Георгий Николаевич Владимов. Три минуты молчания
страница №7
...казал, как будто между прочим:- Николаич, радиограмму примите.
Кеп на него уставился грозно.
- От этого, что ли? От "Пегги"?
- Ага.
- А зачем принял?
- Случайно.
Кеп ее взял двумя пальцами, как лезвие.
- Детством занимаются. "Иван, селедки нет, собирай комсомольское
собрание". Хоть бы новенькое чего придумали.
Скомкал ее, кинул за борт, через окно.
- Больше мне таких не подавай. Делать тебе нечего.
- А я чего? - "Маркони" мне подмигнул. - Они на совет капитанов
настроились, знают волну.
- Врешь ты все. Сам на них настроился.
- Проверьте.
Кеп поглядел на часы. И правда, пять было, как раз совет капитанов. Он
ушел в радиорубку и там, слышно было, забубнил:
- Восемьсот пятнадцатый говорит. Здравствуйте, товарищи. Сегодня первая
выборка у нас. Взяли маловато, одиннадцать бочек. Глубина шестьдесят.
Сегодня думаю метнуть на восемьдесят. Есть у меня предположение...
Вышел мрачный, походил по рубке, снова пошел смотреть эхолот.
- Пишет все, пишет... Мелочь пузатую. Или планктон. Ладно, пойду к
себе. А ты позови, когда чего-нибудь дельное напишет. И следи, как
полагается, а то ты ему лекции читаешь...
Откуда он наш разговор слышал? Наверно, по трубе из своей каюты. Она
хоть и заткнута свистком, но услышать можно, если ухо пристроить.
- Ему не я читаю, - сказал третий. - Ему "дед" читает, в механики
зовет.
Кеп себя постучал пальцем по лбу, - мне видно было краем глаза.
- Чем бы дите ни тешилось...
Пошел было, потом опять вернулся, поскреб щеку.
- Между прочим, это мысль он подал, собрание тоже надо провести. Есть
кой-какие вопросы.
- Значит, не зря я вам радиограмму подал? - спросил "маркони".
Кеп рассердился:
- Делом займись, Линьков. Аппаратуру свою изучай, повышай квалификацию.
Тоже детством занимаешься.
Я потом спросил:
- Почему это он "деда" не любит?
- А кто кого любит? - спросил "маркони".
- Точней на курсе, - сказал третий. - Вправо ушел. Не ходи вправо.
Больше мы не говорили.
Потом я сменился и пошел глупыша проведать. Он уже всю селедку успел
сожрать, и поднагадил, конечно. Я ему все почистил, потом надергал из
шпигатов еще несколько селедин. Там они всегда застревают, никакой струей их
оттуда не вымыть.
Фомка поглядел на это богатство, одну заглотил сразу, а другие накрыл
крылом. Он уже меня совсем не боялся, не зарывался головой в перья, когда я
руку подносил. Но с крылом у него плохи были дела, я чуть задел случайно, и
он закричал, забился. И потом уже смотрел на меня сердито, только и ждал,
когда я уйду. Вся дружба наша полетела прахом...
11
Собрание мы в этот же день провели. Не комсомольское, правда, а
судовое. Рыбу все не могли найти, и кеп решил даром времени не терять.
Собираемся мы в салоне, - где же нам еще. Ну, летом в погожий день
можно и на палубе, а так - в салоне, это у нас самое большое помещение.
Почти все оно занято столом, с двумя лавками, на одном краю стоит
кинопроектор, а против него - простыня натянута вместо экрана. В камбузной
двери - окошко, оттуда кандей подает "юноше" миски и кружки, и в это же
окошко они смотрят фильмы.
Набились плотно, все пришли, кроме вахтенных. Кеп нам сделал доклад:
рейс у нас - сто пять суток, за это время мы пять раз должны подойти к базе,
сдать пять грузов, а шестой - повезем в порт. Всего план у нас - триста
тонн, за выполнение плана - премия двадцать процентов, за каждую тонну сверх
- по два процента премии... Каждую экспедицию мы это внимательно
выслушиваем.
- Ну, высказывайтесь, моряки, сколько берем перевыполнения?
Помолчали. Крепко помолчали. Потом Шурка высказался - он у
кинопроектора сидел и крутил ролик. С другой стороны ролик крутил Серега.
- Это как заловится, - сказал Шурка.
- Но обязательство-то взять - нужно.
Опять помолчали. Васька Буров попросил слова и брякнул, как в воду
кинулся:
- Триста одну тонну! Кеп усмехнулся.
- Всего-то одну? Ну, Буров, ты даешь стране рыбы!
- Да хоть четыреста, разве жалко. Только не заловится. Жора-штурман,
которого мы секретарем выбрали, разрешил наши сомнения:
- Об чем спор? В прошлый раз на триста двадцать взяли обязательство, а
вьшовили триста пять. И - что? Такие же сидим, не похудели.
Так и проголосовали - за триста пять. Кеп не стал спорить, записали это
в протокол.
Только прошу заметить, - кеп сказал. - Если мы как сегодня будем брать,
этак мы в пролове окажемся, как пить.
Дрифтер только того и ждал.
- А это уж не от нас зависит. Мы со своей стороны - все приложим. Но
кто ее ищет? Штурмана. А они должны искать по всей современной науке, чтоб
зря не метали бы, как вчера.
Третий заерзал на лавке, шрам у него побелел.
- Сколько нашел, столько и застолбил. Значит, не было косяка побольше.
Дрифтер на него не глядел.
- Вопрос у меня в связи с этим.
- Давай свой вопрос, - кеп сказал.
Лицо у дрифтера засияло, залоснилось.
- Вот у нас некоторые штурмана без дипломов ходят. Могу я им доверять,
когда они на мостике? И жизнь свою доверять, и рыбу.
- Кого имеешь в виду?
- А пусть он сам выступит, собрание послушает. Все поглядели на
третьего. Он встал, весь красный.
- Кто тебе сказал, пошехонец, что у меня диплома нет? Могу показать.
- Мне чужого не надо, я на твой хочу поглядеть.
- Черпаков, - кеп сказал, - что у тебя с дипломом?
- Да, - сказал дрифтер, - объясни собранию.
- Есть у меня диплом. Только справки нет об экзаменах.
- Где же ты ее потерял? - спросил дрифтер.
- Не потерял, а в порту оставил.
Дрифтер взревел:
- Попрошу в протокольчик! Справки при себе не оказалось.
- Не гоношись, у меня только два экзамена не сдано.
- Попрошу в протокольчик! Два экзамена не сдано. Как же тебе его
выписали, если не сдано?
- Ну, выписали. Обещал попозже сдать. В рейс надо было идти, вот и
выписали.
- Сколько ж поставил? Литр? Или полтора?
- Не твое дело, пошехонец.
- Черпаков, - кеп сказал. - Чтоб ты мне оба экзамена сдал срочно. Какие
у тебя не сданы?
- Сочинение по литературе. И морская практика. В порт придем - тут же
сдам.
