Георгий Николаевич Владимов. Три минуты молчания
страница №14
...ь - голубым светом. Клавка стояла у столика спиной ко мне.- С кем ты тут? - Я две койки увидел.
- Вот на эту садись. Валечка еще тут, прачка. Которая как раз тебе
стирает. Как говорится, две свободные с отдельным входом.
- Две - это уже не с отдельным.
- На то, миленький, существуют вахты. Шучу, конечно. Ну, согрелся хоть?
- Как будто.
- Поешь теперь? Мне тебя покормить хочется.
Клавка повернулась ко мне. На столике у нее поднос стоял, накрытый
салфеткой.
- Спасибо. Да мне-то не хочется.
- Ну, попозже. Просто ты перенервничал. Ну, а что ты хочешь? Выпить -
хочешь? Совсем захорошеешь?
- Это вот - да.
- Водки тебе? Или розового?
- У тебя и то и то есть?
- Зачем же Клавка живет на свете?
Я засмеялся. Я уже пьян был заранее.
- Налей розового.
Клавка быстро ввинтила штопор, бутылку зажала в коленях, чуть
покривилась и выдернула пробку. Я смотрел, как она наливает в фужеры.
- Себе тоже полный.
- Конечно, полный. За то, что ты жив остался. Ну, дай я тебя поцелую. -
Клавка ко мне нагнулась, голой рукой обняла за шею, поцеловала сильно и
долго-долго. Даже задохнулась. - Ну, живи теперь. Меня хоть переживи.
Она смотрела, прикусив губы. И я себя снова чувствовал молодым и
крепким, жизнь ко мне вернулась. Я уже пьян был по-настоящему - и вином, и
теплом, и Клавкой.
- Клавка, тебе идти надо?
- Конечно, надо. Но ты ж меня дождешься?
- Дождусь.
- Не умри, пожалуйста. Не умрешь?
Она подошла к двери - без туфель, в чулках, - задвинула замок.
- Клавка, тебя же там хватятся.
- Ну, хватятся. Разве это важно?
- Что же важно, Клавка?
Она мне не ответила. А важно было - как женщина повернула голову.
Ничего важнее на свете не было. Как она повернула голову и вынула сережки,
положила на столик; как вскинула руки и посыпались шпильки, а она на них и
не взглянула, и весь узел распался у нее по плечам; как она смотрела на
иллюминатор и улыбалась - наверное, что-то еще там видела, кроме голубой
воды, - как завернула руку за спину, а другой наклонила ночник, и как быстро
сбросила с себя все на пол и переступила...
6
- Понравилась я тебе? Скажи...
Она ко мне прильнула, вытянулась, положила голову мне на плечо.
- Ты же знаешь.
- Но услышать-то - хочется! Сильно понравилась?
- Да.
- Ну вот, - она вздохнула. - Ты выпил, и Клавку еще получил, теперь
тебе хорошо. Я знаю. За это мне все простится.
Все хорошо было, только вот плечо у меня дрожало. Намахался я с этими
треклятыми шотландцами, черт бы их драл.
- Болит все? Какая ж я дура, с этой стороны легла. Надо бы с той.
Нехорошо я устроилась?
- Ничего, так лучше... Клавка, за что тебя прокляли?
- Кто?
- Родители. Ты говорила тогда.
- Ну вот. Зачем ты сейчас про это?
- Скажи.
Она помолчала.
- Да я такая шалава была, теперь вспомнить страшно... Ну, я уж
помирилась с ними. Это ты потому спросил, что я сказала: "Мне все
простится"? Что ты еще хочешь про меня спросить?
- Про себя хочу. Когда же я тебе понравился?
Она ответила удивленно:
- Сразу! Ты разве не понял, что сразу? Как я только тебя увидела. Ты
там сидел в углу с бичами, с каким-то еще торгашом, а я к тебе через всю
залу шла и на тебя только и смотрела. Ты хороший сидел в курточке! Щедрый, и
все тебе нипочем, лицо - такое светлое!
- Неправда, я злой был, как черт.
- Ну, ведь с пропащими сидел. Их же никто за людей не считает, Вовчика
этого с Аскольдом. Все только и бегают они ко мне: то - "Клавка, покорми в
долг", то -"Клавка, похмели, завтра в море идем, с аванса разочтемся". Про
меня уже чего только не думают, а я их просто жалею. С ними-то будешь
злой!.. А плохо, что ты меня не заметил. Я перед тобой и со скатерки чистой
смела, и уж так, и так... А сказал бы ты мне тогда: "Поедем со мной,
Клавка", тут же бы поехала, куда хочешь. Скинула б только передник.
Она смотрела в иллюминатор, улыбалась, глаза у нее блестели влажно. Я
спросил:
- А дальше что было?
- Дальше-то?.. Может, не нужно?
- Теперь уж - все нужно.
- А дальше - ты меня перед этими пропащими позорил. Пригласил, за ушком
поцеловал... Я-то - разоделась, марафет навела, в большом порядке пришла
девочка! А ты, оказывается, специалистку свою ждал - ни по рыбе, ни по
мясу... ты уж прости. А потом еще на Абрам-мыс ездил. Видела я уже - и ту, и
другую, - да разве они меня лучше? Да никогда! И уж после того, как они тебе
не отпустили, ни та, ни другая, ты ко мне являешься: "Клавочка, без тебя
жить не могу!"
- Пьян же я был.
- Да уж хорош. Как собака. Я так и поняла: ты - это уже не ты. Мне даже
как-то и не жалко было, когда они тебя били. Не убьют же, думаю, таких не
убивают... Я уже потом спохватилась, как узнала от них, что ты в море ушел -
из-за этих денег. Я-то думала - проспишься, придешь за ними, и мы при этом
поговорим хоть по-человечески. Ведь мы ж не говорили! Так я себя
проклинала...
- Себя-то за что?
- Ну... наверно, любил же ты эту, специалистку. Не все так просто было.
Я тоже нехорошо про нее говорю. Любил, да?
- Теперь не знаю.
- Это ты так не говори. Это ты и про меня когда-нибудь скажешь: "Не
помню, хорошо ли мне было с Клавкой".
Я ее обнял.
- Не скажешь ты этого, - она засмеялась. - Ни за что не скажешь!
Я ее обнял сильнее.
- Подожди. Ну, подожди же, никуда я не денусь. И устал же ты.
Так сильно она меня обнимала - и уже не помнила про мое плечо, и себя
не помнила. Как будто жизнью со мною делилась.
- Хорошие мы, - она сказала. - Хорошие друг для друга.
А потом:
- Ну, это ведь и не чудо, нам же не по шестнадцать. Нет, все-таки чудо.
И опять лежала - головой на моем плече, с закрытыми глазами, с
полуоткрытым ртом. И так славно укачивало нас волною, когда она
наплескивалась на стекло.
Кто-то к нам постучался тихонько. Вот уж действительно - как с другой
планеты.
- Ох... - Клавка замотала головой и выругалась сквозь зубы. - Ну что
поделаешь, открою.
- Ты что?
