Георгий Николаевич Владимов. Три минуты молчания
страница №3
..., Макарычев, в отделение. Отдыхайте граждане!Макарычев на меня поглядел с высокого седла.
- Ну, арти-ист! - И прибавил газу.
9
Глаза у меня слезились от нашатыря, лицо горело, пальцы на правой
сочились сукровицей. Лейтенант мне какую-то ватку дал прикладывать, посадил
на лавку в дежурке, и они с Макарычевым уехали.
Я себе посиживал, а дежурный чего-то пописывал за барьером и на меня не
глядел. Я уже подумал, не уйти ли мне по-тихому, но тут зашел старшина в
тулупе, роста весьма внушительного, личико кирпичное, и прислонился к
косяку. Еще была дверь с решеткой, там какая-то баба стояла патлатая,
разглядывала меня сквозь прутья. Не знаю, чем она там провинилась, почему за
решетку села. А я - почему на лавке. Дежурному видней.
Он уже был в летах, до майора дослужился, облысел на этом деле. Но пока
еще "внутренним займом" пользовался, зачесывал с боков. Я поглядел-поглядел
и засмеялся. Тут он и бросил скрипеть перышком.
- Самому смешно? Сейчас расскажешь мне, я тоже посмеюсь.
- С удовольствием, - говорю. - Только дайте вспомнить.
- Это, пожалуйста, дадим. Время у тебя будет, суток пятнадцать. Не
возражаещь?
- Да что там... Ведь от этого ж не умирают.
- Как фамилия?
- Ох, - говорю. - А бесфамильного - вы меня не посадите?
- Ныркин, при нем документы были? Старшина перемнулся с ноги на ногу.
-Нету.
Все правильно, я их в общаге в пиджаке оставил.
- А что при нем было?
- Деньги. Сорок копеек.
- Чего-чего! - Я вскочил с лавки, пошел к барьеру. - Каких сорок, вы
что-о? У меня тысяча двести было новыми, с рейса остались.
Майор поглядел на меня и ручку закусил во рту.
- Правду говоришь?
- Ну поменьше, я куртку вот купил, в ресторане сидел, на такси тоже
потратился. Но тысячу ж я не мог посеять! Майор поглядел на старшину. Тот
лишь руками развел.
- Не знаю, как там тебя...
- Шалай.
- Так! Ну, вот и познакомились. Майор Запылаев. Так вот, Шалай. Мы же
твои деньги не заначили. Ты же это прекрасно сам знаешь.
Я пошел обратно к лавке. Когда же их у меня заначили? Все какие-то
обрывки... Аскольд, задом к двери, молотил в нее ногою, а Вовчик как сунул
палец в звонок, так и держал, пока Клавка не приоткрыла на цепочке. "Кого
еще черти?.." - "Отпирай, Клавдия, мы к тебе Сеню специально привезли. Жить
без тебя не может!" Она там стояла в халатике с красными и зелеными цветами,
смеялась. "И что я с вами, тремя идиотами, буду делать?" За ней -
трехручьевская, в бигудях, что-то ей шептала. "Ты там, Нечуева, не
агитируй!" - это Аскольд все орал. Потом он на диване сидел, тренькал на
гитаре: "Пришел другой, и я не виновата, что я любить и ждать тебя
устала..." И хохотал при этом. Вовчик свою Лидку обжимал, она его шлепала по
рукам и шипела: "Не щекочись, мне смеяться нельзя, не видишь - лицо кремом
намазано?.." А я сел на пол у батареи. Клавка мне поднесла стопку и чего-то
закусить, хотела со мной чокнуться. А я ее ноги увидел, красивые, с круглыми
коленками, и чокнулся об ее коленку. Я ее так любил, Клавку, никого в жизни
так не любил!.. Где-то я еще в кухне ее обнимал... Ну да, голову пошел
мочить... Куда-то я ее поехать со мной упрашивал, потому что бичи меня
ограбят, только она одна меня может спасти... "Ах ты, рыженький, я ведь не
железная, тоже голову могу потерять. А если мне твоя верная в глаза
кислотой?" Чего-то я еще ей бормотал несусветное. Потом она вырвалась,
запахнула халатик, ушла из кухни...
- Ты что, - спросил майор Запылаев, - совсем ничего не помнишь?
- Начисто.
- А с кем в ресторане сидел?
- С друзьями.
- На них не думаешь?
Я не ответил.
- И куда на такси ехали, запамятовал?
- К женщине.
- Что за женщина?
А в комнате я ее с Аскольдом застал, чуть не в обнимку. Ну, так мне
показалось. И я его с дивана швырнул на пол. А сам к ней подсел, стал ее
целовать - в шею, в грудь. Она не вырывалась, только хохотала и дула мне в
лицо. И вдруг меня пучеглазый стал душить. А Вовчик вроде бы разнимать
кинулся, но сам же первый и стукнул, В коридор они меня вытащили метелить.
Но там-то я вырвался и врезал обоим хорошо по разу, а в третий раз в стенку
попал, себе же на убыль. И уж они меня без помехи метелили. Аскольд держал,
а Вовчик примеривался и стукал. "Это ему еще мало. Это он еще не запомнит. А
вот так - запомнит. И вот так". Покамест Клавка не выскочила. "А ну,
прекратите, звери! Я вас сейчас всех налажу!" Но их наладишь, когда уж они
озверели. Открыли дверь и с лестницы меня - головой вниз...
Баба вдруг подала голос из-за решетки:
Ты вспомни получше, мальчонка. Милиция - она хорошая, она чужого не
берет.
- Сиди, сиди, Кутузова, - сказал ей старшина, - тебя не спрашивают.
- Есть, гражданин начальник. Мне мальчика жалко.
- Нам тоже его жалко. А ты молчи в тряпочку.
Майор Запылаев повздыхал и сказал:
- Так как же, Шалай? Не поможешь мне? Я ведь обязан твои деньги найти.
- Ничего вы не обязаны. Я, по крайней мере, не прошу.
- Напрасно ты так. Тем, кто это делает, крепко может попасть, а ты
покрываешь. Что - и фамилии ее не помнишь?
...Когда я эти кирпичики стал кидать - ей в окошко, а попал кому-то
другому, тут целый взвод выбежал меня хватать, и мужик какой-то кричал
сверху: "Это у Перевощиковой, у Перевощиковой шпана собирается. Я эту
квартиру давно на заметку взял!" А Клавка из подъезда: "Больше тебе делать
нечего! Смотришь, кто ко мне ходит? А я женщина свободная. Может, мне тоже
жизни хочется". Ну, и голосок же был у моей возлюбленной!..
Но я еще и про Нинку вспомнил: бичи-то ведь знают, что я на Абрам-мыс
ездил, милиция докопается, а вдруг у нее деньги в сенях остались, даже
наверняка остались, и Нинку вполне замести могут, потом мне ее и самому не
выручить. А если и бичей заметут с Клавкой - все равно, какие б они ни были,
не стоили эти деньги, чтоб люди из-за них сели в тюрягу. Я всего двадцать
суток на губе* сидел, больше не сидел, и все равно я знаю: никакие деньги
этого не стоят. Лучше я сам их при встрече возьму за глотку.
