страница №1
Георгий Николаевич Владимов. Три минуты молчания
© Георгий Николаевич Владимов
Посев, 1982
OCR и вычитка: Александр Белоусенко (belousenko@yahoo.com)
К РУССКОМУ ЗАРУБЕЖНОМУ ИЗДАНИЮ
Эта книга возникла из опыта моего плавания на рыболовном траулере 849
"Всадник" по трем морям Северной Атлантики. Я был на борту не сторонним
наблюдателем, но как палубный матрос участвовал в работе и в жизни экипажа -
это обстоятельство, возможно пошедшее на пользу книге, предопределило в
немалой степени ее судьбу в СССР. Должно быть, доверчивый автор слишком
буквально воспринял призывы руководящих товарищей насчет досконального и
всестороннего изучения жизни. К тому же, "Три Минуты Молчания" оказались
последним крупноформатным произведением, напечатанным в "Новом мире"
Александром Твардовским; для тех, кто хотел его свержения, нашлась удобная
полноразмерная мишень. Обширная наша пресса, от столицы до окраин, немедля
запестрела традиционными заголовками: "В кривом зеркале", "Ложным курсом",
"Сквозь темные очки", "Мели и рифы мысли", "Разве они такие, мурманские
рыбаки?", "Такая книга не нужна!", "Кого спасаете, Владимов?" и т. п.
Как ни смешны эти благоглупости, а они свое дело делают. При всем
интересе советского читателя к этому роману, книжного издания в родном
отечестве не было семь лет. Лишь когда появился на Западе "Верный Руслан", -
именно благодаря его появлению! - сочли разумным пригласить автора
"вернуться в советскую литературу", приотворив ему двери московского
"Современника".
Однако за семь этих лет у автора накопились свои претензии к роману, а
сверх того были надежды восстановить, хотя бы отчасти, выгрызенное цензурой
и, напротив, опустить места, служившие вынужденно связками разорванному
тексту. В издании "Современника" это не сбылось - тому самому автору, от
кого только и требовали "коренной переработки", теперь и на шаг не дали
отступить от журнальной версии, с которой новый цензор сверялся по каждому
слову.
Версия, в полной мере авторская, предстает русскому читателю лишь
здесь, под этой обложкой. Прежде она публиковалась во Франции издательством
"Галлимар" в переводе г-жи Лили Дени - пользуюсь случаем печатно принести
искусной переводчице мою глубокую благодарность за ее немалый добросовестный
труд.
Г. Владимов
Москва, 30 июля 1981 года
Ты не Дух, - он сказал, - и ты не Гном.
Ты не Книга и ты не Зверь.
Не позорь же доброй славы людей,
воплотись еще раз теперь.
Живи на Земле и уст не смыкай,
не закрывай очей
и отнеси сынам Земли мудрость моих
речей:
что каждый грех, совершенный двумя,
и тому, и другому вменен.
И... Бог, что ты вычитал из книг, да будет
с тобой, Томлинсон!
Р.Киплинг
Глава первая. Лиля
1
Сначала я был один на пирсе. И туман был на самом деле, а не у меня в
голове.
Я смотрел на черную воду в гавани - как она дымится, а швартовые белеют
от инея. Понизу еще была видимость, а выше - как в молоке: шагов с десяти у
какого-нибудь буксирчика только рубку и различишь, а мачт совсем нету. Но
я-то, когда еще спускался в порт, видел - небо над сопками зеленое, чистое,
и звезды как надраенные, - так что это ненадолго: к ночи еще приморозит, и
Гольфстрим остудится. Туман повисит над гаванью и сойдет в воду. И траулеры
завтра спокойненько выйдут в Атлантику.
А я вот уже не выйду. Я свое отплавал. И дел у меня никаких в Рыбном
порту не было; просто завернул попрощаться. Посмотрю в последний раз на всю
эту живопись, а после - смотаю удочки да и подамся куда-нибудь в Россию. В
смысле - на юг.
