, скорее всего это мать и дочь - уж очень
похожи. Вот все, что вспомнилось, - больше-то сама Клавка меня занимала.
Такая она уютная была в халатике, милая, все так и загорелось у ней в руках,
когда мы к ней вломились. Другая б выставила, а она - лидкину постель тут же
скатала, быстро закусь сообразила и выпить, и еще мне стопку поднесла
персонально, когда я на пол сел у батареи... Бог ты мой, а ведь эта
комнатешка, где мы гудели, одна и была - ее, она ж еще шипела на нас: "Тише,
черти, соседей перебудите!" - и все, что я видел, вот это она и нажила. Экая
же, подумаешь, хищница, грабительница!.. Да, неладно все как получилось с
Клавкой! Мне вдруг стыдно стало, так горячо стыдно, когда вспомнил, как она
стояла передо мной на холоде с голыми локтями, грудью. Что, если она и
вправду не виновата ни в чем? А если и виновата - никакие деньги не стоили,
чтобы я так с нею говорил. Что же она про меня запомнит?..
- Девку мне одну жалко, - я сказал. - Обидел ее ни за что.
- Сильно обидел? - спросил Шурка.
- Да хуже нельзя.
- Не простит она тебе?
- Не знаю. Может, и простит. Но забыть не забудет.
- А хорошая девка?
- И этого не знаю...
Я встал, пошел из кубрика.
У соседей дверь была полуоткрыта, и там тоже лежали в койках, под
одеялами, одетые в чистое, и курили. Ко мне головы никто не повернул.
5
Наверху, в капе, Алик выливал воду из сапога. Димка его держал за
локоть. Я к ним поднялся. Димка взглянул на меня и оскалился:
- Тоже деятели, а? Ну, комики!
- Не надо, - попросил Алик. - Кончай.
- Что - у самого коленки дрожат?
- Ну, дальше? Что из этого?
- Ничего, - сказал Димка. - Как раз ничего, друг мой Алик. Все
естественно. Когда есть личность - ей и должно быть страшно. У нее есть что
терять. Вот, китайцам, наверное, не страшно. Они - хоть пачками, и ни слова
упрека.
- Кончай, говорю.
- Нет, но где же все-таки волки? Я думал, они будут спасаться на
последнем обломке мачты.
- Ты погоди, - сказал я ему, - до обломков еще не дошло.
- Ах, еще нужно этого дожидаться?
Что мне было ему ответить? Я и сам так же думал, как он.
- С тобой это было уже? - спросил Алик меня.
- Ни разу.
- Поэтому ты и спокоен. Не веришь, да?
- Какая разница - верю я или нет. Чему быть, то и будет.
- А я все-таки до конца не верю.
- Счастлив ты. Так оно легче.
Его будто судорогой передернуло. Я пожалел, что сказал ему это. Ведь
такое дитя еще, в смерть никак не поверит. Я-то вот - верю уже. Меня однажды
в драке, в Североморске, пряжкой звезданули по голове - я только в госпитале
и очнулся. И понял: вот так оно все и происходит. Мог бы и не проснуться.
Смерть - это не когда засыпаешь, смерть - это когда не просыпаешься. Вот с
тех пор я и верю.
- Идите в кубрик, ребята, - сказал я им. - Пока вас на палубу не
выгнали, мой вам совет: падайте в камыши.
- Эту философию мы тоже знаем, - сказал Димка. - Лучше сидеть, чем
стоять, лучше лежать, чем сидеть. А все само собой образуется?
- Конечно, - говорю. - Само собой.
Алик улыбнулся:
- Шеф, твои слова вселяют в нас уверенность.
- А для чего ж я стараюсь?
Пошли. Вот как просто, думаю, людей успокоить. Начни им доказывать, что
мы потому-то и потому-то погибнуть не можем, они расспросами замучают - как
да что. А скажи им: "Авось пронесет" - и есть на чем душе успокоиться.
В капе вдруг посветлело - это, я понял, кто-то из рубки к нам идет, и
ему светят прожектором. Так и есть - в дождевике кто-то, в штурманском.
Увидел меня, откинул капюшон. Жора-штурман.
- Выходить думаете?
- Выходили. Шлюпку одну успокоили. Теперь-то зачем? Но он был настроен
решительно. Еще не намок. А сухой мокрого тоже не разумеет.
