Георгий Николаевич Владимов. Три минуты молчания
страница №6
... - Поймет, да она ждать не будет.- Ты знаешь - ждет! Вот до прошлой экспедиции я от нее письма имел, в
море. Насчет потрохов-то я ей не сообщал... Так вроде ничего существенного
не писала, про житье-бытье, а за строчками чувствуется - приняла бы с
дорогой душой. Ну, что-то прервалось - может, на берег послала, да жене в
руки.
- Напиши, пускай на почтамт посылает.
"Маркони" засмеялся - почти весело.
- Э, Сеня! Когда еще на почтамт ходить!
Мы не заметили - машина кончила подрабатывать, и кто стоял на руле,
ушел спать, в рубке стало тихо. Тут началось это самое "Ожидание", а на меня
некоторые вещи нехорошо действуют, как первая стопка на запойного. Я так и
знал, что все расскажу этому "маркони": и про Лилю, и как ездил к Нинке, и
про то, как меня ограбили бичи и Клавка, - хотя я впервые с ним говорил и
видел, конечно, что он трепло. Но это я потом буду жалеть и ругать себя
последними словами, а при случае такую же сделаю глупость.
"Маркони" слушал, ни о чем не спрашивал, только вздыхал и поддакивал.
Потом сказал:
- Да, Сеня... Под этот разговор выпить бы следовало, а нечего. Но я
тебе скажу, как за столиком,- мы хорошие люди, Сеня! Если бы с нами всегда
по-хорошему, мы ж горы бы своротили. А если б кто нас научил, с кем найдешь,
а с кем потеряешь... Мы б же его озолотили, Сеня!
Ну, и все в том же роде. Потом он спросил:
- Ты после экспедиции куда двинешься?
- Не знаю. В другую экспедицию.
- Я - все, завязываю! Меня кореш в грузовую авиацию соблазняет, в
летный состав. Такие же там передатчики. Зарплата, конечно, лимитировать
будет. Но думаю - а черт с ней, с зарплатой, потрохов бабке сплавим, а жена
пусть поработает какое-то время. Зато ж там рейсы - часы, а не месяцы.
Валяй-ка со мной на пару.
- Что я там буду делать?
- Пристроишься. А то - радистом натаскаю.
- Можно и радистом.
- Нет. - Он вздохнул. - Если "можно", то лучше не надо. Счастлив не
будешь. Тебя вон "дед" на механика тянет, я уж слышал, а ты не идешь. И
правильно - душа не лежит. Счастье у человека на чем держится? На трех китах
- работа, кореши, женщина. Это мне еще лейтенант на катере втолковывал. Если
это в порядке, остальное все приложится. Согласен?
- Мне, значит, только трех китов не хватает.
"Маркони" призадумался, почесал лоб.
- Худо дело, Сеня. Отчего мы с тобой - моряки, а? Ленточки нас
поманили?
- Меня, пожалуй, ленточки.
- С детства, небось, мечтал?
- С младых ногтей.
- Но ведь поумнеть-то - надо? Нет уж вот доплаваю рейс, пойду на шофера
сдавать.
- Ты же в авиацию хотел. Он засмеялся:
- Иди-ка спать, братишка. Завтра вас до света подымут.
В кубрик я пришел как раз вовремя. Когда уже все угомонились. Дверь
была прикрыта, а от камелька жаром несло, как от домны. До чего же мы,
северяне, тепло любим. Умираем без него!
Я лежал, не спал - то ли от жары, то ли "маркони" меня расстроил, как и
я его.
А меня ведь, и правда, ленточки поманили. Хоть я и соврал ему насчет
младых ногтей. Мальчишкой я ни в каких моряков не играл и даже не думал о
море. И где там подумать - течет у нас вшивый Орлик, а по нему до Оки и на
дощанике не доберешься, то и дело тащишься через мели. И когда они появились
у нас на Сакко-Ванцетти, эти трое с ленточками, в отпуск приехали, я на них
как на чучела смотрел. Хотя они бравые были ребята - подтянутые,
наглаженные, клеш не чересчур широкий. Всегда они ходили втроем, занимали
весь тротуар - как три эсминца "фронтом" - и по сторонам не глазели, а прямо
перед собою суровым взглядом, и понемногу вся наша сакко-ванцеттинская шпана
их зауважала. А потом и забеспокоилась - когда они себе отхватили по хорошей
кадровой девке и стали вшестером ходить, по паре "в кильватере". Но я не
беспокоился - они же не у меня отбили, да и некогда было об этом думать. У
меня в то лето отец, паровозный машинист, погиб в крушении, и я должен был
мать кормить и сестренку. Пришлось мне уйти из школы, после седьмого класса,
и поступить в ФЗО*, там все-таки стипендия, а вечерами я еще в депо
подрабатывал - слесарем-башмачником. Ну, попросту, тормозные колодки заменял
изношенные. Но тоже, если на то пошло, у меня и черная шинель была, и
фуражка с козырем - два пальца от брови, и не меньше я прав имел - смотреть
перед собою суровым взглядом и никому не уступать дороги.
А вот однажды - они меня удивили. Это на нашей же Сакко-Ванцетти было,
в летнее воскресенье. Я вышел погулять с сестренкой и вдруг увидел толпу
возле трамвая. Ну, вы знаете, как это бывает, когда что-нибудь такое
случается - кого-нибудь сшибло там или затянуло под вагон. Как же это всем
интересно, и как приятно, что не с тобою случилось, и какие тут начинаются
благородные вопли. "Безобразие, судить надо!.. Хоть бы кто-нибудь "скорую"
вызвал..." А я с чего начал, когда подошел? На кондукторшу разорался - куда
смотрит, тетеря, отправление дает, когда еще люди не сели. Так я ее с песком
продраил - она и ответить не могла, сидела на подножке, вся белая. Я и
вожатому выдал - дорого послушать, на всю жизнь запомнит, как дергать, в
зеркальце не поглядев. Но между прочим, под вагон я не заглянул. Мне как раз
перед этим рассказывали в подробности, как моего батю по частям собирали под
откосом. Я это не в оправдание говорю, какие тут оправдания, но не можешь -
отойди сразу, а языком трепать - это лишь себе облегчение, не вашему
ближнему. А тот между тем лежал себе - безгласный и невидный, прямо как
выключенный телевизор. И никто даже толком не знал, что там от него
осталось.
* Школа фабрично-заводского обучения.
Тут они подошли, эти трое. Вернее, они вшестером прогуливались, но
девок оставили на тротуаре, - а я там не догадался сестренку оставить, - и
пошли на толпу "все вдруг", разрезали ее, как три эсминца режут волну на
повороте. И сразу они смекнули в чем дело, и двое скинули шинельки, с ними
полезли под вагон, а третий держал толпу локтями, чтоб не застила свет. Там
они вашего ближнего положили на шинель, а другой прикрыли сверху и выволокли
между колес. Ничего с ним такого не случилось, помяло слегка и колесной
ребордой отрезало подошву от ботинка вместе с кожей. Правда, кровищи натекло
в пыль, но от этого так скоро не умирают, он просто в шоке был, потому и
молчал.