Тут они являются, два деятеля. Вынырнули из тумана.
- Кореш, - кричат, - салют!
Оба расхристанные, шапки на затылке, телогрейки настежь, и пар от них,
как от загнанных.
- Салют, - говорю, - кореши. Очень рад видеть.
А на самом деле - никакие они мне не кореши. Ну, с одним-то, с
Вовчиком, я корешил недолго, рейса два сплавали вместе под тралом, даже
наколками обменялись. У него на пальцах "Сеня" выколото, а у меня - "Вова".
Ну, выколото, и ладно. А второго-то, пучеглазого, я вообще в первый раз
видел. А он-то громче всего и орал. И с ходу лапаться полез мослами своими
загребущими.
- Гляди, кого обнаружили! Нос к носу вышли - при такой видимости. Как
это понимать, Вовчик?
"А так и понимать, - думаю. - Ты носом своим лиловым всегда кого надо
обнаружишь. А раньше всего - денежного человека". Видно же, с кем имеешь
дело - с бичами* непромысловыми. Которые в море не
*Происходит от английского "bеасh" - пляж, берег, морская отмель. "То
bе оn the bеасh" - быть на мели, в отставке (морской сленг).
ходят, только лишь девкам травят про всякие там "штормяги" и
"переплеты". Не портовым девкам, а городским. А все-то ихние "переплеты" -
сползать раз в день отметиться в кадрах, лучше всего - под вечер, когда уже
вся роль на отходящее судно заполнена. Ну, и дважды в месяц потолкаться
возле кассы, получить свои законные, семьдесят пять процентов. Чем не жизнь?
И вечно они кантуются на причалах, когда траулеры швартуются и ребята на
берег сходят с авансом. Тут они тебя прижмут - гранатами не отобьешься.
"Салют, Сеня! Какие новости? Говорят, в Атлантике водички поубавилось,
пароходы килем по грунту чешут, эахмелиться бы надо по этому поводу. Моряки
мы или не моряки?" И знаешь ты их, как родных, а все равно - и поишь, и
кормишь, потому что любому рылу береговому рад, и душа твоя просится на все
четыре стороны.
- Что, - спрашиваю, - бичи? На промысел топаете?
- Какой теперь, к шутам, промысел? - пучеглазый орет. - Не ловится в
этот год рыбешка. Научилась мимо сетки ходить!
- А ты почему знаешь?
- Осподи! Сами ж неделю, как с моря.
А море он в позапрошлом году видел. В кино. Потому что у нас не море, а
залив. Узкий, его между сопками и не видно. А неделю назад я сам вернулся
из-под селедки, и тот же Вовчик меня на этом самом причале встретил.
Смутился Вовчик.
- Ну где ж неделя, Аскольд? Больше месяца.
- Да где ж месяц?
- А где же неделя?
Уйти бы мне от греха подальше, но, сами понимаете, интересно же - кто
сегодня пришел, кого в последний мой день принимают в порту, а верней всего
у бичей узнаешь, можно к диспетчеру не ходить.
- Ладно, - говорю, - считаем: неделя без году. Кого встречаете, Вовчик?
- Своих трехручьевских, - отвечает мне Вовчик. А он, и правда, к
женщине одной, инкассаторше, на Три Ручья*' ездил. Трехручьевские ему,
конечно, свои. - Триста девятый пришел, "Медуза".
*Три Ручья - район Мурманска, расположенный по другую от центра города
сторону залива.
Ну, и пошел, конечно, обыкновенный рыбацкий треп:
- А куда ходили?
- К Жорж-Банке*.
* Джорджес-Банка - обширное мелководье у берегов Канады.
- А что брали?
- Окуня брали, хека серебристого.
- И хорошо брали?
- Не сильно.
- Штормоваться пришлось?
- Что ты! Штиль всю дорогу, хоть брейся. Гляди в воду и брейся. Хотя,
окунь-то, он в штиль не любит ловиться.
- Значит, и плана не набрали?