- Да это же Валечка. Твои постирушки принесла. Ну, какой ты у меня еще
мальчик! Думаешь, она без романов тут живет? Не-ет, Валечка у нас не такая!
Она приоткрыла дверь. Валечка оттуда спросила:
- Все хорошо? - И засмеялась.
Клавка ей ответила чуть хрипло:
- Лучше не бывает. Спасибо тебе, Валечка.
- Да уж если на банкет не пошли...
- Ох, какой уж тут банкет. Свой у нас банкет. Спасибо тебе большое.
Клавка уже не вернулась ко мне, стала одеваться, подобрала все с полу.
Я спросил:
- Она тоже из-за меня не пошла?
- Ну что ты. Не все из-за тебя. Двое у ней тут встретились, в одном
рейсе. Один бывший, другой теперешний. Гляди еще - там передерутся, на
банкете. Лучше от беды подальше.
- Не растреплет она?
- Кто, Валечка? - Клавка рассмеялась, взъерошила мне волосы. -
Миленький, успокойся. Уже про то, что я тут с тобою, вся плавбаза знает. От
киля, как говорят, до клотика. Что нам после этого - Валечка!
Я тоже засмеялся:
- Выходит - поженились мы с тобой?
- Да уж поженились...
Я помолчал и сказал:
- Я не просто спрашиваю, Клавка.
- О чем ты?
- Какими же мы отсюда выйдем? Как я завтра без тебя буду?
- Ой, вот уж про чего не надо. Я тебя умоляю! Таким же и будешь.
- Нет. Уже не смогу...
Я, наверное, права не имел говорить ей эти слова, мне ведь еще под суд
было идти, - да неизвестно же, чем он кончится, этот суд, все же у меня
какие-то оправдания были. По крайней мере, мы б хоть эти недели вместе
прожили - до приговора, а там уже ей решать, стоит ли ждать меня. Нет,
пожалуй, здесь решать, сейчас, - неужели б я ей не признался, скажи она
только - "да"!
Клавка ко мне присела.
- Ну зачем это тебе в голову-то пришло? Вот взял и все испортил. Зачем,
спрашивается? Ты подумай-ка, - еще и не началось у нас ничего, а уж все было
испохаблено. Бедные мы с тобой! И что нам такого впереди светит? Ну, буду я
тебе - моряцкая жена. Будешь ты уходить - на три с половиной месяца! А я
тебя - до трапа провожать, в платочек сморкаться. Потом, значит, верность
соблюдать, вот так сидеть и соблюдать. Песенки для тебя заказывать по радио.
"Сеня, ты меня слышишь? Сейчас для тебя исполнят "С матросом танцует
матрос". В кадры звонить - как мой-то там, не упал еще "по собственному
желанию"?.. Потом встречать тебя, толпиться там, а в сумке уже маленькая
лежит, чекушка - чтоб ты не закосил никуда, аванс бы не пропил. Вот так
захмелю тебя и приведу домой, на кушетку, и полежим наконец-то рядом. Так
вот для этого-то счастья все остальное было? Чем я тебе не угодила, что ты
мне такой жизни пожелал!
Я сказал:
- Да я ведь за эту жизнь тоже не держусь. Уехал бы в любой день -
другого чего поискать.
- Это можно... Ну, и про эту жизнь тоже можно по-другому рассказать.
Кто послушает - сюда, наоборот, помчится. Мало ли их едет? Ты сам-то не из
этих мест, как и я?
- Почему ты решила?
- Не знаю. Просто, кажется мне.
- Из Орла.
- Ну, так я недалеко от тебя росла - в Курске. И тоже мечтала - в такое
место заповедное заберусь, где и дышится не так, и люди какие-нибудь
особенные. На северную стройку записалась по объявлению. Во, как кровь-то
горела! Где посуровей искала, дура. И что нашла? Кирпичи класть? Балки
перетаскивать? Раствор замешивать? Или в конторе - мозги сушить? Да никакой
работы я не боялась! И как только не покалечилась, бабой быть не
перестала?.. А - ради чего? Люди вокруг - все те же, так же мучаются и
других мучают, и что от моего геройства в их жизни поправится? Вот я так
пристроилась, чтобы и самой полегче, и они б хоть мелькали побыстрее, не
задерживались, - все как-то веселее, подолгу-то - иной раз муторно их
наблюдать. Ты тоже, наверно, так устроился - с людьми особенно не сживаться,
не зависеть ни от кого?
- Да почти угадала.
- Плохо это, наверное, но уж так! Но я-то все-таки - баба, должна же я
к кому-то одному прислониться - и тогда уже все терпеть ради него,
радоваться, что терплю. А ты мне - "уедем, другого чего поищем". Нет уж,
чего в себе не имеешь, того нигде не найдешь. И мне никогда не дашь. Милый
мой, другим же ты - не родишься!
- Какой же я, Клавка?
- Все сказать? Не обидишься?
- Нет.
- Не такой ты, за кого выходят. Влюбиться в тебя можно, голову даже
потерять. В одних твоих глазыньках зеленых утонешь... Но выйти за тебя - это
же лучше на рельсы лечь. Или вот отсюда, из иллюминатора, вот так, в чем
есть, выброситься. Ты знаешь, ты - кто? Одинокая душа! Один посреди поля.
Вот руки у тебя хорошие. - Взяла мою руку, прижала к своей щеке. - А душа -
ледышка. И не отогреть мне ее никогда. Страшно мне было, когда ты на меня
кричал.
- Я не кричал.
- Уж лучше б кричал. Лучше бы даже побил. А ты так... по-змеиному,
шепотом. Ты все на меня мог подумать. Но ты что - не видел, как я на тебя
смотрела. Я ж на палубе, на ветру стояла! Тут не подделаешься.
Это я просто видел сейчас, как она смотрела. А вспомнилось мне, как
Алик нам кричал сверху: "Бичи, вы мне нравитесь, это момент истины!"
Наверно, есть что-то, чего не подделаешь, - только ведь различить!.. И еще
про шотландца, на которого я орал. А он, наверно, просто спал в корме.
Страхом намучился, устал... Руки-то делали, что надо, а душа была - ледышка.
Я сказал:
- Может, потому все, что жизнь у меня такая... Колесом заверченная.
- А у меня она - другая? Тоже вертись. Но живем же мы еще для
чего-нибудь, не только чтобы вертеться. Иной раз посмотришь...
- И - звездочка качается?
- Ну, как хочешь это назови. Но должно же оно быть. Да не где-нибудь, а
у нас же в душе. Бог, наверное, какой-то, я уж не знаю... Ну вот, наговорила
я тебе. Не обидела?
- Клавка, - я сказал, - я одно знаю: я теперь без тебя не жилец.
- Не надо так. Я тебе же хорошего желаю. Я ведь сбегу от тебя, это у
меня живенько. Второй раз такое лицо твое увидеть... как тогда, помнишь,
когда я тебя спрашивала: "Что ты против меня имеешь?" А ведь увижу, увижу!
Что другое, а это увижу. Наговорят тебе про меня - и увижу. И далеко мне
придется от тебя бежать! От милого-то подальше бежишь, чем от немилого.
- Скажи, зачем же тогда все было?