И пока мы за него стонали и охали, они ему перетянули ногу - девка одна
сердобольная пожертвовала косынку - похлопали по щекам, подули в рот. А
третий уже схватил таксишника и сидел у него на радиаторе. Ну, правда, шофер
и не артачился, он своего знакомого узнал, с которым вчера выпивали,
перекрестился и повез его с диким ветром в поликлинику. Тогда они
почистились, надели шинельки и ушли к своим кралям. И вся музыка... Но
отчего мы все сделались, как вареные раки, когда поглядели им вслед, как они
уходят спокойненько по Сакко-Ванцетти, - они за все время не сказали ни
слова!
Когда-нибудь поймем же мы, что самые-то добрые дела на свете делаются
молча. И что если мы руками еще можем какое-то добро причинить ближнему,
случайно хотя бы, то уж языком - никогда. Но я уже тут проповеди читаю, а
мне самому все проповеди и трезвоны давно мозги проели, я уж от них зверею,
когда слышу. Почему эти трое и остались для меня самыми лучшими людьми,
каких я только знал. Почему же я и на флот напросился, когда мне пришла
повестка. Мечтал даже с ними встретиться, думал - вот таких людей делает
море. Романтический я был юноша!
Ну, потом я поплавал и таких трепачей повстречал, каких свет не
видывал. А самые худшие - которые подобрее. Они вам, видите ли, желают
счастья, - так что язык у них не устанет. А если они к тому же всей капеллой
споются - лучше сразу бежать, куда глаза глядят, кто остался - считай себя
покойником. По мне, так этот самый Ватагин, например, такой же покойник, как
и Ленка, хотя он-то выжил, не канул. Я с ним плавал в его последнем рейсе -
ничего в нем уже не осталось легендарного, одна тревога: что теперь говорят
про него, после этой истории? А что могли говорить? Что мне вот этот
"маркони" рассказал про Ленку? Хотя бы новую сплетню родил, а то ведь, как
попугай, повторял, что рыбацкие жены писали в своих заявлениях: бегают к
матросам в кубрик, всем желающим - пожалуйста, потом деньги с аванса дерут.
И при всем, она для него - "отличная девка". Значит - своя? Ну, а своему-то
мы куда охотнее гадим.
Я думал - ведь она с нами ходила в море, разве это дешево стоит? Ведь
какая-нибудь Клавка Перевощикова не пошла бы, она по-другому устроится. Она
тебя встретит, такая Клавка, на причале, повиляет бедрами, и ты пойдешь за
нею, как бык с кольцом в ноздре. И - не прогадаешь, если не будешь особенно
жаться, пошвыряешься заработанными, как душа того просит. Она тебе на все
береговые, на пятнадцать там или семнадцать дней, лучшую жизнь обеспечит -
тепло и уют, и питье с наилучшей закусью, и телевизор, и верную любовь. В
городе водки не будет - она достанет, сбегает к "Полярной стреле", у
знакомой буфетчицы в вагоне-ресторане перекупит ящик. И рыбы она достанет -
какой в нашем рыбном городе и не купишь. Все тебе выстирает и выгладит,
разобьется для тебя, выложится до донышка. И только успеешь во вкус войти -
разбудит однажды утром и скажет: "Проснулся, миленький? Не забыл - сегодня
тебе в море. На вот, поешь и опохмелись..." За Нордкапом очухаешься - ни
гроша в кармане, да они и не нужны в море, зато ведь вспомнить дорого! И
светлый образ ее маячит над водами. Месяца три маячит, я по опыту говорю, а
в это время она себя другому выкладывает до донышка. Вернешься - можешь ее
снова встретить, а можешь - другую, она ничем не хуже. Сколько хотите таких
в порту сшивается, - капитал сколачивают, а потом уезжают в теплые края, -
так и не сходивши в море.
А Ленка - ходила. Не знаю, зачем она себе такую карьеру выбрала, - но
на берегу ей любые подвиги сошли бы, а в море сплетни разносятся без
задержки, как круги по воде от камня. Тут ведь мы все - "братишки", какая
нам корысть языком чесать, если не к корешу сочувствие. И самые трезвые
разума лишаются, а Ватагин и без того не слишком трезвый был. Ведь он как
будто все про эту Ленку знал, когда с ней сошелся, - и что на самом деле
было, и что сверх того натрепали, что же переменилось? А то, что круги
пошли. Что все его хором из беды выручали. Беседы с ним вели - и с ним, и с
Ленкой. А в это время жену его, с которой он уже разводиться собрался,
науськивали писать цидули в управление. И он сдался, Ватагин, сам же и
вычеркнул Ленку из роли. И уж ей-то, конечно, не преминули доложить.
А после, когда это все случилось, те же добренькие себя и показали.
Просто удивительно, как быстро они назад отработали! Вчера спасали, а
сегодня - руки ему не подавали, требовали собрание провести, обсудить
моральный облик, без скидки на производственные успехи, предложить ему с
флота уйти. И кто же спас его тогда - Граков! Буквально он его за уши
вытащил и все речи оборвал на полуслове. А как он это сделал - снял его с
плавсостава и к себе приблизил, чуть не правой рукой назначил в отделе
добычи. Так что все ватагинские радетели к нему же попали в подчинение. Ну,
а тут, сами понимаете, не повякаешь...
А дальше вы спросите, что с ним стало, с этим Ватагиным? А помните
бывшего моего кепа, который к нам подходил в "Арктике", с Граковым? За
минеральненькой еще бегал... Вот он и был Ватагин.
8
С утра, конечно, новости. Старпом наш - отличился ночью, курс через
берег проложил. Это уж рулевой принес на хвосте, все новости из рубки - от
рулевого. Ночью показалось старпому, что порядок течением сворачивает, и он
его решил растянуть. Определился по звездам, да не по тем, и - рулевому:
"Держи столько-то". Ну, дикарь и держит, ему что. Хорошо еще, кеп вылез в
рубку, сунул глаза в компас, а то бы еще полчаса - и мы в запретную зону
вошли бы, с сетями за бортом. А там уже на них норвежский крейсер зарился.
Плакали бы наши сети, он бы их тут же конфисковал. То-то крику из-за этого
было в рубке!
Я думал - какой же он теперь придет, старпом, нас будить? Ничего,
голосу его не убыло.
- Пад-дъем!
Димка с Аликом расшевелились, начали одеваться. Ну, эти - пускай, им
кажется - если они первыми начали, то первыми и кончат. Черта с два, они на
военке не плавали. Наши все старички еще полеживали.
Старпом сел на лавку. Подбадривал нас:
- Веселей, мальчики, веселей. Сегодня рыбы в сетях навалом.
- Не свисти, - это Шурка ему, Чмырев, из-за занавески. - Десять селедин
там, кошке на завтрак, и тех сглазишь. Старпом, слышно, повернулся к нему,
скрипит дождевиком. Ему, конечно, обидно, когда ему грубят. Шарашит его, но
ответить он не смеет. Шурка все-таки старый матрос, а он старпомом первую
экспедицию плавает - какой у него, архангельского, авторитет? И про ночные
его подвиги нам известно.