- А ну пошли.
Шурка с Серегой в самый раж вошли, даже не посмотрели на Жору. Салаги
только начали разуваться. А Васька все так и лежал с закрытыми глазами,
пальцы сплетя на груди, но - не спал, что-то нашептывал.
Жора к нему первому подошел:
- Вставай.
Васька поглядел на него равнодушно, как сквозь него, и уставился в
переборку.
- Тревогу для кого играли?
- Не знаю. Не для меня. Меня-то уже ничего не тревожит.
Тут Жора и увидел этот провод, который я сорвал.
- Хари ленивые! Себя уже спасать неохота! В могилу легче, чем на
палубу?
Глаза у него и без того красные, как у кролика. А тут дикой кровью
налились.
- Тебе бы автомат, - сказал Серега. - Ты б нас всех тут очередями, да?
Жора шагнул к нему, замахнулся. Серега начал бледнеть, но глаз не
отвел. Жора его оставил, опять взялся за Ваську.
- Встанешь или нет?
Взял его обеими руками за ворот и посадил в койке. А вернее, держал его
на весу. Он сильный, Жора. Он бы мог его и к подволоку вздернуть, одной
левой. Васька захрипел, ворот ему стянул горло.
Димка и Алик застыли молча. Вдруг Димка стал матовый, сказал, сжав
зубы.
- Ну, если б мне так!..
Жора поглядел на него и кинул Ваську опять на койку.
- Можно и тебе.
Димка мотнул головой и весь сжался, стал в стойку - левую выставил
вперед, а правой прикрыл челюсть. Но я-то чувствовал, чем это кончится. Жора
на ринге не обучался. Но он обучался стоять на палубе в качку. И ни за что
не держаться. Он не шатнулся, когда кубрик накренило. А Димка упал спиной на
переборку, и от его стойки ничего не осталось.
Кинулся вперед Алик, выставил руку:
- Вы что? Опомнитесь!..
Я увидел - сейчас он будет бить их обоих. Он их будет бить страшно, в
кровь, зубы полетят. И мы все вместе этого бугая не одолеем. Я шагнул Жоре
наперерез и обеими руками толкнул в живот. Он не устоял и сел в койку. А я
наклонился и взял в руку что потяжелее - сапог.
- С битьем ничего не выйдет, - сказал я Жоре.
Он сидел в койке - коленями чуть не к подбородку. Пока бы он встал, я
бы успел ему всю рожу разбить сапогом. Да просто пальцем повалил бы обратно.
- Ладно, - сказал Жора. - Пусти.
Я бросил сапог. Он вылез, пошел к двери.
- Через пять минут не выйдете к шлюпкам - всем, кто тут есть, по
тридцать процентов срежу.
- Что так мало? - сказал Шурка. - Валяй все сто.
Васька вдруг всхлипнул. Глаза у него полны были слез. Шурка повернулся
к нему:
- Ты чего, Вась? Не надо.
Васька утер слезы кулаком, а они от этого полились еще сильнее. Это
невыносимо смотреть, как бородатый мужик плачет навзрыд. Тут и Жора
смутился:
- Не скули, хрена ли я тебе сделал?
- Уйди. В гробу я тебя видел, палач!
- Хватит, - сказал Жора. - Кончай, а то...
- Ну, бей, сволочь. Ударь лежачего.
- Ты встань, - Жора усмехнулся, - будешь стоячим.
- Не встану. Подохну здесь, а не встану. Зачем мне жить, когда такие
твари живут, как ты...
Слезы Ваську совсем задушили.
- Уйди же, - сказал Серега. - Уйди по-доброму.
Жора оглядел нас всех и перестал усмехаться. Наверное, дошло до него,
что мы кончились, не поднять нас никакой силой.
Он вышиб кулаком дверь, пошел. Прошел половину трапа и крикнул:
- Шалай! Ну-к, выйди.
Я к нему поднялся.
- Ты все про свою судьбу понял? Тебе ж не плавать после этого,
кончилась твоя карьера. После того как ты руку на штурмана поднял. Не руку,
а - сапог.
- На штурмана нельзя, - я сказал. - На матроса можно.
- Дурак, я жаловаться не пойду. Я тебя своими мерами калекой сделаю на
всю жизнь. В порту сочтемся, согласен?
- Хорошо бы еще доплыть до него.