- Что было? А ничего такого не было. - Уже она другая стала, когда
накинула платье, далекая - вот с этим кружевом на груди. И самое-то лучшее
уже прошло - когда она в первый раз ко мне припала, к плечу. - Ну, что ты
спрашиваешь? Зачем любовь была? Да так... Пусто мне в последнее время. Ты в
эту пустоту и залетел, такой непрошеный. А тут еще ты смерть пережил. Ну,
прости. Наверное, не надо было...
Нет, я подумал, все было надо. Хотя бы затем, чтоб ты мне все
рассказала. И впредь бы я не думал, что можно пройти мимо любого и коснуться
его - хоть рукой, хоть словом - и совсем следа не оставить. Но зачем же ты
пришла, чтобы уйти? Сама же спрашивала: "Зачем так жить глупо?" А все мы так
и живем. Уходим, чтобы вернуться. Возвращаемся, чтобы уйти. А мне-то уже
подумалось - я прибился к какой-то пристани, и она была, что называется,
"обетованная". Где-то я такое слышал: "Земля обетованная". Не знаю, что это.
Но, наверно, хорошая земля. Только и она от меня уходила.
Я это хотел ей сказать - и не успел. Потому что тут, в каюте, тоже был
динамик. И по трансляции объявили: наших шотландских гостей приглашают на
верхнюю палубу. Причалил норвежский крейсер, который отвезет их на родину.
- Их еще долго будут провожать, обниматься, - сказала Клавка. - Ты
отдохни еще, все-таки я тебя покормлю. Вас-то пока не дергают.
- Это не задержится.
И точно, не задержалось. Ниже поименованных товарищей попросили
вернуться на свое судно - для несения буксирной вахты. Перечислили всех
почти, кроме машинной команды.
- И тебя позвали?
- Разве не слышала?
Клавка ушла к столику, закинула руки, встряхнула всю копну волос. И
снова рассыпала по спине. Потом стала собирать в узел.
- Я же не знаю твою фамилию. Знаю только, что Сеня.
Я сказал ей.
- Вот теперь буду знать. Надо тебе идти?
- Вахта все-таки. Хотя и буксирная.
- Жалко, я думала: мы хоть вместе доплывем. Я бы тебя где-нибудь
устроила.
- Я бы и сам устроился. Только ни к чему.
Я теперь должен был встать и уйти. Но встать мне было - как на казнь, и
куда я должен был идти от нее - я тоже не знал.
Все-таки я оделся. И все-таки еще одну глупость сделал. Спросил ее:
- Не встретимся больше совсем?
- Не знаю. Запуталась я. Уехать бы мне и правда куда-нибудь!.. Ну, иди,
пожалуйста. Иди, не терзай меня. Я даже не знаю, как я отсюда выйду. И
хлопот мне еще прибавилось.
- Каких же хлопот, Клавка?
Она улыбнулась через силу:
- Маленький? Не знаешь, с чего дети начинаются?.. Ох, нельзя мне было
сегодня!..
Никогда я не знал, что в таких случаях говорят. Я хотел подойти к ней.
Она попросила:
- Не надо, не целуй меня. А то я совсем расклеюсь.
- Прощай тогда...
Когда я уходил, она отвернулась к столику, вдевала сережки.
Я дошел до главного трапа и остановился. Может быть, здесь она и
спрашивала: "Что ты против меня имеешь?" Я встал в тени, за огнетушителем.
Мне хотелось еще раз на нее посмотреть.
Клавка шла по коридору - медленно и как пьяная. Не как те пьяные,
которых шатает. А как сильно пьяные, которые уже прямо идут. Шаркала
каблуками по ковру. Остановилась, поправила волосы и улыбнулась сама себе.
Но улыбка тоже вышла пьяная и жалкая какая-то.
От других - когда я уходил после этого - мне больше всего отдохнуть
хотелось душой, весь я пустой делался. А ее - как будто с кожей от меня
оторвали. Я даже позвать ее не смог, когда она мимо прошла, не заметила.
Лучше мне было не смотреть на нее.
Я вышел на верхнюю палубу - там шумно было, светло и весь левый борт,
где причалил крейсер, запружен людьми. Там все еще провожали шотландцев,
никак не могли отпустить. Обнимались с ними, фотографировались при
прожекторах.
Я туда не пошел. Мне хотелось с первой же сеткой спуститься, чтобы не
увидеть Лилю, когда она выйдет провожать салаг. Слава Богу, они где-то
задержались, а первыми Шурка пришел и "маркони". Ухман нам подал сетку, и мы
взлетели. "Маркони" Галка вышла проводить, она ему помахивала платочком и
хохотала. Шурку провожала Ирочка, но как будто ей не до смеха было.
Мы летели, и "маркони" мне кричал:
- Сеня, ты с прибылью? Тебя поздравить можно?
- У вас-то как?
- Все так же, Сеня. Но говорит, с третьего захода еще надежней.
Принял нас "дед". Он в чьей-то телогрейке был внакидку и в шлепанцах на
босу ногу. Понюхал нас и скривился.
- Портнишка накушались, славяне. Ай, как не стыдно!
Я смутился.
- "Дед", забыл про тебя.
- Ты-то забыл, а я нет, - Шурка из телогрейки достал поллитру
"Столичной". - Ну, не я, а просили передать.
- Кто ж это, интересно?
- Просили не говорить.
- Таинственно, - сказал "дед". - Еще тут два инкогнито мне по бутылке
армянского смайнали на штертике. Между прочим, пока не начато.
Спустились еще Серега и Васька Буров. Васька на лету вспоминал про
бутылку вермута итальянского - так она и осталась на столе нераспечатанная,
а дотянуться руки не хватило.
- А попросить, чтоб передали, нельзя было? - спросил "дед".
- Да постеснялись. И так нас вахтенный пускать не хотел.
- И правильно он вас не пускал, - сказал "дед". - Куда вас таких
шелудивых пускать? Да и вести себя не умеете. А ты-то чего полез, "маркони"?
Оба мы с тобой в списке стояли, оба отказались дружно, а ты - взял да полез.
"Маркони" себя почесал за ухом.
- Сам удивляюсь. Ну, все полезли - и я.
- Ох, бичи, когда же вы достоинство-то будете иметь? Ну, вот что.
Насчет двух бутылок армянского не пропущено без внимания? Так вот, я вас,
бичи, к себе приглашаю. Понимаете - при-гла-ша-ю. Но учтите - я вас тоже к
себе шелудивыми не пущу.
"Дед" зашлепал к себе. Бичи тоже разбежались сразу. А я еще задержался
- взглянуть на борт плавбазы: не может ли быть все-таки, чтоб Клавка вышла
поглядеть на меня. Нет, так не было.
Вдруг я заметил - в тени, возле капа - одинокая фигура. Ушанка на
глазах, лица не увидишь.
- Обод, ты, что ли?
-Ну!
Он как-то нехотя ко мне подошел, такой нескладный, в пальто ниже колен.
- Ты почему не на базе?
- А чего там хорошего? Я с вами до порта поплыву. Пассажиром. Примете?
- Плыви. Мы теперь все тут пассажиры.