- Чего "не свисти"? Поглядел бы, как чайки над порядком кружатся. Они
дело знают.
- Они-то знают, - Шурка ему лениво. - Ты не знаешь.
Тут Митрохин решил высказаться:
- А мне, ребята, сон приснился. Глупыш прямо в кубрик залетел. Сел у
меня в головах, клюнул плафончик и говорит человечьим голосом: "Бичи!.."
- Прямо так - "бичи"? - Это Васька там, Буров, со спины на живот
перевернулся.
- Ага, говорит, "бичи". С первой выметки бочек двадцать возьмете. А
дальше у вас все наискось пойдет, опять же - плафончик клюнул. И улетел.
Салаги захмыкали. А мы помолчали. Сон - дело серьезное. Потом Шурка
спустил ноги.
- Отойди, старпом, а то ушибу.
Тот сразу в двери и завопил уже у соседей:
- Мальчики, па-дъ-ем!
Тут я и полез одеваться. Я-то знаю - Шурка зря не полезет. Он тоже на
военке служил. Салаги еще только рубахи успели напялить и в штаны влезали, а
Шурка уже по трапу сапогами загрохотал. Долго им еще плавать, пока они нас
догонят. Но уж обогнать - нет.
Васька Буров еще долеживал. Он больше всех плавал. Потому и ленивый,
черт. Но такой ленивый, что другим тоже лень ему за это выговаривать.
Я вам не буду расписывать, какое было море. Хорошее было море. Не
штиль, а балла так полтора, в штиль нам тоже не сахар, ветер лица не свежит.
А над порядками чайки ходили тучами - доброе знамение.
В салоне, за чаем, только и говорили - что вот, мол, первая выметка и
не зряшная; пустыря вроде не дернем; авось, мол, и дальше так пойдет; "тьфу"
через левое, чтоб не сглазить.
Но вот стало слышно - шпиль заработал, и мы потянулись потихоньку на
палубу. Уже дрифтер с помощником вирали* из моря стояночный трос, и все
становились по местам.
* Глаголы эти - "вирать" и "майнать" - происходят от известных команд:
"вира!" - к себе, "майна" - от себя.
Я свое делал - отвинтил люковину, отвалил ее, ролик уложил в пазы, но в
трюм не лез еще.
Дрифтер не торопился, и мы не торопились, смотрели на синее, на
зеленое, ресницы даже слипались. Стояночный трос уже кончался, за ним
выходил из моря вожак - будто из шелка крученный, вода на нем сверкала
радужно. Чайки садились на него, ехали к шпилю, но шпиль дергался, и вожак
звенел, как мандолина, ни одна птаха усидеть не могла. Дрифтер тянул его не
спеша, то есть не он тянул, он только шлаги прижимал к барабану, чтоб не
скользили, но так казалось, что это он тянет, дрифтер, весь порядок - с
кухтылями, поводцами, сетями, с рыбой. Ну, рыбу-то мы еще не видели. И
наверное дрифтер не о ней думал - нельзя же только об этом и думать, - а
думал, наверное, про чаек, которых мы зовем глупышами, черно-мордиками и
солдатами: счастливей они нас или несчастнее. А может быть, и вовсе ни о
чем, просто глядел на воду, завороженный, млел от непонятной радости.
Я подошел к нему.
- Погода, Сеня!
- Погода, дриф.
- Так бы все и стоял на палубе, не уходил бы.
- Нипочем, дриф.
- А работать надо, Сеня.
- Спору нет, дриф.
- Потому что - что?
- Потому что стране нужна рыба.
- Грамотный Сеня, идейный. Ну, коли так, отцепляй "стоянку"*.
* Стояночный, стальной, трос.
Я, слова больше не говоря, развинтил чеку и - с первым шлагом - полез в
трюм. Прощай, палуба!
Пахло тут - старой рыбной вонью, карболкой и "лыжной мазью" от вожака,
пахло чернью, которой метили на нем марки. И гнилыми досками - от бочек, они
за тоненькой переборкой, мне их отсюда видно сквозь щели.
Но я покуда осматривался и принюхивался, а вожак уже, как удав, наполз
на меня сверху, из горловины, навалился пудовыми кольцами, надо бы койлать
его, да повеселее, пока он меня не задушил.
- Вир-рай!
Это мне дрифтер сверху откуда-то, с синего неба.
А вожаковый трюм - метр с чем-нибудь на восемь, особенно не побегаешь.
А надо - бегом. Я этого дела ни разу еще не нюхал, только с палубы видел
мельком, как другие делают, которые после этого лежали в койке часами и
глядели в подволок. Знал я только, что вожак в трюме койлается по солнцу и
снаружи внутрь. Почему не против солнца? Почему не изнутри наружу? А Бог его
ведает, - свив, наверное, такой, - да и не моя забота.
Значит, так: семь шагов вперед, вдоль переборки, поворачиваешь направо,
по солнцу, и снова ведешь-ведешь-ведешь по самому плинтусу, утыкаешься в
переборку и опять направо по солнцу, опять семь шагов вперед, опять по
солнцу, по солнышку ясному, новый шлаг ложится внутрь, поворачиваешь, опять
переборка, и снова ведешь-ведешь-ведешь... Видали, как лошади бегают на
молотилке?
- Вир-рай!
А вожак этот чертов идет не откуда-нибудь, а из моря. А море - оно
мокрое. Оно мне течет потихоньку за ворот, и варежки брезентовые вмиг
промокли, и в глазах, конечно, защемило. Я было пристал дух перевести, глаза
вытереть, и вдруг темно - ко мне кто-то в трюм заглядывает. Старпом. Всю
горловину широким своим носом застил. Кеп его, небось, прислал - меня
проверить: все-таки я первый день с вожаком.
- Веселей, веселей в трюме! Вожака на палубе навалом...
Дал бы я ему самому побегать, то-то бы взвеселился. Я только сплюнул и
дальше побежал. Да не побежал, по-шкандыбал на полусогнутых. По пайолам
бегать еще куда ни шло, но я уже первый пласт уложил, теперь по вожаку
бегать надо, это вам не паркет, тут в два счета ногу подвернешь. А что
дальше будет - когда я почти весь его выберу, и сам на нем чуть не к
подволоку поднимусь? Там уже на четвереньках придется. Лучше не думать. Надо
второй пласт укладывать.
- Вир-рай!
Дрифтер уже не по-служебному орет, а с огнем в голосе. А голос у него -
на всех иностранцах, наверно, слышно. Подумают, у нас трансляцию на выборке
применили.
А вожака, наверно, и правда, много скопилось на палубе - трудно стало
тянуть, распутал бы кто.
- Эй, там, на палубе? Распутайте кто-нибудь!
Ну да, услышат, у них там сетевыборка поет, сапожищи бацают. Нет,
подошел все же кто-то, стал скидывать ногами, да мне от этого еще хуже, все
шлаги на меня валятся, на голову, на плечи.
- Давай веселей, Сеня! Шевели ушами!