*Армейская гауптвахта (сленг).
- Ты откуда, Шалай? С тралового?
- Сам ты траловый!
- Давай, груби мне. Я все фиксирую.
- Не траловый я, а сельдяной.
- Вот и отвечай по существу. Я на тебя официальный документ заполняю.
Где живешь?
- На земле и на море.
- Ладно, спрошу точнее. Прописан где?
- Прописан по кораблю.
- Так... В общежитии, значит. Ну что, две недельки у нас поживешь. За
вытрезвление с тебя, так и быть, не взыщем.
- Спасибо.
- Ныркин, выдай ему постельный комплект, завтра еще допросим.
Ныркин пошел было, но тут эта баба из-за решетки заканючила:
- А меня когда же в туалет поведут?
- Водили тебя, - сказал Ныркин, - часа не прошло. Потерпишь маленько.
- Не буду я терпеть. Вот возьму и напущу на пол.
Ныркин ей сказал добродушно:
- Напустишь - юбкой будешь вытирать.
- Еще чего! Юбка у меня - шерстяная.
"Господи, - я подумал, - вот баба кошмарная. Как ее только земля носит!
И ведь это я с нею там окажусь, других же камер нету". Я встал и пошел опять
к барьеру.
- Не поживу я у вас, я лучше в общагу пойду.
- Ну, милый, это уж мне знать, где тебе лучше. Нахулиганил - значит, у
нас лучше.
- Нельзя мне, майор. Береговые у меня. Я неделю, как с моря.
- Что ж делать, Шалай? Мы, что ли, с Ныркиным стекла били, покой
нарушали трудящихся?
- И мне завтра по новой в море. Утром отход. На восемьсот пятнадцатом,
можете проверить.
Майор Запылаев бросил свой документ писать, вздохнул.
- Ныркин, завтра какой отходит?
- Кто его знает? В диспетчерскую надо звонить.
- Н-да... Тем более, он же не знает, диспетчер, есть там этот Шалай в
роли или нет. Кто у тебя капитан?
Я пожал плечами. Капитана я еще не успел придумать.
- В море, - говорю, - познакомимся.
- Врет, - сказал Ныркин. - А может, и не врет.
- Ну, а кого-нибудь помнишь? Старпома? Дрифмейстера?
- Штурманов? - баба сказала из-за решетки. - Механиков?
- Во! Стармеха помню. Бабилов.
- Сергей Андреич?
- Точно.
Запылаев опять чего-то вздохнул.
- Телефон-то у него наверняка есть.
Это правда, телефон был у "деда", его за три года до этого депутатом
выбирали в райсовет. Только не нужно ему было знать про мои похождения.
- Он же спит, - говорю.
- Ничего, разбудим. Твоя вина.
- И все я пошутил. Никакой у меня не отход.
- Врал, значит?
- Ага, - я снова пошел к лавке, - давай мне, старшина, комплект, я
спать лягу.
Майор Запылаев все-таки набрал номер. Я так себе и представил, - как в
длинном-длинном коридоре, где сундуки стоят, корыта, холодильники, а на
стенах висят велосипеды, как там звенит, заливается звонок, - пока
кто-нибудь, самый нервный, не выскочит, протирая кулаками очи, не нашарит
выключатель, потом - в другой конец не зашлепает, к телефону. Потом идут
стучать "деду" - тоже подвиг, опять в другой конец беги. Но "деда" нельзя не
позвать, его и ругают, и уважают. И вот "дед" поднимается, кряхтит,
накидывает бушлат, сует ноги в теплые галоши, идет, и вся квартира, конечно,
пристраивает уши к дверям - кому же он понадобился в столь поздний час?
Любопытно, любопытно, "майор Запылаев из милиции", то-то нынче пошатывались,
когда пришли. Нет, с "дедом" все в порядке, матросик из его экипажа
набедокурил, - "в нетрезвом, конечно". Скажите, тысячу рублей размотал, не
помнит где. Хорош экипаж! А "деду" он что - сын, племянник? Ах, этот,
который все к нему ходил, вроде подкидыша. Хорош подкидыш, с таким жить да
радоваться. А старый-то за него просит, унижается, было бы из-за кого.
Господи, и Марь Васильна выбежала, Бог своих не дал, вот и носятся с
прохиндеем великовозрастным, души не чают... Потом идут они двое, между
замочных скважин, и молчат. Запираются в своей комнатешке и друг другу ни
слова.
Майор Запылаев положил трубку, погладил свой "внутренний заем" и
насупился: что же теперь ему с официальным документом делать?
- Оставлю на всякий случай. Жильцы пожалуются. Стекла придется тебе
вставить. Договорились?
Я кивнул. Ничего, сквозь землю не провалился, только лицо как будто
пятнами пошло.
- Я идти могу?
- Мотай! Хотя подожди, Лунев с Макарычевым тебя отвезут, а то еще
где-нибудь попадешься, снова придется Бабилова будить.
Тут как раз и подъехали Лунев с Макарычевым - злые, как бесы. Макарычев
платком ссадину зажимал на щеке, а Лунев высыпал Запылаеву на стол гильзы от
пистолета - штуки четыре, - оказывается, в международный конфликт им
пришлось вмешаться, возле Интерклуба англичане подрались с канадцами.
- Веселая ночка! - сказал майор Запылаев. - А придется еще, Макарычев,
съездить, бича в общежитие свезешь. Лунев поглядел на меня зверем.
- Так и будем, значит, работать: мы задерживаем, а ты выпускаешь?
- Видишь, какое дело, Лунев. Чем ты его воспитывать собираешься? Метлу
в руки дашь - улицу подметать? Это ему приятный отдых. А вот он завтра в
море идет, в восемь утра, это проверено, так лучшей меры мы с тобой не
придумаем. И рыбы мы тоже не наловим для государства, Лунев...
- Пусть отдохнет Макарычев, - сказал Лунев, - сам отвезу.
По дороге я Лунева попросил подождать, зашел в один знакомый двор и
постоял там, задрав голову. Окошко на четвертом этаже погасло. Я вернулся и
сел в коляску.
Лунев меня довез, разбудил вахтершу и на прощанье помахал мне рукой.
- Все хреновина, ты не огорчайся. Про деньги ему сказали.
- Спасибо, - говорю.
- Счастливо в море!
Я пришел, скинул только куртку и тут же повалился на койку - лицом
вниз. Заснул без снов, без памяти, как младенец.
10
Вахтерша свое дело знала. Если кому в море идти, она всю общагу
перевернет, но тебя и мертвого поставит на ноги. Постоишь, покачаешься - и
оживешь. Но уж соседям, конечно, не улежать. Все мои четверо проснулись,
поглядели на черные окна и задымили в четыре рта. Сочувствовали мне. Шутка
сказать - вместе неделю прожили! Тем более в одной компании нам уже не
встретиться. Сегодня же на мое место другой придет, как в том анекдоте: "Спи
скорей, давай подушку".