"Маркони" мне крикнул из рубки:
- Сень, ты не забыл - мы к "деду" приглашены. Галстук у тебя есть? А то
могу свой дать, японский.
Шурка мне еще пуловер одолжил, так что я прилично выглядел. Васька
Буров костюм свой вынул - не знаю уж, на кого там шили: в плечах тесно, зато
через штанины по Ваське можно протащить. Серега ему посоветовал хоть
галстука не надевать, а то он со своей бороденкой совсем будет чучело.
И отчего-то мы даже волновались слегка, хотя, спрашивается, чего мы там
не видели в "дедовой" каютке? Пошли к нему - как на медкомиссию. "Дед" перед
нами извинился, что вынужден принять нас без пиджака, костюм у него маслом
заляпан, а в кителе - это как-то слишком официально. Мы набились тесно на
диване и на "дедовой" койке. А за нами еще Ванька Обод увязался, тихий, как
тень. Спросил робко:
- Меня-то примете? Я тоже не порожним пришел. - Вынул из пальто
поллитру.
- Входи, беглец несчастный, - сказал "дед". - Как, примем его?
Приняли мы беглеца, только пальто предложили скинуть и шапку. "Дед"
показал на столик:
- Прошу, славяне.
Но закуси было - тарелка с ветчиной и хлеб на газетке. Шурка вскочил:
- Сейчас пойду кандея раскулачу.
Возвратился с немалой добычей - в одной руке полведра компота, в
другой, на локте, два круга колбасы, на пальцах кружки, под мышками - по
буханке белого.
- Хоть шаром покати на камбузе. Все кореши-иностранцы подъели, а ужин
кандей не варил, кум у него обнаружился на "Молодом".
Васька Буров сказал:
- Вон как. В первый раз кандей с вахты сбежал, а трагедия. Но простим
кандею, бичи.
Простили мы кандею. "Дед" понюхал ведро и спросил:
- Из-под чего ведерко?
- Из-под угля, - сказал Шурка. - Да я помыл его.
- Ох, кашалоты, - "дед" засмеялся, - как вас только море терпит.
"Маркони" разлил по кружкам коньяк, первую протянул Ваньке Ободу.
Ванька ее взял осторожно:
- Почему ж это мне сначала?
- А первый тост - за вернувшихся, - сказал "дед". - Пока что ты у нас
вернулся, беглец. Мы еще нет. Ванька пошмыгал носом, вздохнул:
- Я, ребята, не беглец. Я узел хотел развязать семейный.
- Топориком? - "Маркони" нам подмигнул.
- Да, если б застал. - Ванька опять вздохнул. - Втемяшилось чего-то...
А кто у меня есть, кроме нее? Развяжешь, а сам - сиротой вроде останешься.
- Не остался бы, - сказал "маркони", - уже твоей Кларе отбито, что ты
возвращаешься. Между прочим, полтинник с тебя за радиограмму.
Ванька совсем расстроился. Поглядел в свою кружку и сказал глухо:
- Вы меня простите, ребята. Вы, можно сказать, герои, а я кто?
- Не кайся, - сказал Серега. - Такие же мы, как и ты.
"Дед" поднял кружку.
- Поплыли, славяне?
Мы "сплавали" и вернулись. Возвращение наше отметили колбасой и запили
компотом, из тех же кружек.
"Маркони" стал рассказывать, как было на банкете, какую там Граков речь
толкал и как он припомнил радиограмму шотландцев, где они благодарили всех,
кто пытался их спасти, просили передать приветы близким. Все это он в
вахтенном журнале утром прочел и запомнил же слово в слово. И как все начали
шуметь - зачем он это зачитывает, а он еще спрашивал: "Что же вы, дорогие
гости, не надеялись на советских моряков? У нас ведь так - сам погибай, а
товарища... ну, и зарубежного товарища тоже -выручай". И как ему
кеп-шотландец отвечал, что он благодарит русских моряков и надеется, что ему
никогда больше не придется посылать такие радиограммы господину Гракову.
Я поглядел на "деда" - он морщился, как будто у него зуб болел. Однажды
мы с ним говорили, и он тогда странную фразу сказал: "И жалко же мне этого
жалкого человека". Я спросил: "Притерпелся уже к нему за годы?" - "Ну...
все-таки одного мы с ним возраста, чуть он меня постарше... Ведь ничего
делать не умеет. Всю жизнь - ничего, только вот глупости говорить. Прогони
его завтра - под забором мослы сложит. Разве что пенсия..." Ах, "дед", я
подумал теперь, неизвестно еще, кто из вас больше умеет!..
- Жаль, - сказал "дед". - Я думал, хоть что-то в нем человеческое
дрогнет.
- Насчет этого - не заметно было, - сказал "маркони". - А голос-то все
же поплыл у него, поплыл, как в магнитофоне. Это и боцман наш учуял,
Страшной, то-то он ему и врезал.
- Ну-к, потрави, - "дед" оживился. - Боцман-то - неужто осмелился?
- Не сразу. Три стопаря для храбрости принял. Он ведь к нам-то пересел,
с Родионычем только штурмана остались да Митрохин. Тоже, между прочим, речь
держал, отметил "слаженные действия капитана и всей команды". А боцман -
сидит и накаляется. "Нет, говорит, я все ж не пальчиком деланный, я сейчас
всю правду выложу". "Умрешь ведь, говорю, не выложишь". "Пусть умру, но
сперва - скажу. Самый момент сейчас: чувствую - он меня боится". И полез
выступать. "Что ж, говорит, все верно, сам погибай - товарища выручай, но
мы-то и не надеялись, что вот за этим столом будем сидеть, у нас такой
уверенности не было. А кое у кого, не буду указывать, столько ее было, что
он уже заранее этот банкет начал, коньячок попивал в каюте.
- Ай, Страшной! - "дед" усмехнулся. - Ну, по традиции, теперь надо за
боцмана сплавать. Чтоб ему хоть в боцманах остаться.
- Да уж... Если б он тут и застопорил, а то ведь - больные струны пошел
задевать. "Вот, говорит, несчастье у меня в жизни какое: с кем выпить захочу
- никогда его почему-то за столом не оказывается. Все какие-то не те
командуют, речи произносят. Вот я б сейчас с Вавиловым чокнулся. Да где ж он
тут, на вашем банкете?.."
- Ну, это зря он, - сказал "дед". - Я-то сам не пошел.
Я поглядел опять на "деда" и подумал: как же хитер человек во зле! Для
кого же весь этот список и составлялся - "наших представителей"?.. Для тебя
одного, "дед". Чтоб ты поглядел и отказался. Он-то тебя лучше знает, чем ты
его.
Мы снова "сплавали" - за боцмана - и вернулись. И приятно нам было
узнать по возвращении, что впереди у нас еще богатые перспективы и мы еще
долго не разойдемся.
А в это время слышались команды на отшвартовке, "Молодой" нас отводил
от базы. Никто этого не замечал за травлей. А я сидел у окна, как раз против
ее борта, и видел, как она отваливает, как иллюминаторов сначала был один
ряд, потом два, потом четыре. Но вот когда я увидел, как нижние заплескивает
волной, я чуть не застонал.