Дрифтер опять вылез:
- Нет, не в порт. До порта я еще с тобой плавать должен, жизнь свою
доверять. А экзамены ты можешь на базе сдать, там преподаватели имеются.
- Нужно ж еще подготовиться.
- Вот и готовься, Вахточку отстоял - и готовься. А нечего ухо давить и
фильмы смотреть. Откажись от кое-каких соблазнов, а сдай, всей команде на
радость.
Кеп сказал:
- Придется, Черпаков. Какой первый сдашь?
- Какой потрудней. Сочинение.
Дрифтер взревел:
- Попрошу в протокольчик! На первой базе он сочинение сдает, а на
второй - практику.
Занесли и это. Третий сел как побитый, сказал дрифтеру:
- Добился, пошехонец.
- А я не для себя стараюсь. Для всей команды.
- Добро, - сказал кеп. - Какой там следующий? Быт на судне? Вот с
бытом... Прямо скажем, хреново у нас с этим бытом... Сегодня в салон вхожу -
Чмырев какую-то историю рассказывает Бурову и матерком ее перекладывает, как
извозчик дореволюционный. Салон у нас все-таки, портреты висят, а не
сапожная мастерская.
- А что? - спросил Шурка. - С выражением!
- Так вот - без этих выражений. А то мы без женщин плаваем, так сами
себя уже не контролируем. Вношу лично предложение - отказаться от
нецензурных слов.
Опять помолчали крепко.
- Николаич, - сказал дрифтер. - Вы ж сами иногда... на мостике.
- И меня за руку хватайте. И потом - на мостике, не в салоне же.
- Есть предложение, - Васька Буров руку поднял. - Записать в протокол:
для оздоровления быта - не ругаться в нерабочее время.
- Почему это только "в нерабочее"?
- Так все равно не выйдет, Николаич. Зачем же зря обязательство брать?
Кеп махнул рукой.
- В протокол этого записывать не будем. В протокол запишем - совсем
отказаться. Но языки все же попридержим.
Проголосовали за это.
- Теперь насчет стенгазетки, - сказал Жора. - Хоть пару раз, а надо бы
выпустить.
Серега сказал мрачно, не переставая ролик крутить:
- Это салагам поручить. Они у нас хорошо грамотные.
- А что? - сказал кеп. - Это разумно. Только не салаги они, а молодые
матросы. Как они, согласны?
- Сляпаем, - сказал Димка. - Алик у нас лозунги хорошо пишет.
- Вот, шапочку покрасивей. Только название надо хорошее придумать,
звучное.
- Есть, - сказал Шурка. - "За улов!"
Кеп поморщился.
- А пооригинальней чего-нибудь - нельзя? "За улов!", "За рыбу!". А
что-нибудь этакое?..
- "За улов!" - Шурка настаивал. - За ради чего мы тогда в море ходим?
Проголосовали - "За улов!". На том и разошлись мирно.
12
- Штормит, мальчики, - старпом нас обрадовал утром. - А выбирать -
надо.
Насчет "штормит" это мы и в кубрике слышали, полночи нас в койках
валяло с боку на бок, а вот выбирать ли - они там, наверное, долго с кепом
совещались, что-то не будили нас до света, как обычно.
Салаги мои поинтересовались - сколько же баллов. Семь с половиной
оказалось. Считайте - все восемь.
- А мне, когда я оформлялся, - вспомнил Алик с улыбкой, - даже какое-то
обязательство давали подписывать - после шести не выходить на палубу. Просто
запрещается.
- Точно, - Дима подтвердил. - К чему, спрашивается, такие строгости?
Все помалкивали да одевались. Что им ответишь? Перед каждым рейсом мы
эти обязательства подписываем, а и в девять, бывает, работаем. Кандею не
варить можно после шести, только сухим пайком выдавать, а варит. Да и никто
их, эти бумажки, не вспоминает в море, иначе и плана не наберешь. Рыба-то их
не подписывает, а знай себе ловится в шторм, и еще как. И подумать, тоже она
права: этак у нас не работа будет, а малина. А надо - чтоб каторга.
Горизонт сплошь затянуло струями, как кисеей, другие суда едва-едва
различались, да и наш наполовину за водяной завесой. Я выглянул из трюма -
стоят зеленые солдатики по местам, как приговоренные, плечи согнули, только
роканы блестят. Под зюйдвесткой не каждого и узнаешь, все одинаковые, и у
всех на лицах - жить не хочется.
У меня в этот раз работа была полегче, сети шли тяжелые и трясли их
подолгу, вожак шел медленно. Я и Ваську Бурова вспомнил: "Тебе там теплее
всех в трюме." Разве что из люка попадало за шиворот. Но уже на четвертой
сетке дрифтер ко мне заглянул:
- Вылазь, Сеня, помоги на тряске.
Это справедливо - когда работаешь на палубе, нет хуже видеть, как
кто-то сидит и перекуривает. Хоть он свое дело сделал, - звереешь от одного
его вида. А тем более тут еще на подвахту вышли - "маркони", старпом и
механики. Не много от них помощи - сгребают рыбу гребком, которую мы же им
сапогами отшвыриваем, подают не спеша сачками на рыбодел, а на тряску никто
из них не становится. А самое трудное - тряска.
Я встал у сетевыборки - сеть шла из моря широкой полосой, вся в рыбе,
вся серебряная, вся шевелилась. Серега и дрифтеров помощник с двух сторон
цепляли ее под храпцы барабанов - за подбору, которой она окантована, а
посередине тащило ее рифленым ролом, и сеть переваливалась через рол,
рыбьими головами к небу, прямо к нам в руки.
Берешь сеть за подбору или за край, где свободно от рыбы, обеими
горстями и - вверх, выше головы, все тело напрягается, ноет от ее тяжести, а
ветер несет в лицо чешую и слизь, и в глазах щиплет: потом - вниз, рывком -
и рыба плюхается тебе под ноги, рвешь ей жабры, головы, брызжет на тебя ее
кровь. Всю ее сразу не вытрясти, но это уже не твоя забота, твоих только два
рывка, а третьего не успеваешь сделать, пропускаешь с полметра и снова
берешь обеими горстями, - и вверх ее, и - рывком вниз. Сначала только плечи
перестаешь чувствовать, и спина горит, как сожженная, и ты даже воде рад,
что льется за шиворот. Потом начинают руки отниматься. А рыбы уже по колено,
не успевают ее отгрести, и как успеешь - мотает ее с волной от фальшборта до
трюмного комингса, и нас мотает с нею, ударяет об сетевыборку, друг об
друга, и ногу не отставишь, стоишь, как в трясине. А если еще икра -
скользишь по ней, как по мылу, а держаться не за что, только за сеть.