Ага, это дрифтер мне помог. И голос у него чуть поласковее. Все-таки он
человек, дриф. Понимает, каково мне с непривычки. Эх, я плюнул и побежал. Не
на полусогнутых, а прямо как безумный. Пусть их, ноги подворачиваются. Пусть
из меня сердце выпрыгнет. Я умру, но его распутаю! Я ж его уложу, гадину,
сволочь соленую, мокрую... Вот уж осталось два шлага, ну три, все, можно и
отдышаться. Только не дай Бог ему снова там скопиться. Опять я его потянул.
А он и на сантиметр на поддается. Снова там скопилось, что ли? Кто же это
мне будет все время его распутывать? Я прямо повис на нем.
И тут меня так самого рвануло, что я всей грудью на переборку налетел.
- Хрена ты там тянешь? Сетка подошла! Сетку трясут!
Вон что! Ни черта, значит, не скопилось там. Просто, я вожак со шпиля
тянул. И это меня на волне рвануло, шлаги по барабану скользнули, он же ведь
полированный уже, в него смотреться можно. Но дрифтер-то - мог же
предупредить: "Стой, не вирай пока". Да кому до вожакового дело!
Я встал к переборке отдышаться, поглядел в люк. И вдруг увидел: звезда
качается, голубая, прямо над моей головой. Я просто очумел. Потом лишь
дошло, что это не она качается, она себе висит на месте, а нас переваливает
с борта на борт. И никто ее не видел, только я один - из темного трюма. Где
же это я читал, что можно в самый ясный полдень увидеть звезду из колодца?
Даже не верилось. А теперь я сам в этом колодце оказался.
Я стоял, смотрел на нее. А все же был настороже, чтоб меня опять не
рвануло. Шпиль, я слышал, работает, его на всю выборку не выключают, но
дрифтер, поди, там скинул один шлаг с барабана, чтобы проскальзывало. А
когда он его снова накинет, это я почувствую, он ведь у меня этот шлаг
возьмет, из моря ему не вытянуть.
А там уже первую сетку трясли - бац, бац! - сыпалась рыба. По звуку не
слышно, чтобы уж слишком много взяли, но все же. Я не утерпел, полез по
скобам поглядеть, и вдруг меня чем-то по шее - скользкое, мокрое, бьется.
Здоровенная рыбина скользнула по мне, по рукаву, плюхнулась на вожак. Билась
она страшно, сильная была селедина, все норовила под шлаги забиться, они ж
еще воду хранят. А когда я ее выудил оттуда, себе в варежки, она даже
пискнула жабрами, такая бешеная была - что ее обманули. И какая же красивая
- ведь только что из моря! Не серая, не оловянная, не ржавая, как в
магазине. Она, сволочь, вся синяя, зеленая, малиновая, перламутровая, и все
это переливается, каждый миг - уже новый цвет.
За этой еще одна шлепнулась, только безголовая. Оторвали на тряске.
Потом еще одна - с разорванными жабрами, сочилась кровью. Так они и сыпались
с палубы, - но все покалеченные. А эта, что я держал, совсем была целенькая,
ни жаберки не надорваны, ни плавничок, ни чешуинки не потеряла.
Я ее взял покрепче, поднялся по скобам, и зашвырнул подальше, за
планширь. Глупыш один за нею кинулся, - но у моей-то рыбины счастливая была
судьба - не далась глупышу, не повезло ему, ушла в море.
На палубе, я слышал, заржали. Дрифтер ко мне заглянул.
- Сень, это ты нашу рыбу выбрасываешь? Как же это? Мы ловим, а ты
кидаешь.
- Пускай живет.
- А думаешь, она жизнью попользуется? Она сейчас снова в сетку пойдет.
- Не пойдет. Она теперь ученая.
- Так, а ежели она, ученая, теперь неученую научит мимо сетки ходить?
Ведь это мы, Сеня, без коньяка останемся. Жалостный ты, Сеня. Гуманист!
Долго они там ржали. А тех, безголовых, безжаберных, я тоже выловил и
выкинул на палубу. Хуже нет, если рыба куда-нибудь забьется, потом от вони
умрешь. А на палубе -бац да бац! - и нет-нет да какая-нибудь ко мне
залетала. Если покалеченная, я им обратно выкидывал, а целенькая - ту в
море. Пускай смеются. Опять же развлечение для палубных.
А про вожак я опять забыл. Не заметил, как дрифтер выбрал у меня шлаг и
накинул на барабан. Пополз, родной, а мы-то заждались. Семь шагов вперед, по
солнцу, еще пласт уложен, а посмотришь в люк - там она все качается,
звездочка. Совсем у меня рук не стало, а варежки - хоть выжми, и все тело
колет иголками. Это хорошо еще - рыба куда ни шло, а заловилась, сети
приходилось трясти и стопорить вожак, а если б они пустые шли и вожак бы все
полз да полз, тут бы я как раз Богу душу отдал.
Дрифтер опять ко мне заглянул.
- Как, Сень, привыкаешь?
- Да, привыкаю, - говорю. - А нельзя ли придумать чего-нибудь, чтоб он
сам койлался?
- Чего, Сень, придумать?
- А я знаю? Барабан какой-нибудь с мотором.
- Да как же он в трюме-то поместится? И подешевле, чтоб ты его
укладывал.
- Значит, совсем ничего нельзя?
Дрифтер сказал:
- Ты не изобретай, понял. Ты - вирай.
Но неужели все-таки нельзя? Конечно, придумают. И до чего же мне тогда
обидно будет. Как же это я его руками койлал? Я вам скажу, не зазорно гальюн
драить, на это еще машины нет. А вот сети трясти - зазорно, когда есть уже
на некоторых судах сететряски. Плохонькие, всего одного матроса заменяют, но
есть. Вот, скажем, в трамвае кондуктор билетики отрывает, а потом - бац! -
вместо него ящик поставили. Обидно же ему потом, что он вместо ящика стоял.
Но я-то, наверно, попривык к вожаку, если мог уже про чего-то думать.
Раньше только и мыслей было - как бы с копыт не свалиться, а теперь все как
бы само делалось, а голова была на другом свете. Ничего, думаю, переживем.
Вот уже и срост подошел, толстый такой, надо его специально укладывать,
чтобы он мне порядок не нарушил, - Бог ты мой, а ведь это я уже первую бухту
скойлал. Там их еще штук шесть осталось. Или семь? Надо бы у дрифтера
спросить. Только минуты нету, чтоб вылезти. На палубе опять загорлопанили.
- А это, - слышу я, - Сене-вожаковому тащи, он жалостливый.
- Сень, а Сень, держи на!
И плюх на меня! - серое с белым, с черным, пушистое, бьется оно,
кричит, сразу в угол забилось, только глазенки блестят как пуговки. Глупыш,
кто же это еще. Весь сизый, с белой грудкой, концы крыльев черные. Одним
крылом прижался к переборке, а другое выставил вперед, как щит, и трепыхал
им по вожаку. Я хотел его взять - он еще пуще затрепыхался, закричал и
клюнул меня в варежку. Тогда я снял варежки и просто ладони к нему протянул.