Я очнулся - "дед" про меня говорил:
- Загрустил что-то наш Алексеич.
"Маркони" подмигнул мне.
- Алексеич прибыль свою подсчитывает. Мне дриф сказал - там есть, к
чему пришвартнуться.
- А может, что посерьезнее? - спросил "дед". - Тогда уж на этот счет
травить не будем.
Я махнул рукой:
- Да травите, чего хотите.
Шурка быстренько разлил по кружкам.
- За вожакового сплаваем! За дорогого моего земелю. Пусть ему живется,
пусть ему любится.
А это, знаете, дорого стоит, когда такой счастливчик вам пожелает.
- Поплыли, славяне!
И опять мы вернулись, чуть больше нагруженные, и Ванька Обод теперь
рассказывал, как было на плавбазе, когда мы тонули, и как он места себе не
находил - примета же нехорошая, если кто списывается, вот он с этой приметой
нам и удружил, - и как все бегали в машину, просили подкинуть оборотиков,
хотя и так уже на предельных шли, и как - будто бы! - кеп плавбазы сказал в
рубке вахтенному штурману, что, если даже и кончится благополучно, он все
равно свой партбилет выложит, но Граков у него ответит.
- Это уже легенда, - сказал "дед", - Но - приятно и легенду послушать.
Тут постучали в окошко - дрифтер припал к стеклу, нос расплющил, строил
нам веселые глазки. Мы ему помахали, чтоб зашел. Но он не один ввалился - с
боцманом, с салагами и уж не знаю с кем там еще, все в каюте не поместились,
стояли в дверях, и кружки пошли по рукам. И началось, конечно, все по новой
- и разговоры и тосты...
...Я с ними сидел, выпивал, смеялся. И было мне опять хорошо. Да,
пожалуй, что так мне и было.
7
Веселое течение - Гольфстрим!
Две тысячи миль от промысла до порта, но Гольфстрим подгоняет, и ветер
еще в корму - не знаю уж, по какой такой милости, - и летим мы так до самого
Кильдина, главная забота - свой залив не проскочить. И приходим на сутки
раньше.
Ну, теперь-то нас "Молодой" тащил. Мы только на буксирный трос
поплевывали, чтоб не рвался. Первые сутки еще базу видели перед собою: днем
ее дымки, ночью - ее огни. Потом она ушла за горизонт.
И мы отсыпались, крутили фильмы. Те же самые, конечно. А на третье утро
дорогой наш боцман Страшной вылез на палубу, поглядел на солнышко, на синюю
воду, на снежные лофотенские скалы - и так молвил.
- А задам-ка я вам, бичам, работу. Ишь рыла наели, как кухтыли. А судно
прибирать кто за вас будет?
- Ты, боцман, сходи поспи, - Серега ему посоветовал. - Нас же по
приходе в док поставят.
- До дока мы еще в порт должны прийти. А на чем? Срам, а не пароход.
Ну, мы, конечно, повякали, душу отвели, а потом, конечно, взяли
шкрябки, стальные щетки, флейцы, начали прибирать пароход. Шкрябали от
ржавчины борта, переборки, потом суричили, потом красили. А кто кубрики мыл
содой, кто рубку вылизывал, кто гальюны драил. Салаги зачем-то на верхотуру
напросились, на мачту, красили там "воронье гнездо" белилами и чернью,
покрикивали зычными голосами:
- Алик, подержи ведерко, я на клотик слазаю, надо его мумией*
покрасить.
* Красная краска.
- Держу, Дима. Все покрасим - от киля и до клотика!
Дрифтер с помощником свою сетевыборку выкрасили - такой зеленью, что
поглядеть кисло. Третий из рубки смотрел зверем и плевался:
- Во, деревня! В шаровый* полагается механизмы красить. Вкуса морского
- ни на копейку.
* Темно-серый.
А дрифтер, чтоб ему совсем угодить, и шпиль выкрасил зеленью.
Нам с Шуркой Чмыревым досталось камбуз снаружи прибирать. Милое дело. В
корме хорошо, ветра не слышно. Переборка от солнца греется и от начальства
заслоняет. Попозже и Васька Буров к нам перебрался - значит, и правда
лучшего места не найдешь.
- Бичи, - говорит, - можно, я у вас тут честно посачкую?
- Сачкуй, - Шурка ему разрешил. - Флейц только в руку возьми. И за
полундрой следи.
- Что ты, я полундру за милю унюхаю!
И Васька во всю дорогу так и не взял флейца. Сидел, блаженствовал.
Кандей с "юношей" прибирали камбуз внутри и часто к нам выходили -
посидеть на кнехте, потравить за жизнь.
- Я, бичи, обратно на завод пойду, - говорит Шурка. - Сварщик же я
дипломированный, - такое дело на ветер бросать? А по морям шастать - ну его
к бесу! Пусть вон салаги попрыгают, они еще этой романтики не нахлебались.
Ты, кандей, со мной согласен?
Кандей Вася не только что согласен, а дальше эту тему развивает:
- Но я тебе скажу, Шура: море нам тоже кое-чего дало. Меня возьми -
судовые ж повара такой экзамен проходят. Если ты своего дела не профессор,
на судне ты не задержишься, не-ет! Кеп тебя в другой рейс не возьмет, ему
тоже покушать хочется хорошо. Так что у меня шанс. В ресторан "Горка"
пристроиться. Блат, конечно, нужен. Но в принципе?
Не знает Шурка, возьмут ли кандея в "Горку", но кивает, соглашается.
Великое дело - погода, солнышко! А тут еще в порт идем.
- Кандей! А, кандей! - говорит Васька Буров. - А я про тебя сказку
сочинил. Божественную.
- Ну-к, потрави!
И Васька плетет невесть какую околесину. Но если прислушаться да
расплести - забавная сказочка.
Вот так примерно. Закончатся когда-нибудь наши извилистые пути, и все
мы придем туда - к Господу, которого нету. Там уже будут сидеть космонавты,
маршалы, писатели, большие ученые и заслуженные артисты, - им-то прямая
путевка в рай. И однажды заявится туда наш кандей Вася, приведут его на суд
Божий ангелы и архангелы. И спросит его Господь, которого нету, спросит с
металлом в голосе: "Кто ты и на что надеешься? Отзовись сию же минуту!" -
"Повар я. По-рыбацки сказать - кандей. На милость твою надеюсь, Господи.
Больше-то мне на что надеяться?" - "Говори, чего натворил ты в жизни земной
и морской?" - "Да что ж особенного, Господи? Делал, что все делают. Ну, и
грешен, конечно. Бабе изменил с ее же сеструхой, она из деревни погостить
приезжала; жена дозналась - и в крик..." - "Это большой грех, кандей. Он
тебе зачтется. Но главное - что ты делал?" - "Борща варил, с болгарскими
перцами". - "Что ж тут за фокус - борща сварить? Это и баба сумеет, а ты
все-таки штаны носил". - "А шторм же был, Господи. Одиннадцать баллов Ты нам
послал!" - "Одиннадцать, говоришь? Тогда это не я - это сатана вам удружил.