Они себе покуривали, а я собирался. Чемоданчик еще был крепкий, две
пары белья на смену, три сорочки и галстук, и шапка меховая, и золотые
часики, а пальто и костюм я на хранение решил оставить - одолжил у соседей
иглу и химический карандашик, зашил в мешковину и написал: "Шалай С. А.
Ждать меня в апреле. СРТ-815 "Скакун". Вот все, что я нажил. И еще куртка.
Ну, с ней ничего не сделалось. И кровь хорошо замылась, никаких следов. Да,
вот и полпачки осталось "беломора", на сегодня хватит, а завтра можно и в
кредит брать, в лавочке у артельного. А если сегодня и вправду отойдем, то и
деньги мне ни к чему, сами понимаете. Вот если б они были, тогда другое
дело. Ну, ладно, что теперь говорить.
- Счастливо, негритята!
- Тебе счастливо.
- Встретимся в море. У Фарер.
Мы посидели, как водится, потом я всем пожал лапы - еще теплые, вялые
со сна.
Сколько же раз я уходил отсюда - дайте припомнить. Ну, не из этой
комнаты, все они на один лад: пять коек с тумбочками, стол под газеткой,
потресканное зеркало на стене и картина - люди спасаются на обломке мачты, а
на них накатывает волнишка, баллов так на десять - черта лысого спасешься!
На другой стене пограничный дозор в серых халатах вглядывается в серое море,
старшина ладошку приставил ко лбу - бинокль у него, наверно, в воду
свалился. Да, без воды нам, конечно, не обойтись на берегу. Пускай висят. А
я пошел.
При выходе вахтерша меня остановила:
- Погоди, сынок, у тебя за семь дней не уплачено.
Вот этого я не учел. Семь дней - это значит, семьдесят копеек. Я вынул
свои сорок. Она поглядела на меня поверх очков, вздохнула.
- У соседей не мог одолжить?
- Меньше десятки занимать - несолидно.
- Ладно, сама за тебя заплачу. Запомнишь?
- Забуду. Вы напомните, пожалуйста.
- Постой, я тебе пропуск выпишу.
Я показал ей, что у меня в чемоданчике, а пропуск порвал и кинул в
плевательницу. Кому же его показывать? Той же вахтерше.
- До свиданья, мамаша.
- Ступай, счастливо тебе в море.
Была еще самая ночь, когда я выходил, со звездами. Я пошел по тропке,
вышел на набережную. Порт переливался огнями, до самых дальних причалов,
вода блестела в ковшах*, и весь он ворочался, кипел, посапывал, перекликался
тифонами и сиренами, и отовсюду к нему спешили - толпами, врассыпную, из
переулков, из автобусов.
* Ковш - часть портовой акватории, углубление,
ограниченное с трех сторон причалами.
На углу Милицейской я стал. Четверть десятого было на часах. Она уже
там. Она минута в минуту приходит. Не то что я к отходу. Монеты у меня для
автомата не было, но я зато способ знаю.
Подошел там к трубке мужчина.
- Нельзя, - говорит, - она в лаборатории. Мы по личному делу...
- Ах, какая жалость! А то к ней брат приехал...
- Из Волоколамска? Так и есть, нарвался на очкарика.
- Ну, нельзя - не зовите. Только передайте: тот самый звонил, ему
сегодня в море, просил ее прийти на причал. - Я ему сказал, какое судно и
как найти причал. - Запомните?
С кем-то он там пошептался и ответил:
- Хорошо, я постараюсь.
- Вы-то не старайтесь, пусть она постарается.
- Она... по-видимому, придет. Если сможет. Больше ничего?
- Нет, спасибо.
Так мы с нею и пообщались.
Мне еще нужно было в кадры - это рядом, на спуске: избенка в один этаж,
стены внутри голубые, облупленные, карандашами исписанные вкось и наискось,
увешанные плакатами: "Рыбак! Не выходи на выметку без ножа", "Не смотри
растерянно на лоно вод. Действуй уверенно, используй эхолот!", "Перевыполним
план годового улова тресковых на трам-тарарам процентов". Пять или шесть
окошек выходят в коридор - в такое окошко лица не увидишь, только руку
просовываешь с документами. И народ здесь толчется с утра до ночи, атакует
эти окошки, - кажется, век не пробиться. Но это кажется. Я вломился в
коридор и заорал с порога:
- Бичи! Пустите добровольца!
Расступились. Девица даже выглянула из окошка.
- Это ты доброволец?
- Ага. Выдай мне билетик на пароход. Срочно!
- Выбирай любой. Какой на тебя смотрит?
- Восемьсот пятнадцатый.
- Привет! Ушел уже.
- Не может быть, - говорю. - Отход на восемь назначен. А сейчас только
полдесятого. Вон у тебя и роль еще на столе.
- Ой, ну надо же! - захлопотала. - Неужели я еще не отнесла!
Бичи мне дышали в затылок, смотрели, как она меня оформляет.
- Ты гляди! - Один говорит другому. - В Норвежское идут под селедку.
Ну, юмористы!
- Надеются, значит, - отвечает другой.
- Ты шутишь! Какая же в январе селедка?
- Так это ж не я иду. Это ж они идут.
Девица мне выбросила направление и закрылась. Бичи повздыхали и ушли
перекуривать. А я дальше - крутиться по карусели. И часа не прошло, как
выкрутился - со всеми печатями.
На спуске народ уже валом валил по мосткам. Я вклинился и зашагал - как
рыбешка в косяке. Снег скрипел под ногами, скрипели доски, и с нами облако
плыло, от нашего дыхания; мы в нем шагали, как в тумане. У проходной
разделились на три рукава, потекли мимо милицейских. Портовые шли налегке,
ну, а меня с чемоданчиком остановили.
Спиртного при мне не было. Даже милиция выразила удивление:
- Небось, через проволоку передал?
- Святым духом, - говорю, - по воздуху.
- А много? - смеется милиция.
- Да штуки три.
- Это еще не много. Вот сейчас кочегара задержали -восемь поллитров в
штанинах нес.
- Анекдот, - говорю. - Конфисковали?
- Ну, так если вываливаются - это ж не дело! Надо, чтоб не
вываливалось.
- Правильно, - говорю.
- Счастливо в море!
Народ растекался по причалам, по цехам, по пакгаузам. Знакомые меня
приветствовали - машинист с локомотива, доковые слесаря, девчата с
коптильни, с рефрижераторов; я им улыбался, помахивал рукой и шел себе, не
задерживался, пока не уперся в шестнадцатый причал. Здесь мой "Скакун" стоял
- весь в инее, как обсахаренный. Грузчики-берегаши нaбивали трюма порожними
бочками. Кран с берега подавал их в контейнере, контейнер зависал над люком
и рассыпался, и бочки летели в трюм с грохотом.
У трапа чудак скучал с вахтенной повязкой - две синих полосы, между
ними белая, поглядывая на берегашей и поплевывая в воду. Не нравилась ему
такая работа. Я ему подал направление и матросскую книжку. Он приложил их к
пачке, а сам нa мою курточку загляделся.
- Матросом идешь?
- Матросом.
- Хорошо. - Не знаю, что тут особенно "хорошо", но так уж всегда
говорится. - А я третьим штурманом.