Мы все уже до бровей - в чешуе, роканы - не зеленые, а
серовато-розовые, сапожища посеребрились и окровавились. И самое
удивительное - мы в такие минуты еще покуривать успеваем в рукав, по одной,
по две затяжки, потом "беломорину" кидаешь в варежку и так передаешь
другому, иначе ее залепит, - и потравить успеваем, кто о чем. Вон я слышу -
Васька Буров сказку рассказывает: "Жил на свете принц распрекрасный, и любил
он одну красивую бичиху..." Боцман какой-то анекдот загибает, который я вам
тут не перескажу, дрифтеров помощник Геша долго в соль вникает и ржет, когда
уже все оторжались, и все уже над ним ржут.
Потом меня оттолкнули - дальше, на подтряску. Это кажется просто раем,
такая работа, после тряски, - сеть идет уже легкая, пять-шесть селедок
невытрясенных на метр, и кое-где еще головы оторванные застряли, это чепуха
вытрясти, можно и рукой выбрать, времени хватает. Потом она идет на
подстрельник, переливается и ложится складками на левом борту. Там ее трое
койлают - один посередине, себе под ноги, двое по краям, за подборы. Но это
уже просто отдых, а не работа, и тем, кто поводцы отвязывает и крепит их на
вантине, тоже отдых - можно и посидеть на сетях, пока следующую подтягивают.
Туда посылают, когда дойдешь на тряске. Всех, кроме вожакового. Ему - опять
в трюм.
До обеда мы только двадцать сеток выбрали. А их девяносто шесть. Или
девяносто восемь. Никогда нечетного числа не бывает. Не знаю, почему.
Говорят, "рыба чет любит, а от нечета убегает". Суеверие какое-то. Много у
нас суеверий. И сотню она не любит, нужно сто две тогда, сто четыре.
А уже все забито бочками. Сколько же мы возьмем сегодня - триста,
четыреста? Мы уже и счет потеряли, только, знай, трясли до одурения, все уже
мокрые под роканами, - пока нам кандей не прокричал с камбуза:
- Команде обедать!
Еще минут пять мы трясли, сгребали, откатывали бочки, - пока это до нас
дошло.
- Полундра, ребята, - дрифтер нас остановил, - рокана не снимать.
Обедать в смену будем, в корме. А то и до ночи не разгребемся.
Да, уж если до подвахты дошло - не разгребемся. Четверо пошли обедать,
а мы еще остались - солить, запечатывать бочки, в трюм их укладывать. Ни рук
мы уже не чувствовали, ни ног, и злы были на весь белый свет, до того злы,
что уже и молчали. Раз мне только бондарь сказал, когда я ему бочкой на
сапог наехал:
- Когда ты уже умрешь?
Спросил равнодушно, как будто и без злости. Только я ведь знаю - когда
так спрашивают, тут самое страшное и случается.
- На второй день, - говорю, - после твоих похорон.
Тем лишь его и успокоил.
Потом эти четверо вернулись и нас сменили. Мы не утерлись даже, не
вымыли ни рук, ни сапог, полезли по бочкам в корму. Сели на кнехты - Ванька
Обод, салаги и я. Здесь не каплет, не брызжет, только сиди покрепче, чтоб не
свалиться. Кандей нам вынес борща в мисках, и мы их поставили себе на
колени, и ели молча, глядя на море.
В волнах носилась касатка, переливалась серым брюхом под самой кормой,
шумно выдыхала из черного своего дыхала. Кандей ей кинул буханку черного -
улестить, чтоб к нашей селедке не подбиралась. А то, не дай Бог, еще
запутается, она ведь, пока не освободится все сети может изодрать.
Мы глядели на нее и как-то отходили сами. Кандей нам в те же миски
насыпал каши с солониной, принес по кружке компота. И все, нужно снова на
палубу.
Салаги хотели было перекурить, Алик сказал:
- Передохнем хоть.
- У мамы отдохнешь,- Ванька ему ответил.
- Какая же работа без перекура? Это ж святое дело.
- Есть такая работа, - я ему сказал. - Это наша, рыбацкая работа. И в
ней ничего святого нет. Запомни это, салага. Чем скорей ты это усвоишь, тем
легче жить.
Димка сказал:
- Пошли, Алик, пошли. Есть все-таки святое. Это слова нашего дорогого
шефа.
Этот как будто понял. Можно, конечно, и выгадать время. Но только потом
в сто раз труднее будет, из темпа выбьешься. Лучше уж сразу себя загнать до
полусмерти, а потом повалиться в койку, чем разбивать себя перекурами.
Рыбу уже всю сгребли и палубу расчистили, ждали только нас.
- Давай по местам, - дрифтер сказал. - Начнем по новой вирать.
А когда он сам успел пообедать, никто не заметил.
После обеда Жора-штурман сменился, на вахту вышел третий. И тут у них с
дрифтером начался раздрай.
С акул началось. Пришли к нам, родименькие, штук пять или шесть.
Почуяли, что тут рыбы навалом. А они ее не просто из сетей выжирают, а
вместе с делью - огромными кусками, потом не залатаешь. Сельдевая акула
длиной чуть побольше метра, но прожорливые же они, никакого сладу с ними
нет.
Третий вышел на мостик и стал в них сажать из ракетницы. Одной прямо в
пасть шарахнул - видно было, как вспыхнуло между зубами. А та хоть бы глазом
моргнула - погрузилась и снова вынырнула. Живая и здоровая.
Так вот, он, значит, стрелял акул без всякого толку, а дрифтер смотрел
на это дело и накалялся. Потом спросил:
- Стрелять будем или подработаем?
А подработать, и правда, не мешало - растянуть порядок, потому что
волна и ветер его складывают, это еще похуже, чем акулы, будешь потом век
расцеплять, распутывать.
Но третий чего-то заупрямился.
- Кто вахтенный штурман? Я или ты?
- Я говорю - подработать надо назад.
- А я считаю - не в свою компетенцию суешься.
Дрифтер вышел на середину, против рубки.
- Тебя по-хорошему просят - подработай!
Но орал он уже не по-хорошему, пасть разинул, как у той же самой акулы;
я думал - тот ему как раз туда ракетой пальнет.
- А я тебе по-хорошему отвечаю - мелко плаваешь, понял?
- Ты будешь работать или нет? - Дрифтер совсем уже бешено орал. -
Сейчас всю команду распускаю к Евгении Марковне!
- Ты на кого орешь, пошехонец? Ты с кем это при команде так
разговариваешь? Ты со штурманом разговариваешь!
- А я штурмана не вижу. Я лодыря вижу. Один шрам тебе сделали - гляди,
другой щас сделаю для равновесия.
- Ну, ты у меня запоешь!
- А я и пою!
- Ты при капитане запоешь!
- И при капитане запою!
Мы стояли, работу бросив, смотрели, как они лаются на ветру. Брызги их
обдавали, мотало штормом, но дело еще только разгоралось. А нам, палубным,
передышка. Ну, и развлечение как-никак. Мы тем временем закурили, из каждого
рукава дымок поплыл.
И так бы они еще долго обменивались, но тут кеп вышел в рубку. И оба
враз замолчали, тишь и гладь на пароходе. Дрифтер пошел к своему шпилю, а
третий, конечно, подрабатывать начал. И мы разошлись по местам.