- Да почти что в пролове. Премия-то, ясно, накрылась. Ну, гарантийные
получат, и коэффициенту набежит; под Канадой - там вроде ноль-восемь.
Все знают бичи: и кто куда ходил, и как рыбу брали, и кто сколько
получит. Зато сами в пролове не бывают.
- Дак вот, плешь какая, - Аскольд опечалился. - Пришли ребята с
Жорж-Банки, четыре месяца берега не нюхали, а их в порт не пускают. Локатор
из строя вышел. Со вчерашнего дня и стоят на рейде, видимости ждут.
- Что ж, - говорю, - целее будут.
Но это они умеют мимо ушей пропустить. Помолчали для вежливости. Вовчик
спрашивает:
- А у тебя отход на сегодня назначен?
- Нет, - говорю, - кончилась для меня эта музыка.
- Списали, значит?
- Зачем? Сам решил уйти.
- Что ж так?
- А так. Надоело.
- И документы забрал?
- За этим, что ли, дело - с тюлькиной конторой расчихаться?
- Н-да, - говорит Вовчик. - Куда ж ты теперь пойдешь?
- Не пойду, - говорю, - а поеду.
- На другое море?
- Люди, Вовчик, не только ж по морю ходят. И на сухом месте
объякориться можно.
- Можно. Да смотря как.
- Ну, по крайней мере, не как у тебя, по-глупому: ни в море, ни на
земле.
Аскольд стоял и помалкивал, губы развесив, как будто его не касалось. А
Вовчика я все же смутил. Да ведь он уже долго бичевал, пообвыкся в бичах,
плюнешь в него - утрется.
- Что ж, - говорит Вовчик, - тут грех отговаривать. Если человек
решился. Может, эахмелимся по этому поводу?
- Да захмелиться-то недолго...
- А что мешает? Монеты кончились? Вон, Аскольд пиджак может заложить,
ты расчет получишь - выкупишь.
- Монеты не кончились, Вова. Дураки, - говорю, - кончились.
За такие речи любой моряк дал бы мне по глазам. Но эти уже и забыли,
когда и звались по-честному моряками, они только переглянулись, когда я
сказал про монеты; Аскольд даже губу лизнул. А все деньги у меня при себе
были, в пиджаке, в нагрудном кармане, заколотые булавкой, - тысяча двести
новыми. Все, что осталось с последней экспедиции. Мы ходили под селедку в
Северное, к Шетландским островам, и рыба хорошо заловилась - иной раз по
триста, по четыреста бочек в день брали - поуродовались, как карлы*, зато и
премию взяли, и прогрессивку. И тридцать процентов начислили мне полярки**.
А
* Это загадочное сравнение автор объяснить не берется.
** Надбавка к жалованью за само пребывание на Севере, по 10% за каждый
год. Рассказчик, стало быть, отбыл три года.
истратил я - на папиросы в лавочке, на лезвия, ну и долги по мелочам
роздал, и матери по аттестату. Приход свой, конечно, отметил - рублей на
полcта. Но уж в кредит на плавбазах не взял ни на рубль, и на берегу ни
одной стерве не перепало. Кончился для некоторых Сенька Шалай, списывается
по чистой и аванса не просит! Так вот, я и говорю им:
- Монеты не кончились, Вова. Дураки кончились.
- Как это понимать, Вовчик? - Аскольд понемногу обидеться решил,
багровый сделался, глазища только на шапку не вылезли. - Это он, выходит, с
матросами не желает знаться!
А Вовчик, друг мой, кореш, засмеялся и говорит:
- Он же шпак теперь без пяти минут, разве не слышал? Он теперь в Крым
поедет, будет там на пляже придуркам травить, какая в Атлантике сильная
погода.
Хотелось мне врезать ему, но ведь кореш все-таки, да и я ему тоже не
комплименты говорил, - раздумал и пошел от них подальше. У меня в этот день
была мечта - обойти все причалы, пароходы поглядеть, судоверфь, сходить на
катере в доки на Абрам-мыс, везде побывать, где я бывал, откуда уходил в
море или в ремонте стоял, нес береговую вахту, - а теперь вот сразу и
расхотелось. Потому что еще кого-нибудь встретишь и не отвяжешься, такие
пойдут беседы.