- Тоже хорошо.
- Медкомиссию прошел? В этом году не надо. А венеролога? Не намотал на
винт? Ангел меня сохранил.
Ростом третий штурман был меня ниже, а вида ужасно задиристого. Где-то
шрам себе заработал через всю щеку. Когда он смеялся, шрам у него белел, и
лицо ощеривалось, вся улыбка из-за этого пропадала.
- Отойдем сегодня? - спрашиваю.
- В три часа, наверное. А может, и завтра. Капитана еще нет. А ты
почему опаздываешь?
- Оформляли долго.
- Оформляли! Дисциплина должна быть. Курточку - не продашь?
- Нет.
- И не надо. Раз опоздал - будешь вахтенным. Повязку надень.
Он мне отдал свою повязку и сразу повеселел.
- В контору сбегаю. Лоции надо взять и аптеку.
- Так и скажу, если спросят.
- Ну, молоток! Последи за берегашами. Видишь - как бочки швыряют. Все
клепки разойдутся. Ты покричи, чтоб кранец подкладывали.
- Покричу обязательно.
- Надо, знаешь, хоть покричать.
Мы друг друга поняли. Если кранец подкладывать, покрышку от грузовика,
это нужно каждую бочку кидать отдельно. Так мы и через неделю не отойдем.
- А заскучаешь, - сказал третий, - на камбузе собачка сидит, Волна,
поиграешь с ней. Сообразительный песик.
- Обязательно поиграю.
- А может, махнешь курточку?
- Нет.
Он сбежал по трапу и скрылся. А я пошел устраиваться. Кубрики на СРТ -
носовые, под палубой. В каютке дрифмейстер с боцманом живут; в двух
кубриках, на четыре персоны и на восемь, вся палубная команда. Но туда, где
четыре, мне и толкаться нечего, там "Рыбкин"* поселяется, помощник
дрифмейстера, бондарь и какой-нибудь матрос из "старичков", из ветеранов
этого парохода. Ну, а я уж как-то на любом судне молодой, мне - туда, где
восемь. Я скинулся по трапу, толкнулся в дверь, а на меня - дым коромыслом,
и пар от горячего камелька, и веселый дух от стола, где трое сидело с
дамами.
* "Рыбкин" - рыбмастер.
- Здорово,папуасы!
- Будь здоров, дикарь! С нами идешь? Присаживайся.
- Нельзя мне. На вахте.
- А что на вахте - Богу молятся?
Я поглядел - ни одного знакомого рыла. И койки пока все заняты. Одни
шмотками завалены, а в других лежали по двое, обнявшись намертво, шептались;
из-за занавесок выглядывало по четыре ноги: две в ботинках, две в туфельках.
Так он и будет, этот шепот прощальный, - до самой Тюва-губы. Потому что порт
- это еще не отход. Вот Тюва - это отход. Там мы возьмем вооружение: сети,
троса, кухтыли, возьмем солярку и уголь для камбуза, проверим компас, в
последний раз потопчем берег. Потом отойдем на середину залива, и к нам
причалит пограничный катер. Всех нас соберут в салоне, лейтенант возьмет
наши паспорта и выкликнет каждого по фамилии, а мы отзовемся по
имени-отчеству. Знаем дело, не первый год за границу ездим. А солдаты тем
временем обшарят все судно и выведут этих женщин на палубу - отвезти назад,
в порт. Дело уже будет к ночи, в Тюве сколько можно прокантуемся, хотя там
делов часа на четыре, не больше. Тут мы в последний раз этих женщин увидим -
под нашим бортом, под прожектором, будем орать им: "Ты там смотри, Верка,
или Надька, или Тамарка, гулять будешь - узнаю, слухом земля полнится и море
тоже, мигом аттестат закрою, и кранты нашей дорогой любви!" А они снизу:
"Глупый ты, Сенька, или Васька, или Серега, говори да не заговаривайся, люди
же слушают, когда же я от тебя гуляла, я себя тоже как-нибудь уважаю!" И
катер нырнет в темноту, покачивая топовым*, повезет наших наивернейших жен,
невест и подружек, - я за них ручаюсь, с кем-нибудь из этих и я вот так же
прощался.
*Белый огонь на топе (верхушке) мачты.
Одним словом, койки мне сразу не нашлось, а это худо дело, я вам скажу,
койка в море - это твое прибежище, в ней не только спишь, в ней читаешь
книжки и пишешь письма, в ней штормуешься - это значит, лучше, когда она
вдоль киля, а не поперек. Но такой уж я невезучий, это надолго. Ладно, я
закинул чемоданчик в верхнюю, у двери, и пошел.
И только я показался в капе, уже меня какой-то верзила кличет, в
безрукавке-выворотке, без шапки, в шлепанцах на босу ногу:
- Вахтенный! Флажок почему не поднял?
- Может, он поднят?
- Нет. Мне диспетчер звонит. Надо поднять.
Я влез на ростры*, пробрался между шлюпками и поднял флажок - весь
замасленный, линялый, в копоти, - разглядит там его диспетчер в бинокль или
нет? Я закрепил фал и спустился. А тот меня ждал внизу, на морозе,
приплясывал в своих шлепанцах. Ну, такому ничего не сделается - лицо
младенческое, румянец по всей щеке, и в пухлых плечах дремучая, должно быть,
силища.
*Шлюпочная палуба.
- Новенький, аттестат будешь оформлять?
- Матери в Орел.
- А бичихи - нету?
-Нет.
- И алиментов не платишь? Что ж ты такой?
- Такой уж...
- Ну и я такой. - Протянул мне ручищу розовую, в крапинах. - Выбери
время, зайди. Ножов моя фамилия. Жора. Второй штурман.
- Хорошо.
- Вот так. Свои будем. Стой вахту, не сачкуй. Зашлепал к себе
вприпрыжку. Тут меня с берега позвали:
- Вахтенный!
Стоял на пирсе мужичонко, весь в бороде, поматывал концом шланга.
- Воду будем брать ай нет?
- Обязательно, отец.
- Ну и валяй, откупоривай танки-то. Какой я тебе отец? Я еще тебя
перемоложе.
Хорошо же я выглядел после вчерашнего!
- Вода у тебя - питьевая?
Он для чего-то на шланг поглядел.
- Нет, вроде мытьевая.
Я вывинтил пробку, приладил шланг, махнул ему рукой. Тот своему
напарнику махнул, такому же бородатому. А тот еще кому-то. Так и домахались
до водокачки.
- Вахтенный!
Повар кричал с камбуза. Машина привезла продовольствие. Я к ней подвел
лебедку, петлей обвязал коровью ногу и затянул.
- Вирайте!
Поплыла мороженая нога с причала на камбуз - торжественно, как знамя.
Потом еще мешки перегружали - с картошкой, сухофруктами, вермишелью, черт
его знает с чем. И только успел управиться - опять голос, с берега:
- Вахтенный!
Стоит - в шляпе, под ней уши мерзлые, дышит себе на руки.
- Кто воду берет?
- Что значит "кто"? Пароход берет.