Дрифтер сказал хрипло:
- Поуродуемся, ребята, до чаю. Рыбы на борту, что грязи.
И чай пили тоже по сменам, на кнехте, и выбирали потом до ужина, а она
все шла и шла, сетка за сеткой, сплошная серебристая шуба. Темень наступила,
и врубили прожектора, и все не кончалась она, треклятая, не кончалась...
А кончилась - как-то вдруг, никто и не ждал. Вожак кончился, последняя
сетка, бочка последняя ушла в трюм.
Сколько ночи прошло, когда задраивали трюма, не знаю. Я заклинивал
брезент и попал себе ручником по пальцам, а боли не услышал как будто и боль
во мне вся кончилась.
Потом еще помню, когда шел в кап, меня прихватило волной, и я встал на
одну ногу, взялся за дверную задрайку и выливал воду из сапога. Ведро,
наверно, вылил. Потом из другого. А первый у меня подхватило волной, и я за
ним бежал босиком. Догнал и швырнул оба сапога в кап. Уже не думал, что в
кого-нибудь попаду.
В кубрике спали уже, только роканы скинули на пол, и я тоже свой
скинул, в телогрейке полез в койку. Но увидел -Димка мучается с Аликом,
стаскивает с него, спящего, буксы и сапоги. Я слез помогать Димке, но уж не
помню, стащили мы эти буксы или нет.
...А через час подняли нас - на выметку.
Так она шла четыре дня, подлая рыба, - по триста пятьдесят, по
четыреста бочек за дрейф. И каждый день штормило, и валяло нас в койках, и
снилось плохое. А потом сразу кончилось - не пустыря дернули, но и не
заловилась она, как в эти четыре дня. Эхолот ее нащупывал, большие под килем
проходили сигары, но в сети как-то не шла.
Часам к двум я скойлал последнюю бухту и вылез. Палуба была вся мокрая,
серая и вдруг зажелтела от солнца. Облака плыли перистые, к ветру, к
перемене погоды, и волна шла себе мелким бесом, сине-зеленая, с белыми
барашками. Это еще можно пережить.
И вожак тоже можно пережить. Не то что привык я к нему, нельзя к нему
привыкнуть, а просто разобрался - когда нужно "шевелить ушами", а когда и
поберечься, что он тебя рванет со шпиля, когда попридержать, услышать
вовремя, что сетку подводят, а когда можно и на палубу вылезти, покурить у
всех на виду, и никто слова не скажет.
- Ну, как, Сень? - спросил дрифтер. - Освоил вожачка?
- Помаленьку.
- Вот, как скойлаешь его от промысла до порта, тогда и домой пойдем.
И правда, я посчитал - как раз за рейс и выберу эти две тысячи миль.
Я сплюнул и пошел к бочкам. Все же разнообразие...
13
В этот же день к нам почта пришла и картины. Один СРТ доставил,
"Медуза", из нашего же отряда. Позже нас он на неделю вышел на промысел.
Бондарь приготовил пустую бочку, Серега достал багор с полатей. Как-то
уж вышло, что он и за киномеханика, и вот если надо, с багром - то почту
тащить, то чей-то кухтыль потерянный подобрать - в "Комсомольскую
копилочку".
"Медуза" встала от нас метрах в пятнадцати, и кепы начали переговоры:
- Как самочувствие? - это с "Медузы".
- Спасибо, и вам такого же. - Это наш. - Имеем две про шпионов и эту...
как ее...
Дрифтер сложил ладони рупором:
- "Берегись автомобиля"!
Там пошло совещание. Потом с "Медузы" ответили:
- Товар берем.
- А вы что имеете?
- Одну про шпионов, но две серьи. И заграничную, про карнавал. С
песнями.
Кеп поглядел на нас. Я ее как будто видел в порту.
- Ничего, веселенькая.
Кеп опять приложился к мегафону.
- Махнемся!
Они запечатали бочку и кинули за борт, а сами отошли. Мы подошли,
подцепили багром, бросили свою. А пока вот так маневрировали, каждый во что
горазд перекрикивался с парохода на пароход: кто про какого-то Женьку
Сидорова, которого что-то давно не встречали на морях, и в "Арктику" он не
заявляется; кто про Верочку, общую знакомую, которой вдруг счастье подвалило
- физика себе оторвала с ледокола "Ленин", скоро свадьба, поди; кто по делу
-помногу ль на сетку берем и не собираемся ли менять промысел...
Серега из бочки вытаскивал коробки с фильмами, газеты за прошлую
неделю. И тощенькую пачку писем - еще не расписались там, на берегу.
Бондарь, около меня, говорил Сереге:
- Хороший пароход, я на нем ходил.
- Кеп ничего там?
- Такой же.
- А дрифтер?
- То ж самое.
- А боцман?
- Разницы нету.
Я взглянул - и правда: пароход - ну в точности наш, мы в нем
отражались, как в зеркале. Такой же стоял на крыле кеп - в шапке и
телогрейке, такой же дрифтер горластый, боцман - с бородкой по-северному,
бичи - в зеленом, как лягушки. Такой же я сам там стоял, держался за стойку
кухтыльника, высматривал знакомых. Вот, значит, какие мы со стороны...
Кто-то меня толкнул под локоть. Бондарь. Глаза - как будто драться со
мной хотел. А на самом деле - письма мне протягивал.
- Держи, нерусский.
А я ни от кого писем не ждал. Мать еще не знала, на каком я ушел. Но
тут и от нее было, переслали из общаги.
- Почему же это я нерусский?
- Чучмек* ты какой-то. И одеваешься не по-русски.
*Инородец (презрительно).
Вот, значит, что мы не поделили. Курточка виновата.
- Надо, - говорит, - сапоги носить, пинжак. А так тебя только шалавы
будут любить, Лилички всякие.
Ага, он уже и посмотрел от кого. Второе было - от Лили. Третье от
какого-то кореша, фамилии я не вспомнил.
"Медуза" дала три гудка, мы ей ответили - и разошлись. Она - дальше, к
Оркнейским островам, ей еще больше суток было ходу. А мы - на поиск.
Я ушел на полубак, сел там на свою бухту. Первым хотелось мне от Лили
прочесть, но я его отложил. А распечатал - от матери.
"Сенечка золотой мой, что же ты не приехал под Новый год, как обещал?
Мы со Светой так тебя ждали, наготовили всего, а ты не приехал. С тех пор
как я министру писала, чтоб тебе на год службу скостили как единственному
кормильцу, вон сколько прошло, а ты все равно на море остался, и к нам
заезжал всего два раза, и то все проездом, проездом. Ну, приезжай хоть в эту
весну да побудь подольше.
Света большая стала, невеста уже, и парни ее провожают из школы. Тебя
каждый день вспоминает, забыл, говорит, нас Сенечка. И пишешь ты нам редко и
все невпопад: сначала я за декабрь от тебя получила, а после уж за ноябрь.