И он пошел ко мне. Ну, ко мне-то в руки всякая тварь пойдет. Я его вытащил к
свету - одно крыло у него висело, перышки маховые сломаны, - и как
дотронешься, он сразу - кричать и клеваться.
Бичи ко мне заглядывали в люк:
- Сень, ты его рыбой откорми, после кандею отдадим зажарить.
А глупыш притих, только сердчишко стучало. Пожадничал, бродяга, в сети
полез, вот и запутался.
В углу, за выгородкой, дрифтер свое хозяйство держал - бухты запасные,
пеньку, прядины, - сюда я его и посадил, Фомку. Сразу я его Фомкой окрестил,
надо же как-нибудь назвать тварюгу, если она с людьми будет жить. Фомка уже
сообразил, что я ему не враг, улегся, как в гнездо. Я ему кинул селедину, он
поклевал чуть, но заглатывать не стал, а подтянул к себе и накрыл крылом.
Тут снова пополз вожак, а сети пошли победнее, и вытрясали их быстро.
Бичам полегче стало на палубе, а мне тяжелей.
Дрифтер опять заорал:
- Вир-р-рай! Заснул там, вожаковый?
И я забыл - не то что про Фомку, про мать родную. Забегал как бешеный.
А шлаги все ползли, ползли. Теперь, конечно, вся злость на вожакового,
почему медленно койлает.
- Вир-р-рай, мать твою... Шевели ушами!
Я чуть было прислонился к переборке - лоб вытереть, чтоб глаза не
заливало, - как он, сволочь, пополз кольцами, прямо на мои уложенные шлаги.
Чтоб его теперь уложить, надо же все это на палубу обратно выкинуть, иначе
запутаешься. Я их откидывал ногами, локтями, головой, а они все ползли, и я
весь спутался этими кольцами.
Дрифтер прибацал ко мне, наклонился.
- Ты будешь вирать или нет?
- А я чего делаю?
- Не знаю, Сень. Не знаю, чего ты там делаешь. А только не вираешь.
Погляди, сколько вожака на палубе. Хреново, Сеня. Закипнемся мы с таким
вожаковым.
- Ты лучше умеешь? Ну и валяй, пример покажи.
Дрифтер даже вспотел от моих речей.
- Вылазь!
- Зачем? - Хотя мне, по правде, очень даже хотелось вылезти.
- Вылазь. И свайку захвати.
Я взял у него в хозяйстве свайку и полез. Он стоял, ноги расставив, и
глядел, как я лезу. Я высунул голову в люк и зажмурился. Такое светило
солнце. Такое море - хоть вешайся от синевы. Я сел прямо на палубу и ноги
свесил в люк. А вожака, и правда, до фени скопилось. Но мне уже плевать
было, сколько его скопилось. Очень мне хотелось смотреть на море.
- Дай сюда, - сказал дрифтер.
- Чего?
- Свайку дай.
- На, отцепись.
Он эту свайку с маху всадил в палубу. Наверное, на два пальца вошла,
силенки ему не занимать.
- Вот, пускай она тут и торчит.
- Пускай, - говорю. - Мне что?
- А то, что не будешь вирать, я тебе этой свайкой по башке засвечу.
И пошел к своему шпилю. Снизу он мне выше мачты казался. Грабли чуть не
до колен. Ну просто - медведь в рокане.
Прямо как во сне я эту свайку выдернул и зафингалил ему в спину. Прямо
в зеленую спину. Я его не хотел убивать. Мне все равно было. Однако - не
попал. В фальшборт она воткнулась, в обшивочную доску. Да сидя разве
размахнешься?
Никто слова не сказал - ни палубные, ни вахтенный штурман, который,
конечно, все видел из рубки. Дрифтер тоже молча к ней подошел и выдернул.
Смерил, на сколько она вошла.
- На полтора пальца, Сеня.
- Мало. Я думал - на два.
- Мало, говоришь? - Пошел ко мне. - А если б попал? А, Сеня?
- Ничего. Лежал бы и не дрыгался.
Он прямо лиловый был. Сел около меня на корточки.
- Что ж мы с нею сделаем, Сеня? В море, что ли, кинуть?
- Зачем? В хозяйстве пригодится.
- Ах ты, гуманист чертов. Ты что думал, я в самом деле засветить хотел?
Я ж только так сказал.
- Ну и я только так бросил.
Поцокал языком. Свайку положил возле люковины.
- Отчего ж мы такие нервные, Сеня? Кто ж нас такими сделал? Не иначе -
Хрущев. Все чего-нибудь да придумает. А при Хозяине-то, вспомни, порядок
был. И каждый год, к первому апреля, цены снижены... Ай-яй-яй!.. Но ты вирай
все-таки, Сеня. Помаленьку, а вирай.
Тут в нем опять голос прорезался:
- А что стоим, как балды на паперти? А ну, помогите ему!
Серега Фирстов с Шуркой кинулись к нам. Я опять полез в трюм.
Потихоньку они мне спускали шлаг за шлагом, пока я все не уложил.
Дрифтер спросил с неба:
- Дома, Сеня, за это дело выпьем?
Я ему не ответил. Он постоял, языком поцокал и ушел к шпилю. Все лицо у
меня горело и руки тряслись.
Сетки пошли - то быстро, то не спеша, косяк попался неплотный, так что
я и набегаться успевал и отдышаться. Если что и скапливалось там, на палубе,
дрифтер сам подходил помогать. Приговаривал ласково:
- А вот и опять вожачку накопилось. Повираем его, Сеня? Или там:
- Заснул чего-то вожаковый наш, как бы это разбудить, не осерчает?
Я уж помалкивал. Пласты ложились мне под ноги, и я на них поднимался к
подволоку. Сначала шапкой коснулся, потом голову пришлось подвернуть.
Последняя бухта всего труднее шла, - их все-таки восемь оказалось, а не
семь, - я ее чуть не на четвереньках койдал. Потом концевой трос пошел -
стальной, на нем до черта было калышек*, и надо их было разгонять, и следить
еще, чтобы жилка в ладонь не вонзилась. Когда последний шлаг хлестнул в
воздухе, я уже не верил, что конец. Подержал его в руке. Нет, ничего уж к
нему больше не привязано. Конец.
* Калышка - мелкий виток (обычно на плетеном тросе).
- Все, Сень, вылазь на воздушок.
Дрифтер стоял надо мной, улыбался. Я полез наверх и чуть не свалился
обратно в трюм. Дрифтер меня под мышки выволок.
Я пошел на полубак, прислонился там животом к фальшборту, глядел в
воду. Теперь-то я понял, почему вожаковые глядели часами в подволок, как
скойлают все бухты.
Вода чуть плескалась, и в ней кружились чешуинки. Синее и серебристое -
это красиво, черт дери. А больше мне ни о чем не думалось.
- Устал? - спросил дрифтер.
Я только вздохнул. Ответить - язык не шевелился.
Чешуинки закружились быстрее, поплыли назад, вода заструилась... Это мы
на новый поиск пошли.
Потом я люковину закрывал, завинчивал... Но рано или поздно, а придется
к палубным идти, не хочется же "сачка" заработать, да и нечестно.