- Кто персонально? Фамилия? Шаляй? Почему, матрос Шаляй, питьевую воду
в мытьевые танки заливаете? Очистка денег стоит. Народных. Государственных.
За границей, например, за это золотом берут. Валютой.
- Мы ж не за границей.
- Тем более. Значит, себя грабим. Кто это приказал?
- Кто шланг давал, сказал - мытьевая.
- Персонально кто? Не помните. Как же так получается? А черт ого знает,
как это получается. Все руками махали.
- Что ж теперь, - говорю, - обратно ее качать? Тоже ведь деньги.
Народные. Государственные. Опять же, чище помоемся. Тоже ведь проблема!
Озадачился в шляпе.
- Да мне-то, собственно... Только если все начнут питьевую...
Непорядок! Вот как мы это определим.
Махнул рукой и пошел. Минуты не прошло, как снова:
- Вахтенный!
Это из рубки старпом - его на отходе вахта. Стоял в окне, как портрет в
раме, косил мне на палубу. А там, возле трюма, стоял некто - в барашковой
шапке, в пальто с шарфом, в теплых галошах, руки за спиной, наблюдал за
берегашами - как они бочки швыряют. Так, думаю, сейчас насчет кранцев будет
заливать.
- Ты вахтенный?
Смотрел на меня холодными глазами и морщился. Капитан, конечно, кто же
еще. Они всегда посреди палубы останавливаются, а говорить - не спешат.
Капитану в море еще много чего придется сказать, ну, а когда он в первый раз
ступает на палубу, спешить не надо, а надо сказать такое, чтобы запомнили.
Чтоб прониклись.
- Скользко на палубе, вахтенный. Люди упадут и ноги переломают.
Так сразу и переломают. А я думал: он насчет кранцев.
- Сейчас, - говорю, - посыплю.
- Так. А чем будешь посыпать? Солью?
- Нет, говорю, - это инструкцией запрещено. Песком надо.
- А песок у тебя есть?
- Нет. Но достану.
- Новенький, а знаешь. Ну, действуй.
Сказал он свое капитанское слово и пошел к себе в каюту, легонько этак
пошатываясь. А я взял лопату, пошел к бочке с солью и стал ее сыпать.
Новенький, а знаю. И он тоже знает. Это один гений в газете написал, что от
соли настил гниет. И напечатали. Не спросили только - а чем ее, палубу в
море поливает, не солью? Потому что - борец за экономию. Как будто, если я
ее песком посыплю, это дешевле выйдет. Песок зимой дороже, чем соль. А летом
и посыпать не надо.
Ну вот, я и с этим покончил, больше никто меня не звал, и сел я на
комингс трюма перекурить. Кто-то выполз из кубрика, пошатался в капе, к
трюму подошел и встал над люком. Я вскочил и отодвинул его на полшага.
- Отодвигаешь меня? Ты главный тут?
- Не главный, но вахтенный. Свалишься - мне отвечать.
Тут одна бочка выпала из контейнера, еще с высоты, и раскололась по
всем клепкам. Не знаю, отчего, так же и другие падали. Наверное, обруч был с
перекалиной.
Он усмехнулся лениво и вдруг сгреб меня за куртку, задышал мне в лицо:
гнилью зубной, да с перегаром.
- А я за бочки отвечаю, понял? Потому что я бондарь.
- Пусти, - говорю, - порвешь.
Он хоть и косой был в дымину, но мертво держал, сильней был меня
трезвого. И так смотрел из-под серых своих бровей, с такой медвежьей злобой
- просто убить хотел.
Один из берегашей, который внизу был, укладывал бочки в трюме, сказал:
- Что вы, ребята, как не стыдно! Вы ж в море идете, должны быть как
братовья.
- Ты помалкивай там, - сказал ему бондарь. Но все-таки oтпустил куртку.
Зато поднес кулак к самому лицу. - Убивать таких братовьев.
И пошел обратно в кубрик. Берегаши работу оставили, смотрели ему вслед.
Тот, в трюме, спросил:
- Слышь, вахтенный. Неужели же он из-за бочки? Ну, стоит она? Может,
чего не поделили? Так лучше не ходить вместе.
- Чего нам делить? Первый раз его вижу.
- Вот дела!
Действительно, я подумал, дела. Ведь тут ничего не попишешь, если не
понравились двое друг другу на пароходе. Не из-за бочки, конечно, а просто
рылами не сошлись. В море и те, кто нравится, в конце концов надоедают. А
тут мы рейс начинаем врагами и врагами, конечно, разойдемся. Даже не поймем,
отчего. Может, и правда, не ходить с ним?
- Слышь, вахтенный, - сказал мне тот, из трюма, -ты на это плюнь. Ну,
спьяна сказал человек.
- Да чепуха, - говорю, - есть о чем говорить!
- Ну, правильно. Слышь, пошарь там в камбузе - хлебца не найдется ли?
Есть захотелось.
Ох, уж эти берегаши. Вечно у моряков чего-нибудь клянчат. Как будто
прорва бездонная на траулере.
- Пошарю, - говорю.
- Будь ласков. Может, и мяску найдешь? Или там курку?
На камбузе у кандея* пыхтела кастрюля на плите, и два помощника чистили
картошку. Сам кандей собачку кормил из миски - рыженькая такая, пушистая,
глазенки выпуклые, лобик с зачесиком. Она не ела, а чуть отведывала и ушками
все прядала и поджимала лапку. Не верила, что все так хорошо.
* Повар (рыбацкий сленг).
- Рубай, Волна, веселей, - кандей ее уговаривал. - Скоро на вахту
пойдешь.
Всех портовых собак зовут Волна. А если кобель, то - Прибой. В
Тюве-губе она, конечно, сбежит. Не такие они дураки, портовые песики, с нами
в море идти. У них программа четкая - за кем-нибудь увяжутся, чуют судового
человека, и по нескольку дней живут на пароходе в тепле и сытости, только бы
уши не оборвали от широты душевной. А в Тюве - сбегают на берег и на
попутных возвращаются в порт. Я все понять не мог, как они различают, кто в
море идет, кто в порт, - ведь к одному и тому же причалу подходят. А
наверно, по запаху - с моря-то трезвые возвращаются. И настроение совсем не
то.
Я спросил у кандея, нет ли чего для берегашей. Он поохал, но вынул из
кастрюли кус мяса и завернул в газетку с буханкой черного.
- А сам не покушаешь?
Я со вчерашнего не ел, но как-то и не хотелось.
- Ну, компоту хоть порубай, - дал мне полкастрюли и черпак. - Докончи,
все равно мне новый варить.
Сам он лишь папиросу за папиросой курил, худющий, страдальческое лицо в
морщинах. Язву, наверное, нажил на камбузах.
Я ел нехотя и поглядывал на его помощников, как они картошку чистят.
Каждый глазок они вырезали. Это у кандея и завтра не будет готово. Они,
конечно, старались, но - медленно. А мы не работаем медленно. Мы, черт меня
задери, все делаем быстро. Потому что удовольствия мало картошку чистить.