Огорчаешь ты своего очкарика. В рождество я на отцову могилу сходила,
поплакала и стежку протоптала. Пирамидка, что ему от депо поставили, вся
ржой пошла с-под болтов, весной отчищу. Золотой мой, купили еще дров на 20
рублей и, наверно, будут стеллажи под книги, ты ж читать любишь, так напиши,
как их оставить просто тесовые, не морить и не крыть лаком, может, это будет
пообстрактней?*
* Так в тексте.
Встретила я днями Люсю. Она все незамужем и такая ж красивая, тебя
помнит, приветы передает. И Тамара тебя помнит, хотя она с животом ходит, не
знаю от кого, тоже незамужем. Она напротив нас раньше жила, вы в школу
вместе ходили.
В Дворце культуры артисты выступали из Москвы, ой какие талантливые,
очень красиво все преподнесли, я так восхищалась. Сидела я на 40 ряду, и все
было слышно и видно.
Золотой мой, беспокоит меня, что ты деньгам счету не знаешь, а ведь
получаешь хорошо. Я как посмотрела на тебя в последний приезд, неужели
больше себе ничего не купил, только костюм и пальто зимнее. Ты бы мне все
присылал, я лишнего на себя не потрачу. Золотой мой, напиши, как живешь, как
нервы и настроение. Очень хочу, чтоб ты был спокоен, не нервничал и был
здоров, только этого хочу.
Твоя мама Алевтина Шалай.
Сама я здорова вроде ничего, иногда душит горло, но потом проходит.
А. Ш."
Хорошо такие письма в море читать. Тут я себе сто клятв даю, что на все
лето заверну в Орел. И самому не верится, что когда вернемся, совсем другие
будут планы.
Как же все получилось? Сошел я с крейсера - на год раньше других - и
дал себе зарок, что больше я в море и пассажиром не выйду. А вышел - через
неделю, на траулере. Надо же было, чтоб я на вокзале объявление прочел -
тюлькиной конторы. Большой набор тогда шел, и деньги предвиделись немалые. А
с чем мне было домой возвращаться - с десяткой в кармане? Вот я и решил одну
экспедицию сплавать. И - не обманулся, пришел с такими деньгами, каких до
этого и в руках не держал. И в поезде, возле Апатитов, чистенько их у меня
увели. Со всеми шмотками, с чемоданом. Хорошие мне соседи попались в
вагоне-ресторане, и имел я дурость их в свое купе пригласить: зачем же им на
жесткой плацкарте валяться, когда у меня свободно? Один, помню, пел неплохо,
другой - на гитаре; в общем, дай Бог попутчики... Хорошо - в том же вагоне
свои ехали, скинулись мне на обратный путь. Ну, и "деда" я уже встретил,
он-то меня и выручил, я хоть в Ялту на три недели смотался, отогрелся после
Атлантики. Вот так и пришлось во второй раз идти. Но уж, думал, только раз
еще, больше меня туда не заманишь...
А Люсю эту я помнил. Не такая уж она красивая, но я с ней первой
целовался, и кажется - любовь была; хотя, когда я из школы ушел, мы все реже
и реже встречались. И все же она провожать пришла, когда меня призвали,
ждать обещала - четыре года. А вот, оказывается, и до сих пор ждет. А может,
и не ждет, просто судьба не сложилась.
И Тамару я помнил, только мы не вместе в школу ходили, а - по разным
сторонам улицы, как незнакомые. А потом она ко мне в депо пришла и сказала:
"Теперь ты для Люськи ничто, понял. А для меня - все". Может быть, и здесь
любовь была, она тоже на вокзал примчалась провожать, хотя я не звал ее, и
смотрела издали, как я Люсю целую, - такими злыми глазами, в упор.
Все это - детство, к нему уже не вернуться. Я стал читать от Лили:
"Милый Сеня!
Пишу на этот раз коротко. Не обижайся, что я не пришла. Я, должно быть,
нарушила одну очень важную традицию, не помахала платочком с пирса, и по
этому поводу усиленно угрызаюсь совестью. Но ты меня простишь, я знаю. Тем
более что есть надежда увидеться очень скоро. И притом - в море. Вижу твои
удивленные глаза. Правда, правда. Потому, что есть такой решительный
мужчина, товарищ Граков, начальник отдела добычи, который очень-очень ратует
за сближение науки с производством. Говорит, что мы ни черта не стоим, пока
не увидим воочию, как она ловится - та самая селедочка, которая так хороша с
луком и подсолнечным маслом. Это, правда, уже не он говорит, это я порю
отсебятину, вкладываю свои слова в уста высокого начальства. А он решил
взять с собою нескольких молодых специалистов. Представляешь, не на
"Персее", а на самой настоящей плавбазе. Там мы проживем недели две и,
конечно, сблизимся с производством на все сто и пять процентов. Не знаю еще,
на какой именно плавбазе, но там же все это рядом, так что ты сможешь меня
разыскать. Если, конечно, захочешь. Послезавтра отходим, а у меня еще ничего
не готово. Надо написать уйму всяких писем и как минимум сделать прическу.
Посему закругляюсь. Крепко жму твою мужественную руку, добывающую для страны
неисчислимые рыбные богатства. До встречи в море!
Лиля .
Число она не проставила, но я так прикинул: "Медуза" шлепала семь
суток, а база-то шла быстрее, уже она там. Только какая база? Их на промысле
бывает и по две, вопрос еще, к какой мы подойдем? "Там же все это рядом...
Если захочешь".
Ладно, я его отложил, сунул под рокан, в телогрейку. Стал читать
третье:
"Добрый день, веселый час, пишу письмо и жду от вас!
Сеня, а мы про тебя вспомнили.
Не знаю, где ты сейчас, где тебя море качает. Может, Северное качает,
может Норвежское, может Баренцево. Но на Жорж-Банке тебя нету, Сеня. А мы
как раз там. То есть не там, а тут. Хека серебристого берем и камбалу.
Поэтому пишу тебе на общагу, чтоб переслали где ты кантуешься.
Сеня, слух такой долетел до наших берегов, что на Черном море, в Сочи,
влажность большая, а это вредно, как врачи установили, и за эту вредность
решили платить морякам вроде нашей полярки. Говорят, что совсем разницы нету
в оплате, так лучше же в Сочи ловить, чем на Жорж-Банке. Влажность мы
как-нибудь переборем! Хоть она и вредная.
Сеня, вот я к тебе и обращаюсь. Ты же у нас землепроходец. Ты же все
разведаешь, как и что. И мне напишешь. Обязательно? Ты же не подведешь,
Сеня, я на тебя вмертвую полагаюсь...
Сеня, а помнишь, как мы с тобой в "Арктике" гуляли и немножко посуды
побили, когда у нас арктические девчат наших захотели отбить. Хорошо мы им
врезали, Сеня. А потом ты меня под носом у милиции провел и в общагу
притащил на себе. Есть что вспомнить, Сеня! И в память об этом я тебе
посылаю фотографию меня и товарищей по экипажу. Остаюсь кореш твой
задушевный.