- Обожди-ка! - Вовчик мне крикнул. Так они и стояли на пирсе, но уже
лица не увидишь, одни ноги свисали из тумана. - Значит, не повстречаемся
больше? Так, что ли, кореш? А мне и подарить тебе на прощание нечего.
- Подари, когда будет, Аскольду.
- Он и сам тоже предлагает: подарить бы чего дураку. Чтоб хоть память
осталась. А хочешь - мы тебе курточку сосватаем?
- Какую еще курточку?
- Лопух, в чем же ты уедешь?
Подошли, и Вовчик меня взял за пальто, раздраил на груди.
- Срам! Девки на первом броде* засмеют. Ну, флотский!
* "Брод" - место, где бродят, знакомятся, гуляют, - бульвар, набережная
и т. п. (сленг).
Ну, северный! Бостоном не мог обшиться, макен* позаграничнее нацепить.
Жмешься вот, а себе же и прогадываешь. Где он, этот-то, с курточкой?
* ,,Макен" - макинтош, плащ.
- Здесь он, - Аскольд куда-то рукой махнул. - Между пакгаузов ходит.
- Понимаешь, механичек тут один, с торгового, такого курта загоняет: ты
во сне увидишь, проснешься и опять скорей заснешь!
- Норвежеская! - пучеглазый орет. Чем другим, а глоткой Бог не обидел
малого. - С мехом, понял, на подстежке. Цветом не то вроде серенькая, а не
то, понял, темненькая такая, в дымчик. Что ты! У спекулей разве такую
достанешь?
- А он что, не спекуль? Торгаш* этот.
* Торгаш - моряк или судно торгового флота.
- Ну где ж спекуль? - Вовчик мне доказывает. - Сотнягу просит. Можно
считать - даром отдает. Ну, бывает несчастье у человека - купил, а не в
размер. А на тебя, мы так прикинули, в сам раз.
А я, в том-то и дело, насчет такой курточки давно мечтал. Сраму-то на
мне не было, - вот уж на них срам, это точно! - а у меня пальто было
велюровое, с мерлушкой, костюм коверкотовый, шапка тоже в порядке. Но все
мое - что на мне надето. Так и затаскать недолго, следить же за мной некому.
А главное, во внешнем облике, как говорится, ничего у меня морского-то не
было, один тельник полосатый под рубашкой. А все-таки море меня видело,
память должна же остаться!
- Чего раздумываешь? - спросил Вовчик. - Так он тебя и ждал, торгаш, с
этой курточкой! Ну-к, стой тут на пирсе, никуда не беги...
Прихлопнули меня по плечам, и нет их, растаяли. А я стою и жду. А потом
думаю: лопух я, вот уж действительно! Доверился бичам, чтоб они мне барахло
сватали. Ведь они четвертак еще за комиссию попросят, у них такой
прейскурант, за прекрасные глаза ничего не делается. А нужна мне ихняя
комиссия! Что я, сам бы не мог торгаша этого повстречать? К тому же, на моих
золотых, смотрю, уже два пробило, вот-вот стемнеет.
И снялся я с места, пошел по причалам, под кранами, вдоль пакгаузов.
Потом увидел - ни к чему все это. Да и туман. Хороший я себе денек выбрал
для прощания! Но ведь его не выбираешь, проснешься как-нибудь утром - или
сегодня, или никогда! А почему именно сегодня, не надо и спрашивать. Как
спросишь - так и раздумаешь.