Или бочки катать. Вот узлы вязать - это иное дело, это я люблю. Но тут ведь
все удовольствие - что делаешь это быстро. А картошка - это, как говорил наш
старпом из Волоколамска, "не работа для белого человека".
Один заметил, что я смотрю, смущенно мне улыбнулся, откинул со лба
белесую прядь. Он славный был, но дитя еще пухлогубое.
- Что, - спрашиваю, - рука онемела?
- Да нет, чепуха.
Салаги они, я сразу понял. Моряк старый, конечно, сознался бы. Ничего
нет зазорного.
Я кинул черпак в кастрюлю, взял у него нож и показал, как чистить. Чик
с одного боку, чирик с другого - и в бак.
- Так же много отходов, - говорит.
- Ну, чисти, как знаешь.
Второй - смуглолицый, раскосый, как бурят, - посмеялся одними губами.
- Друг мой, Алик, всякая наука благо, скажи спасибо.
- Спасибо, - Алик говорит.
Из салона вышел малый в кепчонке, в лыжной замасленной куртке, взял
кочергу и сунул в топку. Потом посчитал, сколько нас тут на камбузе.
- Шура! - крикнул туда, в салон. - Четырех учти.
- Я не в счет, - говорю. - На вахте.
- Сиди ты! Вахтенному - полуторную. - Не улыбаясь, наморщенный,
угрюмый, сунул мне пятерню. - Фирстов Серега. Компоту оставь запить.
Алика отчего-то всего передернуло. Сказал как-то виновато:
- Пожалуй, и меня не в счет... Я этого не пью. Ни разу не пил.
Раскосый опять посмеялся одними губами.
- Ах, он предпочитает шампанское.
- Разбирайся с вами, котятами, - сказал Серега, - кто чего не пьет!
Кочерга накалилась, он прикурил от нее и пошел в салон. Мы тоже пошли.
А Шура там уже распечатал ящик с "Маками" и сливал из флаконов в чистый
котелок. Двадцать четыре флакончика стограммовых - это команде на бритье, но
никто еще с ними не брился, все палубные выпивают в день отхода. Штурмана на
это не посягают, у них свое законное - спирт из компаса, три с чем-то литра
на экспедицию, потом они всю дорогу механикам кричат: "Топи веселей,
картушка* примерзает!"
*Картушка - градуированный диск компаса, насаженный на иглу и плавающий
в незамерзающей жидкости - обычно в разбавленном спирте.
Шура веселыми глазами смотрел - что там творится в котелке. А кандей
тем временем шлюпочный ящик вскрывал, с галетами.
Рядом с Шурой стояла девка - молоденькая, нахмуренная - держалась за
его плечо.
- Шура, - просила его, - когда ж ты со мной поговоришь?
Он только плечом подергивал. А она даже нас не замечала, только его и
видела одного. Ну, я б на ее месте тоже по сторонам не заглядывался - такой
красивый был парень, просто первый сорт, - глазастый, темнобровый, зубы -
как жемчуг. Он, поди, и сам своей красоты не знал, а то бы девки за ним по
всем причалам пошли толпою. А может, и ходили. Но все равно, наши ребята
себя не знают. Вот и Серега был бы ничего, - хотя не сравнить его с Шуркой,
- черен, как деготь, и синеглазый, это ведь редко встретишь, но уж как рыло
свое угрюмое наморщит, лет на десять ему больше дашь.
Шура из котелка разлил по кружкам и мне почему-то первому поставил.
- Хватани, кореш.
Сам же не брал себе, пока все не расхватали. Смотрел на меня, улыбался
мне весело. Вот с ним-то мы поладим. И с Серегой, наверное, тоже. Не знаю,
как объяснить вам, отчего я это почувствовал.
- Сам откуда, кореш?
- Орловский.
- Ну, ты даешь! Земляки почти, я изо Мценска. Давай, земеля, грохнем.
Даже его провожающая поглядела на меня милостиво. Потом мы грохнули,
она тоже пригубила из его кружки и сморщилась, замахала рукою около рта. Мы
слегка пригорюнились, быстренько запили компотом и потянулись за галетами.
Салаги долго не решались, смотрели на нас - не умрем ли? Нет, живы, - потом
раскосый глотнул все разом, подобрал живот и выдохнул в подволок. Алик же
пил судорожными глоточками и плавился, истекал слезами.
- Ничего, - сказал Шура, - с ходу оморячились.
Алику, однако, плохо сделалось, хотя он и улыбался геройски.
Кандей вскочил и увел его в камбуз. Мне тоже пора было идти.
- Да посиди, земеля, - сказал Шура, - не украдут пароход.
Провожающая взглянула на меня исподлобья.
- Ну, раз ему идти надо... Вы потом, в экспедиции наговоритесь.
Я взял сверток и вышел.
Берегаши, конечно, не грузили, ждали меня и тут же сели закусывать.
- Ступайте, ребята, в салон, - я им сказал, - там тепло и есть чего
выпить.
Подумали и отказались.
- Да чо там, нам все равно бесполезно, по холоду выдохнется. А вы уж
почувствуйте как следует, ведь три месяца будете трезвенники.
- Это верно. Три с половиной.
Я ушел на полубак, сел там на бочку, дымил и поглядывал на причал. Я
еще не потерял надежды, что она придет. В прошлый раз она тоже опаздывала,
успела к самому отплытию. Вот разве очкарик не передал ей, что я звонил. Но
какой ему резон - если я ухожу? И с кем же он тогда шептался?
До Полярного недолго было и сбегать, или позвонить из диспетчерской, но
чертова повязка меня связала по рукам, по ногам. Кому ее передашь, у каждого
эти минуты последние. Просто сбежать и все? Никто особенно не хватится,
покричат - другого найдут. Но не в том дело, хватятся или нет, а тут у меня
определенный свих, я не могу объяснить. Так, наверное, заведено: одним -
жить в тепле, другим -стынуть и мокнуть. Вот я родился - стынуть и мокнуть.
И не сбегать с вахты. Я сам себе зто выбрал, тут никто не виноват.
Уже смеркалось, когда снова позвали:
- Вахтенный!
Было начало четвертого, а к причалу никто не спешил - я бы издалека
увидел.
11
Позвал меня "дед". Он возился под рубкой, доставал из-за лебедки шланги
и футшток - готовился к приемке топлива. И сказал мне, не оборачиваясь:
- Сейчас прилив начнется, швартовые не забудь ослабить - порвутся.
- Не забывал до сих пор.
"Дед" повернулся, оглядел меня.
- А мне сказали - новенький на вахте. Давай-ка остаток замерим.
Он вывинтил пробку в танке, я туда вставил футшток, упер его в днище и
вынул. "Дед" стоял наклонившись и смотрел.
- Сколько там?
Он даже не различал делений. А я их видел с полного роста, да и не
темно еще было. Я встал на корточки и пощупал - где мокро от солярки.
- Тридцать пять вроде...
- Я так и думал. Завинчивай.
- "Дед", а почему ты сам замеряешь? Мотыля мог бы послать.
- А я не сам, - сказал "дед". - Ты вот мне помогаешь. Ничего, я их в
море возьму за жабры. Как довезли тебя, в норме?
- Спасибо.