- Что за плешь? Что вы все сопли распустили!
Он повернулся, чтобы идти, и снова встал.
- А не думаешь, Шалай, что вся эта плешь - с тебя началась? Своей вины
тут не чувствуешь? Я, между прочим, не доложил никому, как ты кормовой
отдал. Так ты бы, дурак, благодарность поимел. А ты мне не даешь людей
поднять по тревоге. За такие вещи знаешь, что полагается? Шлепают - и будь
здоров.
- Жора, что же мы делаем! Помощи у других просим, в шлюпки садимся,
свой пароход покидаем, а сети - не отдаем.
- Прекрати! Ты за них не ответчик. - Вдруг он наклонился ко мне, к
самому лицу: - А хочешь собой, так сказать, пожертвовать - валяй, руби
вожак.
Я не ответил.
- Но не советую, - сказал Жора.
Он вынырнул, побежал по палубе, и свет в капе померк. Я сел на
ступеньку. Да, так оно и выходит, что с меня началось. Если Фугле-фиорда не
считать, где все решали. Вот в этом все дело, что все. Не на кого пальцем
показать. Ну, ладно, пусть на меня. Тогда чего ж я сижу, ведь топор - тут,
за капом, в ящике лежит. Раза четыре стукнуть по вожаку - вот и вся жертва.
Должен же я что-то для людей сделать, если я же их, оказывается, и погубил.
Вдруг я увидел - Димка стоит внизу, тусклый свет падает на него из
кубрика. Не знаю, сколько он там стоял. Может быть, слышал наш разговор с
Жорой.
Димка прикрыл аккуратно дверь, поднялся ко мне, сел рядом:
- Нужно что-то делать, шеф.
- Это и я думаю. Только, наверно, поздно.
- Шеф... Правда, что плотик есть на полатях?
- А ты не видел? Ну, он всегда поводцами завален. Белый такой, с
красным.
- Он надувной?
- Плотик-то? Нет, железный. Пустотелый.
- Там двое смогут?
- Ну... Вообще-то он тузик.
- Ну и что - тузик?
- Одноместный, значит. Но двое тоже смогут. Хотя опасно.
- Утонет?
- Тесно в нем. Трудно грести. Ну, когда жить хочется... А что, решились
вы с Аликом?
Он придвинулся ко мне.
- Шеф, послушай. Это не так безумно, как кажется... Два дня мы
продержимся, а там нас подберут. Здесь же промысел, проезжая дорога. Ведь
глупо же, пойми, ехать в открытый гроб. Ведь все уже лежат, лапами кверху.
Только мы двое. Я это сейчас понял... Шеф, мы не умрем. Это я точно говорю,
умирают же не от шторма, не от голода. Только от страха. Это доказано, шеф.
Об этом книги написаны. Но мы-то не трусы! Мы хоть побарахтаемся - для
очистки совести.
Говорил он прямо как проповедник. Даже глаза у него светились. И я
подумал: конечно же, можно. Можно и шлюпку вывалить вторую. Можно плотики
сплести из кухтылей, плоты из бочек.
- Да если бы все, как вы, - сказал я ему.
- Шеф, пошли!
Он встал, потащил меня за рукав.
- Куда?
- Пошли сядем в плотик. Пока не поздно.
- Да там же только двое сядут.
- Шеф. Все умерли от страха. А человек жив, пока он хочет жить. Ведь ты
хочешь? Если сейчас не рискнем...
- Понимаешь, я еще "деда" хочу вытащить. Я "деда" не брошу. И Шурку...
И Серегу... И "маркони"...
- Им легче будет - с тобой заодно?
- Ну, как тебе объяснить? Да чего объяснять? Ты же Алика не бросишь?
Он не глядел на меня.
- Алика я спрашивал. Он не рискнет. Шеф, тут закон простой. В плотик
садится, кто хочет. Двое - значит, двое. Иначе не спасается никто.
Он так печально это сказал, безнадежно. Мне даже жалко его стало, вот
черт какой...
- Ну, послушай, - я его посадил рядом. - Ну, я тебе скину плотик. И
ящик притащу шлюпочный. Там галеты, вода пресная, бинты. Попробуй один.
Одному же легче в тузике. Два свитера наденешь под рокан: от холода еще
умирают, не только от страха. Может быть, выгребешь. И кто тебя упрекнет,
что ты жить хотел?