Толик".
Что-то никак я не мог этого Толика вспомнить. Вообще-то у меня их
четыре было, и с каждым у нас что-нибудь такое примерно случалось. На
фотографии, на обороте, так было написано:
"Если встретиться нам не придется,
если так уж сурова судьба,
пусть на память тебе остается
неподвижная личность моя".
А пониже: "Сеня, узнаешь меня? Я на этом фото третий".
А какой третий - справа или слева? Там их шестеро было "неподвижных
личностей", и все в роканах, под зюйдвестками. Кто-то их против солнца
снимал, да отпечатал - хуже нельзя; как сквозь мутную воду они на меня
смотрели.
Нет. Сколько я ни копался в памяти, но так я этого Толика и не
вспомнил.
14
Лилино письмо я в куртку переложил, в потайной карман. Потом стоял на
руле и все думал про него. Что оно там, в кубрике, вот меня скоро сменят, и
я его еще раз прочту. И может быть, вычитаю что-нибудь между строк, чего
сразу не заметил.
Третий мне что-то всю вахту втолковывал - впрочем, то же самое: у тебя,
Шалай, голова светлая, иди в мореходку, зачем тебе в кубрике с семью рылами
жить, купишь себе макен, надо быть резким человеком. Спрашивал - сколько
предметов должно быть в спасательной шлюпке. Это он к экзамену готовился, по
морской практике. Оказалось - девяносто шесть предметов. Едва я дождался,
пока сменили.
Но я не сразу еще пошел в кубрик, пересилил себя. Лучше я его после
ужина прочту, когда все попадают в ящики. Тогда я его за занавеской прочитаю
раз десять на сон грядущий. А пока слазил Фомку покормил, почистил ему
гнездышко.
В салоне за ужином я как чокнутый сидел, все думал про это письмо.
Потом услышал - смеются. Я не сразу и понял, что надо мною, пока бондарь не
сказал:
- Вожаковый-то на шалаве помешался, на Лиличке.
Я поднял голову - он чуть ухмылялся в усы. С интересом следил - что же
я теперь сделаю? И я почувствовал: сейчас это надо с ним решить. Встать,
перегнуться через стол и врезать. Пусть он еще хоть одно слово о ней скажет.
Шурка спросил:
- Поди, хороша Лиличка?
- Хороша ли, не знаю. Да только она у них одна на троих. У него да у
салаг. Та же самая Щетинина всем троим пишет.
Я поглядел на Алика и на Димку, они на меня. Но ни слова мы не сказали.
Я встал и ушел из салона.
Я не читал его в этот вечер за занавеской, на сон грядущий.
На другой день мы управились к полудню, и я пошел стояночный трос для
выметки потравить, чтоб потом в темноте с ним не чухаться.
- Не надо, - дрифтер меня остановил. - Метать сегодня не будем.
- Это почему?
- А груз набрали. Сейчас к базе пойдем.
Ну верно, я все забыл. Вчера же еще последние бочки запихивали.
- А к какой базе, не знаешь?
- Одна сейчас в Норвежском на промысле, "Федор".
- "Достоевский"?
- Ну! Сейчас кеп "добро" запрашивает.
Часам к пяти дали "добро", и мы зашлепали. Последняя рыба, тонны две,
так и осталась на палубе. Потом один СРТ из нашего отряда сжалился, покидал
нам в воду бочек двадцать. А мы ему за это два шланга подали - солярки
отлили и пресной воды.
Уже вечерело, когда мы все дела закончили. Те, кто оставались на
промысле, провожали нас гудками, и мы отвечали им. Хоть мы и не в порт
уходили, но все же прощание. Может быть, нас от плавбазы в Северное
завернут, к Шетландским и Оркнейским, а может быть, и на Джорджес-Банку. Это
как где заловится,
У нас еще оставалось пресной воды, и старпом объявил баню и постирушки.
Все-таки надо к плавбазе чистыми прийти, а у нас все пропотело, рыбой
пропиталось.
Нижнее я постирал, когда мылся, но это одно мучение, а не стирка, -
кабинка, как душегубка, и не знаешь, за что раньше хвататься - чтоб тебя
самого, голого, о ржавую переборку не било, или шайку бы не выплеснуло, с
постиранным. Так что я с верхним не стал мытариться - со штанами и
робой-малестинкой, а решил постирать старым морским способом. Штертом
обвязал рукав и штанину и кинул с борта. Когда судно хорошо идет, за ночь ни
пятнышка не остается. А мы полным шли, узлов по двенадцати, к базе всегда
спешат, почти так же, как в порт.
В это время они и подошли ко мне, Алик и Димка. Взялись за леер,
смотрели, как я кидаю робу в волну.
- Чудно, - Алик сказал. - И выстирывается?
- Завтра увидишь.
- Тогда уж лучше с кормы бросать?
- Лучше. Но можно и на винт намотать.
- Да, верно.
Я чувствовал - они о другом хотят спросить. Алик постоял и отошел, а
Димка все наблюдал - как моя роба волочится в струе и штерт похлестывает по
обшивке.
- Шеф, ты с ней давно знаком?
- С кем?
- Шеф, зачем делать вид, что не понимаешь.
- Ладно, не будем делать вид. Тебе - зачем знать?
- Слушай. - Он взял меня за локоть, я отодвинулся. - Ты не дичись,
пожалуйста. Дело в том, что я ее чуть не с детства знаю. Мы в школе вместе
учились.
Ну что ж, в общем-то правильно я догадался. Интересно только, из-за
кого она тогда не пришла - Алик у нее или Димка?
Он спросил:
- У тебя с ней что-нибудь было? Мне просто хочется знать - далеко ли у
вас зашло.
Я пожал плечами. Вот уж о чем не хотелось бы.
- Не было, - сказал Димка. - И скажи спасибо. И ничего не будет.
- Так ты уверен?
- Шеф, речь же идет не об переспать. С таким парнем ей это даже будет
интересно. Ты не подумай, что здесь мужицкая солидарность, я к ней такие же
чувства питаю, как и к тебе. Но я знаю - роман у вас все равно не склеится,
только для нее это пройдет бесследно, а для тебя - нет. Я на тебя посмотрел
в салоне, и понял, что нет.
- Чья она? Твоя или его?
- Ничья, шеф. Отношения чисто товарищеские. Такая застарелая платоника,
что уже неинтересно по-другому. Шеф... Ты извини, старик, что я тебя так
зову. Ну, привязалось. И тут ничего нет плохого.
- Да хоть горшком.
- Так вот, шеф. Мне жаль тебя огорчать. Ты славный парень. И мне не
хочется твоего разочарования.
- Она, ты хочешь сказать, стерва?
Он засмеялся:
- О нет! Это было бы даже прелестно!
- Ну, может, она какая-нибудь...
- Шеф, она никакая!
Мне смешно стало.
- Ну, это я уж и не верю. Какая-нибудь да есть. Просто, ты ее не
знаешь.