И все-то я знал в Рыбном порту, любую дорогу отыскал бы с завязанными
глазами - только по запаху, по звуку. Вот я слышу: соленой рыбой уже не
пахнет, а пахнет мороженым свежьем, аммиаком, - это я на десятом причале,
возле рефрижератора. Дальше - мочеными досками запахло, ручники стучат по
железу, шофера матерятся, - тарные склады, двенадцатый причал, здесь
контейнеры набивают порожними бочками. Еще дальше - нефтяной дурман, и
насосы почмокивают, - там уже тринадцатый, там топливо берут и воду.
Если бы я еще лет пять проплавал, я бы и не это знал - чьи там гудки
перекликаются, чья сирена попискивает - водолазов зовет или сварщика, и как
этого диспетчера зовут, который в динамик хрипит на всю гавань:
- "Чеканщик"! Включите радио, "Чеканщик"!.. Буксир "Настойчивый"!
Переведите плавбазу "Сорок Октябрей" на двадцать шестой причал...
Но я, пожалуй, и так слишком долго плавал. Хватило бы мне и года. И
ничего бы я такого не переживал. Уехал бы и как-нибудь прожил без моря. А
может быть, и не прожил бы, - человек же про себя ничего не знает.
У Центральной проходной я оглянулся напоследок и ничего не увидел.
Туман загустел - кажется, руку протянешь и пальцев своих не разглядишь.
Однако бичи меня разглядели. Совсем, бедняги, задохлись, но догнали у
проходной. И с ними торгаш, с чемоданчиком. А я и забыл про них.
- Что же ты подводишь? - Аскольд кричит. - Мы к тебе со всем доверием,
а ты и закосил. Как это понять, Сеня?
Торгаш меня сразу глазами смерил.
- Этот, что ли? Напялим.
Он в порядке был морячок - ладненький, резвый, шуба-канадка на нем с
шалевым воротником, мичманка на месте, козырек на два пальца от брови. Это
мы, сельдяные, все больше в пальтишках, в телогрейках. А торгаши себя
уважают.
Мы отошли шага на два, за щиты с газетами, и тут он вытащил свою
курточку.
Какая это была курточка! Просто явление природы, и более того. Поперек
груди - белые швы зигзагами, подкладка - сиреневая, скрипучая, карманы
внутри на "молниях", и по бокам еще два косых, белым мехом отороченных, и
капюшон на меху, а от него до пояса "молния", а в плечах погончики вшитые с
"крабом", без всяких там якорей, якоря - это старо, и рукава тоже мехом
оторочены. А насчет цвета и говорить не будем - как штормовая волна баллах
при восьми и когда еще солнце светит сквозь тучи...
- Сдохнуть можно, - пучеглазый чуть не навзрыд. -Эх, ты, мой куртярик!
- Ладно, ты, - Вовчик ему сурово. - Не куртярик, а прямо-таки
куртенчик. Ты только руками не лапай, твоим он не родился.
- Ну как? - торгаш говорит. - Тот самый случай?
Мне бы спросить, почем твое сокровище, но так же не делается, так
только вахлаки на базаре торгуются, надо сперва намерить. Я скинул пальто,
дал его Аскольду подержать, а пиджак взял Вовчик. Курточка мне и вправду
оказалась "в самый раз", ну чуть свободна в плечах. Но это ведь не на год
покупается, я же еще раздамся.
Они меня застегнули, прихлопали, поворотили на все стороны света,
торгаш с меня шапку снял и свою мичманку мне надел, как полагается. Потом
открыл чемоданчик - там у него в крышку вделано зеркальце.
- Не торопись, - говорит, - посмотрись подольше. Надо же знать, какое
действие производишь. Акула увидит -в обморок упадет.
Вид был действительно - как у норвежского шкипера. Только скулы бы чуть
покосее. Рот бы чуть пошире. Глаза бы - не зеленые, а серые. И волосы без
этой дурацкой рыжины. Но ничего не поделаешь.
- Сколько? - спрашиваю.
- Ну, если нравится, то полторы.
- Как "полторы"? Ты же сотню просил.
- За такую курточку, родной, не просят. За нее сами дают и говорят
спасибо. Кто тебе сказал - сотню? Бичи, конечно, уже по сторонам
загляделись.