- Мне-то за что? А деньги - ты не тужи об них, деньги наших печалей не
стоют. Ну, вперед будь поосторожней.
Я засмеялся. Вот и вся "дедова" нотация. За что я его и любил.
- Зайдешь ко мне? - спросил "дед". - Опохмелиться дам.
-Да я уже вроде...
- Чувствуется. Пахнешь, как балерина.
- Зайду.
На СРТ у троих только отдельные каюты: у кепа, стармеха и радиста.
Штурмана - и те втроем живут. Но "маркони" тут же аппаратуру держит, это не
каюта, а рабочее место. А фактически - у двоих, одна против другой. "Дед",
как говорят, "вторая держава на судне". И к нему в каюту никто не ходит.
Даже к капитану ходят - по тем или иным вопросам, а к "деду" один я ходил, и
то на меня за это косились. И на него тоже. Но мы на это плевали.
"Дед" к моему приходу разлил коньяк по кружкам и нарезал колбасу на
газетке.
- Супруга нам с тобой выставила, - объяснил мне. -Жалела тебя вчера
сильно.
- Марь Васильну я, жалко, не повидал. Проводить не придет?
- Она знает, где прощаться. На причале - одно расстройство. Ну,
поплыли?
Я сразу согрелся. Только теперь почувствовал, как намерзся с утра на
палубе.
- Кой с кем уже познакомился? - спросил "дед".
- Кеп - что-то не очень.
- Ничего. Я с ним плавал. Это у тебя поверхностное впечатление.
- Да Бог с ним, лишь бы ловил хорошо.
- А вообще, народ понравился? Я пожал плечами.
- Не хочется плавать? - спросил "дед". - Тебя только деньги и тянут?
Я не ответил. "Дед" снова налил в кружки и вздохнул.
- Я вот чего решил, Алексеич. Я тебя весь этот рейс на механика буду
готовить. Поматросил ты - и довольно. Это для тебя не дело.
Я кивнул. Ладно, пусть он помечтает.
- Ты пойми, Алексеич, правильно. Матрос ты расторопный. Я видел - на
палубе ты хорош. Но работу свою не любишь, она тебя не греет. Оттого ты все
и качаешься, места себе не находишь. И нельзя ее любить, скоро вас всех одна
машина заменит - она и сети будет метать, и рыбу солить.
- Это здорово! Только я ни черта в твоей машине не разберусь.
- У меня разберешься! Да не в том штука, чтоб разобраться. А чтобы -
любить. Я тебя жить не научу, сам не умею, но дело свое любить - будешь.
Дальше-то все само приложится. Ты себя другим человеком почувствуешь. Потому
что люди - обманут, а машина - как природа, сколько ты в нее вложишь,
столько она тебе и отдаст, ничего не эаначит.
Я улыбнулся "деду". Под полом частило гулким, ровным стуком, кружки на
столике ездили от вибрации. Света мы не врубили, и не нужно было, в
"дедовой" каюте любую вещь достанешь, не вставая со стула, - но я увидел в
полутьме его лицо. Тепло ему тут жилось, наверное, когда она день и ночь
стучит под полом.
- Что ты! - сказал "дед", как будто услышал, о чем я думал. - Я как
попал в свою карусель, когда народ от всех святынь отдирали с кровью, я
только и ожил, когда меня к машине поставили.
- А что она делала, эта машина?
"Дед" пододвинул мне кружку и сказал строго:
- Худого она не делала, Алексеич. Асфальтовую дорогу прокладывала через
тайгу.
- Зверушек, наверное, попугали там?
- Каких таких зверушек?
- Да нет, я так.
Просто я вспомнил - мне рассказывал один, как они лес рубили зимой,
где-то в Пошехонье, и трелевочными тракторами выгоняли медведей из берлог. Я
себе представил этого мишку - как он вылазит из теплой норы, облезлый,
худющий, пар от него валит. Одной лапой голову прикрывает от страха,
жалуется, плачет, а на трех - улепетывает подальше, искать себе новую
берлогу. А лесорубы, здоровые лбы, идут за ним оравой, в руках у них пилы и
топоры, и кричат ему: "Вали, вали, Потапыч!.." Хорошо бы узнать, находят
себе мишки новую берлогу или нет. Зимой ведь не выроешь...
- Я тебе серьезно, - сказал "дед", - а ты мне про зверушек.
Мне отчего-то жалко стало "деда", так пронзительно жалко. Я и вправду
решил к нему пойти на выучку. Может быть, что-нибудь из меня и выйдет.
- "Дед", не обижайся. Я ради тебя чего только не сделаю.
Тут меня позвали с палубы.
- Ступай, - сказал "дед".
Когда я уходил, он, сутулый, сидел в темноте за столиком и смотрел в
окно. Потом убрал недопитую бутылку и кружки.
- Куда делся, вахтенный? - старпом стоял в окне рубки. Был он,
наверное, из поморов - скуластый, широконосый, с белыми бровками. И очень
важничал, переживал свою ответственность. - Я тебя час зову, не
откликаешься.
Час - это значит, он два раза позвал. Я не стал спорить. Это самое
лучшее.
- Не ходи никуда, сейчас отчаливать будем. Люди все на месте?
- Кто пришел, тот на месте.
- Отвечаешь не по существу вопроса.
А что ему ответишь? Не пошлет же он меня в город, если кто и опоздал. В
Тюва-губе догонят.
Еще два человека прыгнули с причала, с чемоданчиками в руках, и тут же
скрылись в кубрике. Потом показался третий штурман с белым мешком за спиной.
Не с мешком, а с наволочкой. В ней он, наверное, лоции приволок и аптеку, он
ведь на СРТ и за доктора. Лекарств у него там до фени, каких хочешь, но на
все случаи жизни - зеленка и пирамидон, больше он не знает. Зеленка - если
поранишься, а пирамидон - так, от настроения. А больше мы в море ничем не
болеем.
За третьим - женщина прибежала, в пальто с лисой и в шляпе. Как раз у
трапа они и начали обниматься. Женщина большая, а штурман маленький. Он ее
за талию обнимал, а она его - за шею. Едва отпустила живым, набрасывалась,
как тигрица. Третий прыгнул на палубу и помахал ей морской отмашкой. Глаза у
него блестели растроганно.
- Иди, - сказал ей нежно, - простудишься. Она постояла, как статуя, и
пошла.
- Хороша? - спросил у меня третий. - За полторы сойдет, верно?
- За двух.
- Сашкой зовут. Вчера познакомились.
Я кивнул.
- Слыхал новости? Отзовут нас с промысла, рейс не доплаваем. Точно, мне
в кадрах верный человек сказал.
- Это почему отзовут?
- А не ловится селедка.
- Неделю назад ловилась.
- Неделю! За неделю, знаешь, что может произойти? Землетрясение!
Черт-те чего! Я те говорю - отзовут.
Новости, конечно, самые верные. Одна баба слыхала и кореш подтвердил.
Всегда перед отходом ползают какие-то таинственные слухи: отзовут, не
доплаваем, вернемся суток на двадцать раньше. Иногда, и правда, отзывают. Но
я сколько ни плавал, день в день приходили, на сто шестые сутки.