Я только до шести посылаю, а дальше он". - "Это верно, Господи. При шести
еще жить можно - и к базе швартануться, и на камбузе управиться. А при
одиннадцати - попробуй. Если карданов подвес имеется, еще ничего, а если
так, на плите, полкастрюли себе на брюхо прольешь". - "И как бичи - ценили
твое искусство?" - "Не жаловались. За ушами пищало. Да как не ценить -
другие кандей при семи баллах сухим пайком выдают, им это и по инструкции
разрешено, а я исключительно горячим довольствием, да еще каждый день хлеб
выпекал. Но честно сказать Тебе, Господи, тогда им уже не до меня было.
Гибли бичи. Совсем пузыри пускали". - "Постой! - скажет Господь, которого
нету. - Они, значит, смерти ждали? Им же, значит, о душе следовало подумать,
приготовиться к суду Моему. А ты им - борща! Как же это, кандей? Ты, значит,
против Меня?"- "Господи, где же мне против Тебя! Но разве Тебе охота с
голодными бичами дело иметь? Ведь они уже не о душе будут думать, а как бы
насчет пожрать. Я человек маленький, но я дело знаю. Потонем мы там или
выплывем, предстанем пред очи Твои или еще подождем, в рай Ты нас пошлешь, в
золотую палату для симулянтов, или же сковородки заставишь лизать каленые -
но я к Тебе бичей голодными не пущу. Я их должен накормить сперва, и притом
- горячим довольствием. При любом волнении и ветре. А там - суди меня, как
знаешь. Но я свою судовую обязанность исполнил". Призадумается тогда
Господь, которого нету. "Пожалуй, ты прав, кандей. Но у меня еще вопрос к
тебе. Сам-то ты верил, что смерть пришла?" - "Какие уж там сомнения,
Господи! Ветер - на скалы, а машина застопорена, и якоря не держат. О чем же
я думал, когда на бичей смотрел, как они рубают?" - "И все-таки ты им борща
сварил?" - "Истинно так, Господи. Хорошего, с перцами. Это мое дело, и я
делал на совесть". И скажет Господь, которого нету: "Больше вопросов не
имею. Подойди ко Мне, сын Мой, кандей Вася. Посмотри в Мои рыжие глаза.
Грешен ты, конечно. Да хрен с тобою, не станем мелочиться. В основном же ты
- наш человек. И вот я тебе направление выписываю - в самый райский рай, в
золотую палату для симулянтов!" И скажет Он своим ангелам и архангелам:
"Отведите бича под белы руки. И запишите себе там, в инструкции: нету на
свете никакого геройства, но есть исполнение обязанности..."
Ну, а если серьезно говорить - я и с Шуркой согласен, и с кандеем, и с
"юношей", который в совхоз наметился гусей разводить, - конечно, не дело это
- по морям шастать. Они меня тоже спрашивают:
- А ты, вожаковый, куда подашься?
- Не знаю - еще не решил. Пока в Орел съезжу, к мамане. А там
присмотрюсь. Я все же на фрезеровщика когда-то учился.
Шурка обрадовался:
- Точно, земеля! На пару в Орел рванем, наши же места. На одном заводе
объякоримся и повело - вкалывать! Салаги, салаги пускай поплавают.
Ну вот, мы каждый себе союзника нашли и радуемся. И мне как-то и
вспомнить лень, что я вчера только был у "маркони" и видел все их
радиограммы - Шуркину, кандееву, "юноши". Пишут в управление флота, просят
продлить им соглашение еще на год. А я зачем к "маркони" ходил? С такой же
самой радиограммой. Потому что еще за день до этого вызывал нас по одному
Жора-штурман, который списки составляет на новый рейс. Меня тоже позвал,
спросил, глядя в сторону:
- Команду набирают на новый траулер типа "Океан". В Баренцево под
треску. На двадцать дней. Ты как? Пойдешь?
- Жора, - я напомнил, - мне же под суд идти.
- Ты озверел? Спишут нам эти сети. Это ты до сих пор не жил, страхом
мучился? Спросил бы... Только статью подберут, по какой списать. В счет
международной солидарности, что ли. Советская власть - она ж добрая, чего
хочешь спишет.
- Граков постарался?
- Ну, и он тоже...
- Спасибо ему. Хороший человек.
- Ты тоже ничего, - говорит Жора. - И как ты только на свободе ходишь?
Ты же верный кандидат в тюрягу. Она же по тебе горькими слезами плачет! Ты
хоть контролируй свои поступки.
- Стараюсь.
- Ни хрена ты не стараешься!
Я не в обиде на Жору, что он мне тогда посоветовал вожак порубить. Да
он и не советовал, если помните. А намек еще нужно до дела довести. И его
тоже можно понять, Жору: кепа бы за эти сети и разжаловали и судили, а меня
бы только судили, разжаловать же меня некуда. К тому же вон как все
обошлось.
Я спросил у Жоры:
- А ты пойдешь?
- Да не решил еще. Отдохнуть хочется, после всех волнений.
Но себя он в список вторым поставил. А первым - "маркони". Потому что
"маркони" все равно себя первым поставит, когда список будет передавать на
порт.
Сам же "маркони" мне так сказал:
- Я тут учебник подзубриваю, на шофера. В общем-то, невелика
премудрость. Ну, правила тяжело запомнить, черт ногу сломит. Но у меня же в
ГАИ кореш, выставлю ему банку, сделает мне правишки. Как думаешь?
А я думаю: кто же мы такие? Дети... Больше никто.
8
В порт пришли мы под утро.
"Молодой" нас долго тащил - мимо створных огней, мимо плавдоков, где
звякало, визжало, шипела электросварка, мимо сопок, где ни один огонек еще
не светился, мимо "Арктики", еще пустоглазой, а в середине гавани он к нам
перешвартовался бортом и стал заталкивать в ковш.
Мы уже все стояли на палубе, в последний раз кандеем накормленные,
одетые в береговое, только мне пришлось телогрейку у боцмана просить.
Я бы порассказал вам, как это обычно бывает - как траулер вползает в
ковш и упирается в причал носом, а второй штурман стоит уже наготове с
чемоданчиком и с ходу перепрыгивает на пирс и летит что духу есть в контору
- за авансом. А мы пока разворачиваемся и швартуемся уже по-настоящему,
крепим все концы - прижимные, продольные, шпринговые - и только лишь
заканчиваем это дело, он уже чешет обратно на всех парах и кричит: "Есть!" И
мы набиваемся в салон, дышим друг другу в затылки, а он распечатывает пачки
на столе, ставит галочки в ведомости и - пожалте "сумму прописью", кто
сколько заказывал: двести, триста. Потом уже грузчики-берегаши выгрузят нашу
рыбу, и нам ее за весь рейс посчитают, и контора выдаст полный расчет. А
женщины уже ждут нас толпою на пирсе, чтобы сразу же развести по домам -
хватит, наплавались капеллой!