- Почему я думаю, что я ее все-таки знаю, шеф. Потому, что сам такой
же. Понимаешь, мы, наверное, все серьезно больны. Я и о себе, и об Алике
говорю, и о чудных наших приятелях, которые остались в Питере, считаются нам
компанией. Все милые, порядочные люди. Не гадят в своем кругу. Не делают
карьеры один за счет другого. А это уже доблесть, шеф. Но на самом деле
положиться на них нельзя. Потому что - никакие. Наверное, когда людям долго
говорят одно, а потом - совсем другое, это не проходит безнаказанно. В конце
концов, рождается поколение, которое уже не знает, что такое хорошо и что
такое плохо.
- Что ж вам такого говорили?
- Ну, не нам, предкам нашим. Мы еще не так далеко от них ушли... Это же
все было - отрекись от отца с матерью, если их в чем-то там подозреваешь,
забудь про гнилые родственные чувства. Потом - сказали наоборот: нужно было
верить своему сердцу, а не верить - ложным наветам. Теперь как будто все
верно? А вот во время войны - мне отец рассказывал - висел на нашем доме
такой плакат: "Граждане, не верьте ложным слухам!" И никто не смеялся, а
ведь смехотура - как же их распознать, где ложные, а где нет? Ну, хорошо, а
если наветы были - не ложные? Действительно предкам чего-то там не
нравилось. Тогда отречься -можно? Тогда разоблачить их - это доблесть?
Скажешь, эта ситуация вроде бы миновала. А не слышал ты, что не нужно нам
"ложного чувства товарищества", а нужно перед всем коллективом выступить
против лучшего друга своего? Пожалуй, не совсем миновала? Вот так, шеф.
Сначала одно, потом совсем другое, потом опять - то же самое. И все, черт
меня дери, с пафосом! Где уж нам разобраться, кто там прав был - отцы или
дедушки? Нам бы как-нибудь прожить без подлостей.
- Так все-таки - насчет Лили?
- Шеф, вот за что я тебя уважаю. Ты последователен. Дитя природы. Ты
все-таки хочешь знать - хорошая она или плохая. Слышал ты про такую
философскую систему - "данетизм"? Один мой приятель, Вадик Сосницкий,
считает себя ее основоположником. Он великий человек, Вадик. Может быть, не
меньше, чем Аристотель. Это такой философ был в древности, воспитатель Саши
Македонского, первого фашиста. Он же, по некоторым сведениям, выдумал
диалектику. Так вот, "данетизм" - это ее дальнейшее развитие, высший
расцвет, дальше уже развиваться некуда. Понимаешь, в русском языке есть
слово "да" и есть слово "нет". А вот слово "данет" катастрофически
отсутствует. Вадик Сосницкий считает, что его просто необходимо ввести, с
каждым десятилетием человечество будет все больше в нем нуждаться. Мы с ним
затевали такую игру: "Вадик, любишь ты свою Алку? " - "Данет". - "Хочешь на
ней жениться?" - "Данет". - "Хочешь, чтоб она ушла и не появлялась?" -
"Данет". Спросишь его, уже для смеха: "Но кирнуть с нами, в смысле - выпить,
- хочешь?" - И что думаешь - Вадик и тут себе верен: "Данет"!
- Делать вам больше не хрена!
- Теперь, шеф, я скажу тебе о Лиле. Насколько я понял, это ты ее
приглашал в "Арктику". Так вот, она весь вечер говорила об этом. Что она
должна, должна, должна пойти. Что ее мучит совесть, совесть, совесть. Нам с
Аликом это просто надоело, мы ее уже в шею гнали. А она - клялась и
продолжала с нами трепаться. Не знаю, как ты, а по мне - так лучше, если
тебя отшивают сразу и посылают подальше, чем вот такие вшивые угрызения.
Нравишься ты ей? Данет. Она такая же данетистка, как и Вадик Сосницкий. Ну,
вот, шеф. Если ты хоть что-нибудь понял - я счастлив. Озадачил я тебя
сильно?
- Ничего, переживем.
- Тогда я могу спокойно заснуть. Сном праведника. Чао! Он ушел. А я
залез повыше, на ростры, сел там под шлюпкой. Там было ветрено, и трансляция
ревела джазами над самым ухом, и сажа летела из трубы, но хоть можно было
одному побыть и кое о чем подумать. Одно я понял - не нужно мне читать ее
письма, ничего я там не найду между строк. А нужно встретиться и посмотреть
на нее - пристально, как я никогда, наверно, к ней не приглядывался.
Черные облака несло ветром в корму, и уходили назад корабельные огни -
топовые, ходовые, гакабортные и лампочки на вантах. Какой-то праздник был у
англичан, и все мачты оконтурились огнями.
Глава третья. Граков
1
Утром я первое что увидел - базу.
Я вышел поглядеть, как там моя роба, и сразу в глаза бросилось -
огромный серо-зеленый борт, белые надстройки, желтые мачты и стрелы. База от
нас стояла к весту, в четверти мили примерно, а за нею плавали в дымке
Фареры - белые скалы, как пирамиды, с лиловыми извилинами, с оранжевыми
вершинами, прямо сказочные. Подножья их не было видно, и так казалось - база
стоит, а они плывут в воздухе.
Перед нами еще штук восемь было траулеров, и все, конечно, друг друга
стерегли, чтоб никто не сунулся без очереди.
И тихо было вокруг, временами лишь вахтенный штурман с плавбазы
покрикивал в мегафон:
- Восемьсот двенадцатый, подходите к моему третьему причалу. Или там:
- Отходите, отдать шпринговый, отдать продольный!
Я вытянул свою робу, штаны, стал развешивать на подстрельнике. В рубке
опустилось стекло - там кеп стоял и старпом.
- Что там в кубрике? - кеп спросил. - Спят?
- Просыпаются.
- Пошевели. Сейчас нам причал дадут, надо бочки выставить.
Бочки - это чтоб крен выровнять перед швартовкой. А отчего крен бывает,
это вещь таинственная; на таких калошиках, как наш пароход, он всегда
отчего-нибудь да есть. Но я посчитал всю очередь - раньше чем через пару
часов причала нам не видать.
В рубке, слышно было, посвистели в переговорную трубку. Кеп подошел,
послушал.
- Чо? - спросил старпом.
- "Дед" напоминает. Чтоб левым бортом не швартовались. Носится со своей
заплатой.
- Это уж как дадут!
- Ладно, - сказал кеп. - Попросимся правым.
Бичи вылезали понемножку - на базу поглядеть. Там у каждого почти кореш
или зазноба. Много там женщин плавает - буфетчицы, медички, рыбообработчицы,
прачки. У меня там Нинка плавала. Да и утро было хорошее - как не вылезешь.
Тихое, штилевое, волна лоснилась как масляная, небо чистое, чуть видные
перышки неслись по ветру. Ненадолго, конечно, такая погода - колдунчик* на
бакштаге показывал норд-вест; ближе к полудню, пожалуй, зыбь разведет.