- Нет, - он замотал головой. - Один умирает. Это я знаю хорошо. Какие
все кретины! Какой я кретин!
- Да не убивайся ты, ей-Богу. Если б ты по-настоящему хотел, поплыл бы
и один.
- А ты?
- И я бы. Если б меня ничто не держало.
Он вздохнул:
- Нет. Ничего не выйдет.
Вышел Алик - в одних носках. Поднялся к нам.
- Ну что? - спросил беспечным голосом. - Не решаетесь, викинги?
- Ты береги тепло, - я ему посоветовал. - Без сапог не ходи, с ног все
и начинается.
- Иди спать, Алик, - сказал Димка. - Пойдем и мы ляжем. Лапами кверху.
Алик его проводил глазами и сказал мне:
- Шеф, если тут дело во мне, то я - пас. Это действительно так. Мы
договорились.
Я взялся за голову.
- Не могу я вас понять. Не могу, и все. Как это так можно
договариваться?
- Тут простой расчет, шеф. Простой и трезвый.
- Иди к Богу в рай! Уйди. Я вас обоих знать не хочу.
- Зачем же злиться? На кого, шеф?
- На себя одного.
- А мы при чем?
- Оба вы такие хорошие - сил моих нет!
Я взялся за поручень, поднялся, пошел вверх. Вдруг сорвался, полетел
назад затылком, но чудом вывернулся, звериным каким-то рывком. Сердце у меня
чуть не выпрыгивало.
Дрифтерский ящик я легко нашарил, но пока топор искал в темноте, среди
всякого барахла, мне все лицо искололо снегом. Я прижал топор к груди, вытер
лицо, а все не решался идти дальше, на полубак. Его и не видно было,
полубака, - сплошная белая мгла и рев. Но я-то должен был его рубить, мой
вожак. То есть не самый вожак, пеньку-то что стоит перерубить, а плетеный
стояночный трос, из стальной жилы. Он и убить может. Ну, ладно, я подумал,
это все-таки мое дело вожаковое, никто за меня его не сделает. Вот разве
помог бы кто.
Я увидел - Алик выглядывает, жмется от холода.
- Пойди, - говорю, - к лебедке, ты все равно намок. Стопор ты знаешь,
как отдать. А я рубану на кипе*.
* Кипа или киповая планка - служит для пропускания троса поверх
фальшборта, предохраняет планширь от истирания.
- А кто это приказал?
- Э, кто приказал!
Я пошел как слепой, нашарил трос и потом - по нему, плечом вперед.
Натянут он был, как штанга, и когда я добрался до киповой планки и ударил,
топор отскочил, как резиновый. А на тросе - я пощупал - и следа не осталось
от удара.
- Давай, помогу.
Я оглянулся - Алик стоял у меня за спиной, весь облепленный, лицо в
снегу.
- Отвались!
- Ну, что злишься? Давай вместе. Чем тебе помочь?
- Иди в кап, убьет же концом!
- А тебя?
- Ты смоешься?
Волна накрыла нас обоих, только я успел пригнуться под планширь, а его
потащило, только носки его замелькали. И, представьте, он вскочил и снова
начал, ко мне подбираться. Ладно, мне не до него было.
По две, по три жилки рвались после каждого удара, и трос звенел, как
мандолина, отбрасывал топор, будто живой. А часто и по планширю попадало или
по кипе. Но я озверел уже, рубил как заведенный. Он делался все тоньше,
готов уже был лопнуть, и я оглянулся - нет ли кого на палубе. Алик стоял у
капа, прижавшись.
- Полундра от вожака!
Одной рукой я подобрал полу телогрейки и накрыл голову, а другой рубил.
Полубак пошел вверх, и трос заскрежетал на кипе - я поостерегся его
рубить, - но тут-то он и лопнул сам. Я не видел, как он хлестнул в воздухе,
но по капу удар был, как будто клепальным молотом. А от капа - меня по
плечу! Я завалился и поехал к трюму. Там только вскочил на ноги. А топора
как не было.
Алик стоял на том же месте, держался за поручень. Как его только не
задело? Счастливая же у салаги судьба!
- Вот и вся любовь! - сказал я ему почти весело. Он смотрел на меня
молча.
- Пошли.
Я его потащил за собой в кап. Он все смотрел на меня. А я смотрел на
рубку, хотел разглядеть стекла.