Вот и дрифтер напомнил:
- Отдышись минуту и давай бичам помогать. Есть еще работа на палубе.
9
Я-то знал, что свайку они мне не забыли. Бондарь по крайней мере. Он
только повода ждал высказаться.
- Кому помогать? - я спросил. Хоть у меня еще руки не отошли за
что-нибудь взяться.
- А не надо, Сеня, - сказал он мне ласково. Весь раскраснелся от
работы. Но больше от злости. - Ты сегодня и так намахался. Свайка - она
тяжелая.
- Это смотря в кого кидать.
Он ухмыльнулся в усы, запечатал тремя ударами бочку, откатил.
- В меня бы - ты б уже на дне лежал.
- Не лежал бы. В тебя-то я бы не промахнулся.
Ну вот, обменялись любезностями, больше из бичей никто ничего не
добавил. Исчерпали, значит, тему.
Устали они не меньше моего. А вот вымарались побольше. Я-то хоть чистый
там бегаю, в трюме, они же - в чешуе по макушку, в слизи, в крови, на
сапогах налипло с полпуда.
- Везет тебе, Сеня! - Васька Буров позавидовал. - Благодари судьбу. А
холода настанут - тебе еще всех теплей будет.
Я не стал спорить. Хорошо бы, все хоть день в чужой шкуре побыли, никто
б никому не завидовал.
Я поглядел - палуба вся в работе. Вертится карусель. Сети уже уложены и
придавлены жердиной, последнюю рыбу сгребают, подают сачками на рыбодел*,
там ее боцман с рыбмастером, в резиновых перчатках с нарукавниками, мешают с
солью, ссыпают себе под живот, в бочки.
* Рыбодел - верстак для разделки или засолки рыбы.
Салаги взялись палубу водой скатить. Один скатывал, другой ему
потравливал шланг. Ну, это и один может. Тут же Алика за плечо завернули.
Васька Буров завернул - он, как ястреб, сразу видит, кому меньше работы
досталось.
Дрифтер с помощником возятся у сетевыборки, что-то она сегодня заедала.
А заедает она, потому что на берегу придумана, там не качает, сетку из-под
храпцов не рвет.
Они ее разобрали, посмотрели, да и снова начали собирать. Вроде бы все
в порядке. Ну, а завтра снова она заест - разберут да посмотрят.
А все остальные - конечно, с бочками. Великое дело - бочки! Их надо
выбрать из трюма, вышибить донья, обручи осадить и залить водой, чтоб
разбухли к утру. И еще так расставить их, чтобы не мешали ходить и не
кренили судно, и чтоб не падали, не катались по всей палубе. Только они все
равно и мешают, и кренят, и катаются, потому что палуба маленькая, а бочек
до черта, и неизвестно, сколько их назавтра понадобится. Выставляют штук
семьдесят, больше все равно не поместится. Если заловится - значит, будем
маневрировать: штук десять пустых достанем, на их место штук десять с рыбой,
и так до посинения. А в это время, пока мы с ними возимся, судно идет, и
бочки вырывает из рук, но кеп и минуты не ждет, он завтрашнюю рыбу ищет.
Так что салаге Алику плохо пришлось, - отрядил его Васька подкатывать
ему полные, с рыбой. Сам-то он на лебедке пристроился, там силы никакой,
только храпцы надевай на кромки да помахивай варежкой. Самое муторное -
подкатывать. Надо ее, родную, окантовать в обнимку, вывести из узкости,
после уж повалить и катить к трюму. Кое-как салага ее скантовал и повалил, а
дальше она у него сама поехала. Но прежде она его сбила с ног. Едва-едва я
успел ее перехватить.
- Ты, - спрашиваю, - из цирка? Или так, жить расхотелось?
Он сидел и глаза таращил. Даже испугаться не успел. Не понял, чем бы
это кончилось, если б она к нему вернулась с креном. Вскочил и снова за
бочку.
- Подожди, - говорю, - посмотри хоть, как это делается.
- Чего ты с ним нянькаешься? - Шурка Чмырев мне заорал. - Синяков
понабьет - научится. Мне кто показывал?
- Потому ты дураком и остался. Гляди, - говорю Алику, - я ее одними
пальчиками покачу. Видишь - сама идет. Все понял?
Покивал он, потом сам попробовал - опять она у него вырвалась.
- Алик! - ему Димка крикнул. - Не позорь баскетболистов!
- А черта ли толку, - говорю, - что он баскетболист? Тут думать надо.
Вот, смотри. Ты на пароходе работаешь, тут все труднее в сто раз. Но можно
же эту качку использовать. Ты же не смотришь, катишь ее против крена, это
себе дороже. А я подожду, и вот она сама пошла, только поддерживай с боков.
А теперь крен на меня, сейчас назад покатится, а я ее - поперек. И никуда
она, сволочь, не денется. Вот и весь университет.
Понял как будто. Сам попробовал и получилось. Расцвел от радости.
- Спасибо, - говорит.
- Не за что. Спасибо мне твоего не надо. Мне б как-нибудь тебя живого
домой отпустить.
Вместе мы быстренько их скатали, и он до того разошелся - еще чего-то
хотел делать на палубе.
- Неужели все? - спрашивает.
Я удивился - одно дело ему показали, а в другом он опять лопух. Видит,
что трюм не закрыт лючинами, брезент валяется рядом.
- Так и поплывем, - спрашиваю, - с разинутым трюмом?
Даже уши у него запылали.
Мы положили все лючины*, накрыли брезентом. Тут он сам стал
заклинивать.
* Лючины - толстые доски, перекрывающие люк (обычно -трюмный, когда
большие размеры не позволяют его накрыть одной крышкой).
- Ты, - спрашиваю, - ручник держал когда-нибудь?
- Что это такое - ручник?
- То, что в руке у тебя.
- А! Молоток?
- Дай сюда. И ступай в кубрик.
Жора-штурман крикнул мне из рубки:
- Гони ты его по шеям, сам сделай. Алик на меня поглядел, и мне
нехорошо сделалось. У него чуть не слезы были в глазах. И правда, зачем я
его мучил?
- Иди умывайся, без тебя управлюсь.
Он встал, руки в карманах, но не уходил. Смотрел, как я заклиниваю. А
рядом другой лежал ручник и клинья - он их не догадался взять.
- Ну, что стоишь над душой как столб!
- Послушай, - он мне говорит, - я думал - ты хоть чем-то отличаешься от
всех остальных. Так мне казалось. А ты - такой же, зверь. Это жалко, шеф.
Побереги хоть нервы. Что за удовольствие - орать на человека?
Я встал тоже:
- Удовольствия мало. Но это хорошо, что я кричу. Вот когда ты мне
совсем будешь до лампочки, я тебе слова не скажу. Это лучше будет?
- Ты знаешь - пожалуй, лучше.
Он закусил губу и пошел. Честное слово, мне жалко его было до смерти. И
ненавидел я его - со вчерашнего вечера. Ну, хорошо, пусть я - зверь. Но
зачем человек не своим делом занимается?
А все уже в кубрик ушли. Один я остался - из-за салаги. А на палубе не
дай Бог задержаться.