* Флюгер в виде конуса.
По случаю базы кандей Вася пирог сделал с кремом - в базовые дни
какая-то чувствуется торжественность, хотя, если честно говорить,
торжественного мало, а работы много - и самой хребтовой, суток на двое без
передышек, без сна. Поэтому чай пили молча, и даже за пирог кандея не
похвалили, хотя он все время у нас над душой стоял, напрашивался на
комплимент.
Потом услышали:
- Восемьсот пятнадцатый, ваш второй причал! Подходите!
Кеп попросил в мегафон:
- Нам бы правым, если возможно!
- А что вы такие косорылые?
- Такие уж!
Там подумали и ответили:
- Тогда к седьмому, убогие!
- Спасибо вам!
Непонятно было, за что он благодарит - за причал или за "убогих".
Машина заработала веселее, и боцман сунул голову в дверь, выкликнул
швартовных - по четыре на полубак и в корму. И тут уже было не до пирога,
уже в иллюминаторе показался борт плавбазы, высоченный, в полнеба. Он
придвигался и закрыл все небо, и мы пошли, не допив.
В корме я оказался с Ванькой Ободом и с салагами. Очистили кнехты - там
стояла кадушка с капустой и мешки с углем. Борт плавбазы проплывал над нами
- с ржавыми потеками, патрубками, в них что-то сипело, текли помои и старый
тузлук. Наконец вахтенный к нам подплыл - в синей телогрейке, в шапке с
торчащими ушами.
- На "Федоре"! - спросил Ванька. - Медицина на месте?
Вахтенный не расслышал, приставил варежку к уху.
- Глухари тут, - Ванька махнул рукой.
Но уже было не до разговоров, пошли команды - и с плавбазы, и с нашего
мостика, - и вахтенный нам подал конец.
Потом его снова пришлось отдать, плохо подошли, никак нос не
подваливал.
- Пошли чай допивать, - сказал Ванька.
Салаги удивились:
- Сейчас же опять зайдем.
- Щас же! Учи вас, учи. Когда зайдем, уж пить некогда будет.
Они все же остались у кнехта, а мы с Ванькой пошли в салон.
- На самом деле списываешься? - я спросил.
Он какой-то осовелый был, будто непроспавшийся.
- Что задумал, то сделаю, понял. Только симптом надо придумать. Симптом
должен быть. Погляди - ухо у меня хорошо дергается?
Ухо у него не дергалось, но двигалось. Ваньку это не устроило.
- Плохо мы психику знаем. Ладно, чего-нибудь потравлю. С ходу оно лучше
получается. У меня тогда глаз как-то идет.
- Я думал, ты все шутишь - насчет топорика.
- Хороши шутки! Я уже вот так дошел. - Ладонью провел по горлу. - Рыбу
только сдам. Святой морской закон.
Мы успели выпить по кружке чаю и по куску пирога съесть, пока нас опять
позвали. На этот раз как будто чисто подошли.
- На "Федоре"! - Ванька опять начал. - Врачиха у вас когда принимает?
- Зубная?
- Нервная!
Вахтенный себя похлопал варежкой по лбу.
- Тут чего-нибудь?
- Есть малость. Сплю плохо. Совсем даже не сплю. Грудь все время
сдавливает. Коленки дрожат. И воду все пью, никак не могу напиться. Вот уже
не хочется, а пью.
- Это у меня тоже бывает, - сказал вахтенный. - Только с водярой. Ну,
хошь - запишу тебя на прием.
- Будь ласков. Обод моя фамилия.
- Обод. Ладно. Только там не врачиха, а мужик. Он строгий.
- Володька, что ли?
-Ну!
- Какой же он строгий, когда он святой? Он-то мне запросто бюллетень
выпишет.
Вахтенный нам подал конец. Салаги все совались нам помочь, да только
мешали.
- Сгиньте! - Ванька им сказал. - Бойся тут за вас. Защемит кому-нибудь
хвост, а нам переживание. И так у нас полно переживаний.
Конец провисал, мы его потихоньку подтягивали.
- Почему святой? - я спросил. - Фамилия?
- Что ты! Фамилия у него, знаешь какая... Не знаю, какая. А это кличка.
Про него ж песенку сочинили. -Пропел дурным голосом, без мотива:
А было так - тогда на нашем судне
Служил Володька, лекарь судовой,
Он баб любил и в праздники, и в будни
И заработал прозвище - Святой.
Вахтенный посмеялся:
- А и правда, чокнутый. Есть малость.
- Как раз сколько нужно.
Мы закрепили конец и пошли с кормы.
С базы уже завели стрелу, под ней качалась сетка. Это еще не грузовой
строп, а для людей, хоть он такой же, из стального троса, только поновее - в
него руками цепляешься, так чтоб не пораниться жилкой.
А к сетке между тем уже понемногу очередь собиралась. Каждому, конечно,
найдется на базе дело. Радисту - фильмы поменять или аппаратуру сдать в
ремонт, рыбмастеру - следить, чтоб не обидели нас, когда рыбу считают,
дрифтеру - сети новые получить, механикам - какие-нибудь запчасти, кандею -
продукты, боцману - сдать чего-нибудь в утиль. Одним неграм палубным на базе
делать нечего, их в последний черед отпускают, когда выходит какая-нибудь
задержка. А она редко случается, вон сколько траулеров очереди ждут, и еще
новые подходят. Никогда не знаешь, попадешь ты на эту базу или нет.
Пятеро вцеплялись в сетку, продевали ноги в ячею. Старпом из рубки
кричал третьему:
- Ты там не задерживайся. Сдашь и сразу майнайсь, мне тоже охота.
- Смотря как сдам. Если на пятерку, тут же вернусь. А двоечку - еще
переживать буду.
- Договорились же!
- Ладно, не скули, я за тебя на промысле две вахты отстою.
- Что там на промысле!
- Не скули.
Сетка понеслась, взлетела над базовским бортом, там ее ухман*
перехватил. Третий еще выглянул.
* Ухман (от слова "ухать") - командует действиями крановщика, когда
тому не виден груз.
- Смотри, не шляпь, я тебе доверил. Со второй сеткой тоже пятеро
вознеслись. Потом ее снова спустили, и в нее только четверо вцепились. И тут
Васька Буров к ней кинулся.
- Куда? - Серега ему заорал. - Тебе там чего делать, сачок!
- Бичи, я ж артельный, мне в лавочку - яблоки получить, мандаринчики,
"беломору".
- Кандей получит!
Серега его догнал, но сетка пошла уже, он только за сапог Васькин
схватился.
- Артельный же я, за что ж я десятку лишнюю получаю?
- За то, чтоб на палубе веселей работал.
Сапог так и остался у Сереги в руках. Васька летел кверху и дрыгал
ногой, портянка у него размоталась. Потом он из-за планширя выглянул, стал
канючить:
- Бичи, ну отдайте же сапог! Я ногу застужу.
- Майнайсь книзу - получишь.
- Майнай...