- Что ж, - говорю, - приятно слышать.
- Вот! Ты со мной не спорь. Как насчет курточки?
- Все так же.
- И зря. Отнеси мешок в штурманскую.
- Не понесу. Это твое дело. А я с палубы не могу уйти.
- Резкий ты парень!
Он поднял воротник на шинели, вскинул наволочку и побежал,
полусогнутый.
- Вахтенный! - старпом позвал из рубки.
- Ну?
- Не "ну", а "слушаю". Убрать трап!
С берега мужичонко, в шапке набекрень, подал мне трап. Больше никого на
пирсе не было. Над всей гаванью заревело из динамиков:
- Восемьсот пятнадцатый, отходите! Восемьсот пятнадцатый, отдавайте
концы!
Старпом в рубке горделиво стоял у штурвала. Рад был, что кеп ему
доверил отчаливать.
- Вахтенный! Отдать кормовой!
Тот же мужичонко подал мне конец, и я вышел под рубку, ждал, когда борт
отвалит от стенки.
- Что молчишь? - спросил старпом. - Конец отдал?
- Порядок, - говорю, - можете отчаливать.
- Надо говорить: "чисто корма!"
- Знаю, как надо говорить.
Чудо, что за пароход. Как будто один я отчаливал. Не считая, конечно,
старпома.
Машина встрясла всю палубу, и винт под кормой всхрапнул, взбурлил
черную воду. Борт начал отходить, и я пошел на полубак. Старпом мне крикнул
вдогонку:
- Отдать носовой.
Опять мы с тем же мужичонкой встретились. Он сделал свое дело, похлопал
рукавицами себя по груди, по ляжкам и сказал мне:
- Счастливо в море, парень!
- Ага. Бывай, отец.
Мы уже отошли на метр, - в слабом свете плескалась мазутная вода между
бортом и стенкой, плавали в ней щепки и мусор, и я пошел закрепить леер -
где раньше был трап.
Вдруг меня оттолкнули: какая-то девка, с плачем, охая, кинулась с борта
на причал. Едва-едва достала до пирса, одними носочками - и испугалась,
заплакала чуть не навзрыд. За нею выскочил Шура - в одной рубашке, без
шапки. Он ей орал:
- Мне все про тебя скажут, не думай, не утаишь!
- Шура! - она шла по причалу, прижав руки к груди, платок ей закрывал
половину лица. - Как ты так можешь говорить! В гробу я с ним лежала!
- Я тя люблю, поняла, но услышу про твоего Венюшку - гад буду, все тут
кончится!
- Шура!
Она отставала, уплывала назад и скрылась за рубкой. Я закрепил леер.
Шура стоял рядом, ругался по-страшному и мотал головой.
- Жена? - я спросил.
- Да только расписались.
- Зря ты с ней так, девка тебя любит.
- Любит!.. А ты чо суешься? Твое дело? - Потом ои успокоился, улыбнулся
даже. - Ничего, для любви не вредно. Все равно она в Тюву завтра примчится.
А нет - тоже неплохо. Громко попрощались. Запомнит.
Причал уходил вдаль, за корму, надвигались и уходили другие причалы,
корпуса пароходов. Вода, черная как деготь, поблескивала огоньками. Над
рубкой у нас три раза взревел тифон. Низко, протяжно. Кто-то издалека
откликнулся - судоверфь, наверное, и диспетчерская.
- Раньше не так было, помнишь? - сказал Шура. - Весь порт откликался.
Аж за сопки провожали.
Он вздрагивал от холода, но не уходил, смотрел на порт.
- А тебя почему не проводили? Времени не нашла?
- Не смогла.
- Убить ее мало. Сходи погрейся, я за тебя постою.
- Не надо.
- Ну и стой, дурак. - Он пошел в кубрик.
Мы шли мимо города, проходили траверз "Арктики", потом траверз
Володарской, - промелькнула в огнях, стрелой, направленной в борт, и
отвернула назад. С другого борта уходил Абрам-мыс, высоко на сопке мелькнуло
Нинкино окошко. Потом - пошла Роста.
- Слышь, вахтенный, - старпом позвал. - В Баренцевом сообщают, шторм
восьмибалльный. Повезло нам. До промысла лишний день будем шлепать.
- Нам всегда везет. Чем ни хуже, тем больше.
- А ты чего такой злой? Тоже не поладил с бабой?
- Я не злой. Это у тебя поверхностное впечатление.
- Ишь ты! Ладно, притремся. Иди спать пока, до Тювы ты не нужен.
Но я не сразу ушел, а покурил еще в корме, на кнехте. Здесь шумела от
винта струя, переливалась холодными блестками и отлетала во тьму, и лицо у
меня деревянело от ветра. Ветер шел от норда - в Баренцевом, и правда,
наверно, штормило. Но мы еще не завтра в него выйдем, завтра весь день -
Тюва. Если я сильно захочу, можно еще оттуда вернуться.
Мы шлепали заливом, лавировали между темными сопками, покамест одна не
закрыла напрочь и порт, и город, и огоньки на Абрам-мысу.
Встречным курсом прошлепал кантовочный буксирчик* - сопел от натуги,
домой спешил. Кранцы висели у него по бортам, как уши. На нем тоже можно
было вернуться, если сильно захотеть.
* Эти буксирчики разворачивают (кантуют) в портах или в других узкостях
большие суда.
Прошла его корма, я на ней разглядел матроса - в ушанке и черном
ватнике. Он, как и я, сидел там на кнехте, прятал цигарку от ветра. Увидел
меня и помахал рукой.
- Счастливо в море, бичи!
Я бросил окурок за борт и тоже ему помахал. Потом ушел с палубы.
Глава вторая. Сеня Шалай
1
Веселое течение - Гольфстрим!..
Только мы выходим из залива и поворачиваем к Нордкапу, оно уже бьет в
скулу, и пароход рыскает - никак его, черта, не удержишь на курсе. Зато до
промысла, по расписанию, шлепать нам семеро суток, а Гольфстрим не пускает,
тащит назад, и получается восемь - это чтобы нам привыкнуть к морю,
очухаться после берега. А когда мы пойдем с промысла домой, Гольфстрим же
нас поторопит, поможет машине, еще и ветра подкинет в парус, и выйдет не
семь, а шесть, в порту мы на сутки раньше. И плавать в Гольфстриме веселей -
в слабую погоду зимой тепло бывает, как в апреле, и синева, какую на Черном
море не увидишь, и много всякого морского народу плавает вместе с нами: -
касатки, акулы, бутылконосы, - птицы садятся к нам на реи, на ванты...
Только вот Баренцево пройти, а в нем зимою почти всегда штормит. Всю
ночь громыхало бочками в трюме и нас перекатывало в койках. И мы уже до
света не спали.
Иллюминатор у нас - в подволоке, там едва брезжило, когда старпом
рявкнул:
- Па-дъем!
К соседям в кубрик он постучал кулаком, а к нам зашел, сел в мокром
дождевике на лавку.
- С сегодняшнего дня, мальчики, начинаем жить по-морскому.
...