Но в этот раз все по-другому вышло. Ну, если уж повело наискось, так до
последней швартовки. Мы посмотрели - и не узнали родного причала. Пусто,
некому даже конец принять. Потом явился некто - дробненький, в капелюхе с
ушами, как у легавой, - и мрачно нам сказал:
- Это чего это вы левым бортом швартуетесь? Вам диспетчер правым велел
стать, радио не слышали? - И скинул нам гашу с тумбы.
- Милый человек, - кеп ему говорит, - у нас же хода нет, мы же с
буксиром сутки будем в ковше разворачиваться.
- А мое дело маленькое. Сказано - правым. Хотите на рейде позагорать,
так я вам это устрою.
Боцман взял да и накинул ему гашу на плечи. Тот чего-то затявкал, но мы
уже не слушали, перепрыгивали на пирс.
Мы пошли по причалу - не спеша, разминая ноги, и так звонко снежок
скрипел, никогда он на палубе так не скрипит. И вдруг увидели женщин - со
всех ног они к нам бежали, с плачами, с охами:
- Васенька, Сереженька, Кеша, а нам-то восьмой причал сказали. А мы,
дуры, там стоим, ждем. А чтоб ему, этому диспетчеру...
И пошло, поехало. Они, моряцкие жены, тоже умеют слова выбирать.
Ваське Бурову жена обеих дочек привела - платками замотанные, одни
глазенки видны заспанные. Не посовестилась она их в такую темень будить. Или
сами напросились: не каждый же день папка из рейса приходит и не в каждом же
рейсе он тонет. Васька даже прослезился, когда увидел своих пацанок.
Расчмокал их в носы, лобики пощупал.
- Горяченькие чего-то.
- Ты что! - Жена кинулась отнимать. - Да где же "горяченькие", сдурел
совсем. У кого еще такие здоровенькие!
Васька их сгреб под мышки, одну и другую, и так понес. Потом на плечи
пересадил.
- Да отпусти ты их, старый дурак! - жена ему кричит. - Они ж уже
взрослые, сами небось дойдут.
- Не отпущу! Так до дому и донесу. Какие они взрослые, ну какие
взрослые, пускай подольше на папке поездят, махонькие...
Она и улыбалась, и слезы утирала платком. Поворачивала к нам ко всем
востренькое личико, виноватое какое-то, будто она оправдывалась за Ваську:
"Видите, каково мне с ним".
Зато у Ваньки Обода жена оказалась - чуть не на голову его выше. И
разодетая - в сапожках, в шубке из серого каракуля, в кубанке с алым верхом.
И из-под кубанки глаз цыганский косит, кудри взбитые вьются, румянец пышет.
Этакое богатство, конечно, без топора не убережешь.
- Ах ты чучело мое! - ударила Ваньку по плечу. - Фокусы устраиваешь? Я
тебя с плавбазой встречаю, а ты мне - сюрприз. - Затискала, затормошила его
и сама же хохотала, как от щекотки.
Ванька совсем потерялся:
- Клара, ну мы ж не одни, ты б хоть познакомилась раньше.
- А чего ж не познакомиться! - И всем нам руку стала совать, с
кровавыми ногтями. - Клара Обод, очень приятно. Мне пожала - я чуть не
присел. До кепа даже добралась.
- Клара Обод, очень приятно! Неприятности - не огорчайтесь, все будет
чудно!
Кепова жена на нее поглядела испуганно. Клара ее успокоила:
- Ах мы женщины, дуры, столько переживаем, а они потом приплывают,
такие мордастые, и ничегошеньки с ними не случается. Эх, соколики, как мне
вас видеть приятно! Денежки вам уже выписаны, в полтретьего валяйте
получать.
Мы пошли дальше с женщинами, повернули от причалов к центральной
проходной и понемногу растягивались, разбивались на пары.
Рядом со мною "маркониева" жена шла - не скажу, что подарок.
Переваливалась, как утица, ноги - бутылки, а личико - ну то самое, о котором
говорят: "На роже - скандал", - надменное, губы сухие поджаты, глаза
наполовину веками прикрыты, голыми какими-то, без ресниц, белые от злости.
Даже и тут она удержаться не могла, пилила шепотом, но таким, что мы все
слышали:
- Не понимаю, что у тебя общего - с этими серыми людьми! Пусть они
лезут хоть к черту на рога. А ты специалист, радиооператор, с квалификацией.
Ровню себе нашел!
- Ну, Раиска, ну, перестань, - он ей говорил, морщась, со страданием в
голосе. - Ну, киска. Все ж благополучно...
- Да? А кто мне поправит мою нервную систему? Совершенно расшатанную.
Твоими похождениями.
- Ну, дома все скажешь.
- Дома я тебе еще не то скажу. Напозволялся там! Наверно, с такими же
вульгарными нюхами, как эта? - Кларе в спину вонзилась взглядом. Как у той
шубка не задымилась? - А вспомнить, какая вчера была дата, ты, конечно, не
мог?
- Какая? - "маркони" спросил с ужасом. - Елки зеленые, выпало начисто!
- Ах, выпало! Чем у тебя голова занята, позволь узнать? что ты два
слова не мог отбить - в день рождения моей мамы! Которая, кстати, столько
для тебя сделала. Мне все говорят, все говорят: "Твой Андрей - такая cвинья,
совершенно равнодушный человек!"
Муторно мне стало. Тут действительно напозволяешься - хоть кусок жизни
урвешь. Я вперед ушел, пока они не передрались.
К Сереге сразу трое явились - ну до чего ж одинаковые! Такие матрешки
кругломорденькие - в бурках все, в коротких пальтишках, волосы у всех
красно-рыженькие, с пышными начесами, платки в горошек, как кровельки с
высоким коньком. Удивительно, как он их различал.
- Ну, как ты там, Зиночка? - спрашивал тягучим голосом. - Как ты там,
Аллочка, Кирочка?
Они только фыркали да хихикали. Не ссорились между собой, однако. Даже
ухитрялись виснуть на нем по очереди.
От стенки пакгауза, из тени, вышла под фонарь фигурка. Постояла робко,
шагнула к нам навстречу. Но близко постеснялась подойти, стояла, мучила
ворот пальтишка.
- Моя дожидается, - Шурка узнал. - Ну, подойди, не съем.
Она к нему подошла на шаг и заплакала.
- Шурик...
- Ну, что? Ну, не повезло нам.
- Что значит "не повезло"? Ты же умереть мог, Шурик.
- Мало ли что. Не умер же.
- А ты думаешь - я бы жива тогда осталась? Я бы тут же на себя руки...
Шурка ее взял за плечо, сказал нам:
- Вы, ребята, идите. Я ее успокою.
Так вышло, что с Шуркой мы попрощались с первым. Мы помахали Шурке и
его жене:
- Встретимся в "Арктике"!
- Как закон, бичи. К восьми будем.
Мы пошли дальше - по грязному снегу, между цехами коптильни и складами.
Наперерез нам локомотив тащил платформы с обмерзшими бортами. Мы встали,
чтоб его пропустить, опять сгрудились в толпу. Но вдруг он застопорил перед
нами, сцепка загрохотала в конец состава. Из будки выглянул машинист -
беловолосый, с шалыми глазами, кепка прилипла к затылку. Коля его звали,
известный нам человек. И нас он знал, некоторых. ,
- Чудно мне, - сказал Коля. - Серегу вижу со "Скакуна". Месяца не
прошло, как я тебя провожал. Или чего случилось?