- Эй, как тебя? Шалай? - Жора-штурман мне кричит. - Кто шланг оставил?
- Кто же оставил? Кто бочки заливал.
- У, салага, мешком трехнутый! Убери-ка его.
Пошел убирать. За это время он мне еще работу нашел.
- Глянь-ка, вон бочка слева стоит, шестая.
- Ну?
- Привяжи-ка ее, от греха подальше, покатится.
Это уж Васька Буров мне удружил, сачок.
- И рыбодел не привязали.
Уже все на обед пронеслись галопом, а я все возился. Вот те и Алик!
"Неужели все?" Я взмолился наконец:
- Жора, всей работы на палубе не переделаешь. А мне на руль идти.
Он махнул рукой.
- Иди обедай. Боцмана позови ко мне.
Покамест я рокан скидывал, умывался, уже в салоне битком набилось. Это
у нас быстро делается - не хочется же по переборке жаться, за столом только
восьмеро помещаются. Да еще обязательно кто-нибудь из штурманов или
механиков рассиживает - не выберут другого времени пообедать.
В данный момент третий штурман рассиживал. Доедал не спеша компот, а
косточки сплевывал на ложечку, - в мореходке, поди, научился. Им там, поди,
специально лекции читают - как себя в обществе вести.
Так он, значит, посиживал, а мы по переборочке жались. И он же нам еще
и говорит:
- Вам, - говорит, - обед сегодня не полагается, мало рыбы взяли.
Одиннадцать бочек - это разве улов?
- А кто ее искал? - спросил Шурка. - Ты ж на вахте был.
- Эхолот ищет, не я.
Все, конечно, шуточки. Только шутить не надо, когда всем обидно из-за
тонны уродоваться.
- Это вот точно, - дрифтер ему сказал. - К эхолоту еще мозги требуются.
Тот застыл с ложечкой, медленно стал бледнеть.
- Не понял. Прошу повторить.
Дрифтер взял да и повторил, ему что. Да еще прибавил в том смысле, что
кое-кто у нас на пароходе чужой хлеб ест.
- Твой, что ли?
- И мой, в том числе.
- Прошу - персонально. При свидетелях. Кого имеешь в виду?
Дрифтер смолчал через силу. Его уже и за локти дергали, и на ноги
наступали. Бондарь зато высказался.
- Ты б, Сергеич, не шумел бы, видишь - с выборки люди пришли, устали,
как собаки. Могут чего и лишнего сказать - про кого, и сами не знают. А ты
на себя примешь.
Тоже миротворец. В нем такая змея сидит, на всех яду хватит. И как чуть
скандалом запахло, он тут, с добродушной такой ухмылочкой. Третий пошел к
двери, сказал:
- Я лишнего от себя не прибавлю. А то, что тут было сказано, считаю
нужным довести до сведения капитана.
- Валяй, доводи, - дрифтер опять не стерпел. - Это ты умеешь.
И только за третьим дверь захлопнулась, Васька Буров поддакнул.
- Да чо с него взять-то, с Шакал Сергеича? С чужим же дипломом плавает.
И пошло на эту тему.
- Как так - с чужим?
- А украл он его, наверно.
- Да не украл, на толчке купил, со всеми печатями.
- Только "фио"* проставил.
* То есть фамилию-имя-отчество.
Димка все эти речи слушал, посмеивался, переглядывался с Аликом, потом
сказал:
- Очаровательная вы компания, бичи! Смотрю на вас - не налюбуюсь.
Непонятно мне - что вас объединяет? Ни дружбы, ни привязанности, простой
привычки даже нет друг к другу - сплошная грызня. И на это вся энергия у вас
уходит. А доведись-ка вам сообща против кого-нибудь - хватит ли ее?
Я увидел - все на него смотрят злыми глазами. И молчат.
- Будет вам, - кандей Вася вмешался. - Передеретесь еще в салоне.
Он притащил целый таз с жареной треской и вывалил на стол, на газетку.
Нам в этот день четыре трещины попались, и он их всю выборку за бортом
держал, на прядине, только сейчас живыми кинул на сковороду. Потому что, как
говорил наш старпом из Волоколамска, "ее, заразу, нужно есть, когда она в
состоянии клинической смерти". И тут, конечно, все споры кончились. А дальше
я не знаю, мне на руль было идти.
10
Сменял я помощника дрифтера, Гешу. А у Геши часы золотые на руке, он их
и во время выборки не снимает, и всегда ему кажется - он лишнее на вахте
стоит.
- Может, ты б еще через час пришел? - спрашивает. - А то слишком рано.
- Знаю, что рано, - говорю, - да там кандей трески нажарил, мне жалко
стало, что тебе не достанется.
- Семьдесят градусов, руль сдан.
- Порядок. Руль принят.
А встал я минута в минуту, еще Жору-штурмана не сменяли. Как раз вместе
со мною третий заступал, а он-то не опаздывает, Жору боится. Жору и капитан
боится. Ну, не боится, а прислушивается, потому что на самом деле ему бы
старпомом плавать, а не плосконосому.
Пришел третий - нахмуренный, красный лицом, только шрам белел.
- Точны, как бог, Константин Сергеевич, - Жора его всегда на "вы"
зовет, хотя тот и младше его годами и чином. - Курс семьдесят, селедка ушла
на бал. Увидите акулу - передайте привет. Адье!
Третий походил по рубке, зашел в штурманскую - там что-то эхолот
пискнул, - спросил оттуда:
- Сколько держишь?
- Да семьдесят.
- Держи семьдесят пять.
- Пожалуйста.
- Не "пожалуйста", а "есть держать". Учишь вас, а все деревня. Никакой
морской четкости от вас не дождешься.
Вышел опять в ходовую, опустил окно. Внизу как раз прошел дрифтер -
руки за поясом, штаны сзади блестят, голенища желтым вывернуты наружу, за
голенищем - нож. Рыбацкий шик.
Третий сплюнул на палубу, повернулся ко мне.
- Как ты относишься, что он на тебя замахивался?
- Кто замахивался?
- Ну, чего виляешь? Свайкой он на тебя замахнулся или нет?
- Я тоже на него замахнулся. Даже вроде бы кинул.
- Ты тоже не на высоте. Но он первый начал. Это все видели.
- Ладно. Забыто уже.
- Ха! Думаешь, он тебе забыл?
- Почем я знаю? Я ему забыл.
- Ну и дурак. Такие вещи нельзя оставлять без последствий.
- У него работа нервная.
- А у тебя спокойная? Он за свою работу и получает больше тебя.
Мне неохота было лезть в ихнюю склоку. Она у них теперь не кончится.
Как у меня с бондарем. Тоже друг друга не взлюбили - значит, нужно на разные
пароходы расходиться, а не выяснять.
- Слушай, Сергеич, я жаловаться к кепу не пойду. Предпочитаю своим
способом.
- Это, знаешь ли, порочный способ. Так ты только руки ему развязываешь.
Устанавливаешь, понял, ненормальный стиль отношений на флоте. Слыхал, как он
в салоне распоясался?