- Там ничего не слышали, - сказал Алик. - Никто не выглянул.
- Услышат. Почувствуют.
- И что тебе за это?
- Как что? Сознательная порча судового имущества. Годков десять,
наверно. Ты бы мне сколько дал?
- Никто ж не видел.
- А ты?
- Я тоже не видел.
Ах, какой хороший был мальчик! Как он мне нравился!
- Что же ты хочешь? - я спросил. - Чтоб кепа за эти сети разжаловали?
Или у всей команды бы вычитали?
- А сколько они стоят?
- Сто тысяч. Хоть видал когда-нибудь столько?
- Новыми?
- Настоящими. Золотом.
- Но он же сам мог порваться.
- Мог бы. Но не порвался. И на планшире от топора след.
- Что ж теперь делать?
- Спать. Или жизнь спасать. Только я думаю - все равно поздно.
В кубрике все почему-то посмотрели на меня. Но никто слова не сказал. Я
скинул телогрейку и увидел - все плечо у нее располосовано, вата торчит
наружу. Я ее кинул на пол, сел на нее, прислонился к переборке. Плечо еще
только начинало разгораться, хоть первая боль и схлынула.
- Знобит, земеля? - Шурка поднялся, своей телогрейкой, такой же
вымокшей, укрыл мне спину. - Ну-ка, уберем тут.
Он скинул все с камелька, чтоб я мог прислониться, но трубы были чуть
теплые. Но, может, даже лучше к холодному прижаться? Я закрыл глаза, стал
уговаривать плечо, чтобы утихло. Иногда помогает. Шурка опять отсел к Сереге
- играть.
Не знаю, какое дело я сделал - доброе или злое. Но я его сделал.
Вдруг Митрохин - он рядом со мной сидел на полу - спросил испуганно:
- Что это, ребята?
Я открыл глаза. Свет начал меркнуть. Волосок в лампочке был чуть
розовым.
- Ребята, - сказал Митрохин, - это ж конец!
- Не блажи, - сказал Шурка. - "Дед" всю энергию на откачку пустил. Или
на стартер копит.
- Нет, - Митрохин замотал головой. - Я тоже все верил, что не конец.
Нет, нет! Все уже, ребята, гибнем!
Он забился, как в припадке. А может, это и был припадок: он ведь
какой-то чокнутый. Шурка с Серегой кинулись к нему, схватили за руки. Он с
такой силой вырывался, что они вдвоем не могли удержать.
- Ребята, я ж во всем виноват! Я вас тогда всех погубил. Из-за меня ж
вы в порт не пошли. Ребята, простите. Можете вы меня простить?
Он мне попал по больному плечу, я чуть не взвыл, толкнул его ногой.
- Молчал бы теперь, сволочь...
Он еще сильней забился. Кричал что-то через слезы, слов нельзя было
разобрать.
- Свяжите его, ребята, - попросил Васька. - Я с ума сойду.
Шурка зажал Митрохину рот, и он вдруг присмирел, только мычал тихонько.
Они его подняли, перенесли на койку.
- Глаза ему закройте, - сказал Васька. - Он же не спит никогда.
- Спит, - сказал Серега. - С открытыми-то он и спит.
А свет совсем погас. И слышно было только волну и жалобный стон всего
судна.
Я опять прислонился спиной к батарее и закрыл глаза.
6
Не рассказывал я вам про китенка?
Все-таки я, наверно, заснул, а в шторм всегда плохое снится. Я многих
расспрашивал - на одного дома рушатся, и кругом разбитые головы, сломанные
руки торчат из-под камней, кровь вперемежку со щебнем; другой - от змей не
может избавиться, они по всей комнате ползают, некуда ступить; еще
кто-нибудь голым себя видит - на улице, где полно людей. А мне - всегда
снится снежное поле.
Я по нему бреду один, а вокруг намело сугробов, и меня самого заметает
снегом. И вдруг мне кажется, что ведь эти сугробы - засыпанные люди, я
только что с ними рядом шел через метель, мы из одной фляжки отпивали по
очереди, отогревались спиртом. И вот они все замерзли, только я один бреду
еще, но и меня сейчас заметет. И хочу я их всех отрыть, разгребаю снег - вот
уже чью-то руку нащупал, холодную, вот чью-то голову. А меня всего леденит,
и с...