- А ты не знаешь?
- Не слыхал. Проморгал новеллу. А в чем суть?
- Да так. Не повезло нам.
- Понятно, - сказал Коля. - Живы-то все?
- Все.
- А за груз, хоть за один-то, получите?
- За один и получим.
- Так чего вы огорчаетесь? Вы не огорчайтесь, ребята.
Мы сказали Коле:
- Ну, проезжай. Нас еще дома ждут.
Коля подумал, снял кепку и снова ее надел.
- Не могу, ребята, перед вами. Порожние везу. Лучше-ка я назад сдам.
И вправду сдал. И мы перешагнули через рельсы.
Третьему нашему переживание досталось: дама его пришла встречать, та
самая, что "за полторы сойдет", в пальто с лисой и в шляпе. Однако "морская
наблюдательность" его не подвела, он свою "дорогую Александру" заранее
высмотрел, как она прогуливается под фонарем, постукивает себя сумкой по
коленям. Он поотстал слегка, спрятался за нашими спинами:
- Не прощаюсь. И вообще меня тут не было, ясно? - И за угол скрылся.
Она пригляделась к нам близоруко, спросила низким голосом:
- Простите, это экипаж восемьсот пятнадцатого? Штурман Черпаков не с
вами плавал?
- С нами, с нами, только что видели. Ах, нет, на судне задержался.
- Но он здоров, по крайней мере?
- А чего с ним сделается?
Она кивнула:
- Спасибо. Мне этого достаточно. - И ушла вперед широким шагом.
Возле управления флота кеп от нас откололся с женой и Жора-штурман. Им
там акты нужно было оформлять - приходный и насчет сетей. Жора нам сказал:
- В полтретьего на судне. Адье!
Мы напомнили:
- А к восьми в "Арктике". Вы тоже, товарищ капитан?
Кеп ответил - насупясь, но торжественно:
- Капитан вашего судна тоже уважает законы.
Чуть попозже, у портового кафе, Васька Буров откололся, кандей с
Митрохиным - им к морвокзалу нужно было, через залив переправляться.
Еще сто шагов прошли, и еще наша когорта поредела: "маркони" и боцман в
Нагорное ехали, им нужно было к южной проходной. С ними - Ванька Обод,
Серега.
- Встретимся в "Арктике"?..
"Маркониева" жена сказала:
- Точно не обещаем. Как обстоятельства сложатся.
Клара на нее цыкнула:
- Ты моряцкая жена или злыдня? Уж так торопишься мужика под туфлю
скорей затолкать, дай ему хоть вечер от тебя отдохнуть.
Та смолчала, губы сжала в полоску, лицо побелело от злости. "Маркони"
развел руками, улыбнулся виновато:
- Приложу все усилия, бичи.
Потом салаги откололись. Они в общежитие Полярного института надеялись
устроиться. Я к ним подошел, спросил:
- Ну как? В Баренцево не идете с нами? Надоело?
- Мы еще подумаем, - сказал Дима. - Пока до свидания, шеф.
Я попросил Алика отойти на пару слов. Димка нас ждал, отвернувшись.
- Скорей всего не пойдем, шеф, - сказал Алик. - Мы должны вернуться к
своим кораблям.
- Конечно. Не ваше это все-таки дело. - Но мне совсем другое хотелось у
него спросить. - Скажи, почему ты тогда остался? В тузик не сел?
- Как тебе объяснить? - Он смутился, смотрел себе под ноги. - Ты не
поймешь, наверно. Ну... хотелось разделить с вами. Что бы там ни случилось.
Даже любопытно было. И где-то я до конца не верил. Может быть, на минуту, -
когда свет погас.
- Что ж тут непонятного? Все как полагается.
- Ты его тоже не осуждай. - Он посмотрел мне в глаза твердо, хоть и
покраснел. - А я - как мог его отпустить? Что, если б он решился? И его бы
там захлестнуло в плотике. Тут грех обоюдный, шеф. Еще неизвестно, кто кому
должен прощать.
Я засмеялся.
- Что вы ребята, бросьте. Какой грех? Все глупостей наделали, ваша не
самая большая.
- Хорошо, если ты так думаешь.
- Уже одно, что вы в море с нами сходили...
- Да, для нас это многое значило. Ты не представляешь...
Я перебил его:
- В "Арктику" же вы придете? Ну вот там все и скажешь. Все послушают,
не я один... Да! - я вспомнил. - Лилю увидишь сегодня?
- Передать ей, чтоб пришла?
- Мне все равно. - Я даже удивился, как легко я это сказал. - Захочет -
придет. Но привет, конечно, передай. И еще - спасибо. Это уж как она поймет.
- Я пожал ему руку, а Димке просто помахал. - Встретимся в "Арктике"!
Совсем уж маленькой кучкой мы прошли через центральную проходную,
поднялись наверх, к вокзалу. Здесь, на площади, от нас последние уезжали в
Росту - "юноша", дрифтер и бондарь. Сонного таксишника растолкали,
приспособили к делу.
- Не поминай лихом, - сказал я бондарю. - Я знаю, ты в Баренцево не
идешь, так попрощаемся? Он руки моей не взял.
- Кто тебя еще поминать-то будет? Много чести, знаешь. - Тронул
таксишника. - Езжай, родной.
Дальше мы пошли с "дедом". Он совсем близко от нашей общаги жил. Вот
так мы с ним когда-то и познакомились: все разошлись, а мы вдвоем пошли
пробиваться чeрeз метель - и вдруг разговорились, и он меня к себе затащил
обедать. А за весь рейс не сказали друг с другом ни слова.
Я шел с "дедом" и он мне говорил:
- Беспокоит меня твое дальнейшее, Алексеич. Ты все же не бросай флот,
зачем тебе жизнь переламывать надвое. Мы, может, самое трудное уже пережили,
а теперь, глядишь, техники поднавалят, "океаны", и "тропики"*, условия
наладятся. А я-то - уж кончился, это точно. Кончился я в этом рейсе.
Тридцать лет около машины провел, а как посмотрел на парус - вдруг понял:
кончился.
* Новые типы судов.
- Что ты, "дед"! Мы еще поплаваем вместе. Ты же меня делу обещал
научить.
Он не отвечал, усмехался, а я вспомнил: "Приятно и легенду послушать".
У своего переулка он спросил, помявшись:
- Может, ко мне завалимся? Накормят нас, выпить поставят, и спать где
найдется. Чего тебе сразу - с парохода и в общагу?
Но я как вспомнил их комнатешку, диванчик, на который меня положат...
- А я не в общагу, - сказал я ему весело. - Есть еще куда завалиться.
- А! - Он улыбнулся мне. - Ну - в "Арктике"?
Мы пожали друг другу руки, и "дед" зашагал - тяжелый, в коротком своем
полушубке, в мохнатой шапке, в сапогах. Еще раз обернулся ко мне, точно
знал, что я жду этого, и помахал на прощанье. И я пошел один, сначала одной
щекой к ветру, пот