Я промолчал. Он так всю вахту проспорит.
- Сколько держишь?
- Восемьдесят.
- А я тебе сколько сказал?
- Семьдесят пять.
- Как же так? Точней на курсе!
Следил, как одерживаю, выравниваю курс. Не все ему равно? - идем на
поиск, море прочесываем. Потом ему надоело следить. Охота была высказаться.
- У тебя какое образование?
- Семь классов.
- Видал! А у будки - всего четыре. А он на тебя орет, замахивается. Я
промолчал.
- Какого же хрена ты в матросах кантуешься? Тебе в мореходку надо идти.
Я кивнул. В мореходку - так в мореходку.
- Я серьезно говорю. Охота тебе в кубрике с семью рылами сидеть?
Выслушивать от каждого остолопа безграмотного. Что дрифтер, что боцман -
один хрен. А у тебя же голова светлая!
Я засмеялся. С чего это он взял - насчет моей головы?
- Чего смеешься? Плакать надо. Так и подохнешь в кубрике. Я те точно
предсказываю.
- "Дед" мне то же самое предсказывает. Только - под забором. И в
механики зовет.
- Ты "деда" не слушай. "Дед" у тебя, знаешь... Хотя, в общем-то, он
прав. Но лучше - в штурмана идти. У тебя дело будет в руках, понял. Знания
какие-то. А когда дело в руках - и делать ничего не надо, понял?
- Нет.
- Чего тут понимать! Вахту отстоял - и гуляй шестнадцать часов в сутки,
плюй на всех с клотика. Купишь себе макен, мичманку наденешь, человеком себя
почувствуешь. Есть же у тебя к полноценной жизни стремление, курточку вон
какую отхватил. А представь - ты штурман. В макене ходишь, с белым шарфиком,
берешь такси, едешь в ресторан, развлекаешься, как человек. Тебе уважение. И
не рассусоливай в жизни, не мямли. Надо быть резким человеком, понял?
- Ага.
- Сколько держишь?
- Семьдесят два.
- Точней на курсе! А все эти рыла - ты их презирай, понял. Они большего
не стоют. Их надо на место ставить. Холодно, резко, понял?
- Понял. Надо быть резким человеком.
- Во! Столько и держи.
Опять запищал эхолот. Третий сбегал туда и вернулся, сплюнул вниз, на
палубу. Плевался он длинно, это у него хорошо получалось.
- Ты женатый?
- Нет пока.
- Что ты? Цены тебе нет. Свободный, незатраленный. А я одной стерве
двадцать пять процентов от сердца отрываю, от другой отбиваюсь, и с третьей
раздрай, а там пацан, понял. Такой пацан - закачаешься! "Папка у меня
стулман", понял. Характером - весь в меня, даже не платить жалко. Будет
резким человеком. Если она его не испортит. Вот я чего боюсь.
Хлопнула дверь - кеп вошел, в шапке, в телогрейке, в тонких сапожках,
как у кавказских плясунов. На палубе в таких не походишь, - но капитаны,
бывает, неделями на палубу не выходят. В шапке у него решительный был вид,
моряцкий, не скажешь, что лысина, как поднос. Первым делом он на эхолот
поглядел, потом на компас. Нахмурился.
- Сколько он у тебя держит? Лодочными зигзагами он у тебя ходит*.
* Капитан, очевидно, имеет в виду "противолодочные зигзаги", которыми
ходит миноносец,
забрасывающий глубинными бомбами подводную лодку.
- А ну точней! - сказал третий. - Ты что, бухой?
Спорить тут бесполезно. Они лучше моего знают, что картушка на месте не
стоит ни секунды. Держишь в общем и целом. Но поворчать полагается.
- Не ходи зигзагами, - кеп мне говорит.
- Я не хожу.
- Ты-то не ходишь, пароход ходит.
- Есть не ходить.
Слава Богу, эхолот заверещал опять. Оба туда кинулись.
- Можно бы и метнуть, - третий сказал.
- А глубина? Сейчас-то погода слабая, она, видишь, по дну идет. А к
ночи - хрен знает, на сколько она поднимется. Снова вернулись в ходовую.
- Норвежец вон уже на порядке стоит, - третий заметил. - Спросить бы у
него, на сколько забрасывали?
- Я те спрошу! Ты еще чего придумай.
- А что - не ответят?
- Не полагается, и все.
Норвежец был весь оранжевый, золотистый, с белоснежной рубкой. Под цвет
бортов - шлюпки выкрашены и капы. На палубе, у лееров, стояли двое в черных
блестящих роканах, смотрели, как мы проходим. Почему бы и не спросить у них?
Я сам спрашивал, они всегда ответят. Надо только выйти на мостик, показать
пальцем вниз, нарисовать вопросительный знак. И любой норвежец сразу на
пальцах покажет, на сколько у них сети заглублены. Жалко им, что ли?
- Давай-ка сами проверим, - сказал кеп.
- Да неудобно, Николаич.
- Неудобно штаны надевать через голову.
Третий, по телеграфу, сбавил ход до малого и ушел к эхолоту. Справа по
ходу качались на зыбях норвежские кухтыли, красная цепочка длиной с полмили.
У них порядки покороче наших, да ведь и суда поменьше.
- Правее держи, - сказал кеп. - Пройдешь между кухтылями?
- Постараюсь.
- Не "постараюсь", а надо не задеть.
Всегда так делают на промыслах, если надо пройти через чужой порядок.
Но я так думаю, норвежцы-то поняли, что мы их проверяем. Для чего же мы курс
меняли? Те двое, что стояли на палубе, так весело переглянулись. Даже кеп
смутился.
Эхолот пискнул и смолк. Это мы прошли над их сетями.
- Восемьдесят, - сказал третий.
- Ну вот видишь, - сказал кеп. - И спрашивать не надо. Норвежцы глядели
на нас и скалились.
- Давай-ка полный, - сказал кеп.
Третий перевел ручку телеграфа. Но справа кто-то уже нас обгонял,
быстренько, как стоячих. По синему борту бежали белые буквы. Третий их
читал, шевелил губами:
- "Герл Пегги. Скотланд".
- Шотландец, - сказал кеп. - А ты - "Скотланд". То-то и видно, что
диплом у тебя не свой. Лицо у третьего пошло пятнами.
- А ходко идет, - кеп позавидовал. - И всего-то автомобильный движок у
него.
- Обводы зато хорошие.
- Обводы - мечта!
Шотландец нас обошел - стройный, гордый, как лебедь. Мы смотрели на его
корму с подвешенной шлюпкой - такой же синей, лаковой, как его борт. Из
камбуза вышел повар, в белом колпаке и фартуке, с ведром. Он на нас
посмотрел, чего-то крикнул кому-то в дверь и выплеснул с кормы помои. Это
было прямо у нас по курсу.
- Нахалы, - сказал кеп. - Нахалы, больше никто. А ты еще спрашивать у
них хотел.
- Я не у них. Я у норвежцев.
- Все хороши. Аристократы вонючие.
Из радиорубки в ходовую вышел "маркони". Чего-то он улыбался хитро,
смотрел вслед шотландцу, потом с...