- А больше, - говорю, - она не стоит. Торгаш моментально мичманку с
меня стащил и куртку расстегивает.
- Будь здоров, - говорит. - Привет капитану!
- Постой. - Я уже понял, что так просто мне с нею не расстаться. -
Сколько, если для конца?
- Вот для конца как раз полторы. Для начала две хотел, но -
засовестился. Вижу - идет тебе.
Я потянулся было за пиджаком, а Вовчик уже, смотрю, вынул всю пачку,
развернул платок и сам отмусоливает пятнадцать красненьких. Торгаш их
перещупал, сложил картинка к картинке, последнюю - поперек, как в сберкассе,
и нету их, сунул за пазуху. Аскольд тем временем надрал газет со щита,
завернул мне пиджак.
- Ну, сделались? - торгаш говорит. - Носи на здоровье.
- Что ты! - Аскольд ему улыбается и берет под локоть. - Не-ет, -
говорит, - это мы еще не сделались. Не знаешь ты нашего Сеню. А он у нас -
добрый человек. Правда же, Сеня?
Откуда ему, пучеглазому, знать, добрый я или злой? Первый раз человека
видит. Добрый - значит, всю капеллу теперь захмели. А торгаш и так на мне
руки нагрел, с ихней же помощью.
- Конечно, - говорю, - добрей меня нету.
- А замечаешь, Сеня? - все пучеглазый не унимается. - Мы с тебя за
комиссию ничего не берем. А вообще - берут. Замечаешь?
Да, думаю, тяжелый случай. Ну, что поделаешь, раз уж я в эту авантюру
влез.
- Гроши-то спрячь, - Вовчик напомнил. - Раскидаешься.
Я взял у него пачку, уже завернутую, и булавкой заколотую, и так это
небрежно затиснул в курточку, в потайной карман. Как она, эта пачка, не
задымилась от ихних глаз? Любим же мы на чужие деньги смотреть!
2
И мы, значит, с ходу взошли в столовую - тут же, у Центральной
проходной, и сели в хорошем уголке, возле фикуса. А над нами как раз это
самое: "Приносить - распивать запрещается".
- Это ничего, - говорит Вовчик. - Это для неграмотных.
Одолжил у торгаша самописку и приделал два "не". Получилось здорово:
"Не приносить и не распивать запрещается".
- Вот теперь, - говорит, - для грамотных.
Но мы все сидели, грамотные, а никто к нам не подходил. Официантки,
поди-ка, все ушли на собрание - по повышению культуры обслуживания.
- Бичи, - говорю, - не отложим ли встречу на высшем уровне?
- Что ты! - Аскольд вскочил. - С такими финансами мы нигде не
засидимся. Сейчас пойду Клавку поищу, Клавка нам все устроит, на самом
высшем.
Пошел, значит, за Клавкой. А торгаш поглядывал на нас с Вовчиком и
посмеивался. У них в торговом порту все это почище делается, и никто этих
дурацких плакатов не пишет. Все равно же приносят и распивают, только не
честь по чести, а вытащат из-под полы и разливают втихаря под столиком, как
будто контрабанду пьют или краденое.
Пришла наконец Клавка, стрельнула глазами и сразу, конечно, поняла, кто
тут главный, кто будет платить. Передо мной и с чистой скатерки смела.
- Мальчики, - говорит, - я вам все сделаю живенько, только чтоб
по-тихому, меня не выдавайте, ладно?
- Сколько берем? - Аскольд захрипел. По-тихому он не умеет.
- Ну, сколько, - говорю, - четыре и берем, раз уж мы сидя, а не в
стоячку. Пора уже вам жизнь-то понимать!
- Вот это Сеня! Добрый человек! А ты думаешь, Клавдия, почему он такой
добрый? А он с морем прощается нежно, посуху жить решил.
Очень это понравилось Клавке.
- Вот, слава Богу! Хоть один-то в море ума набрался. Ну, поздравляю.
- А ты думаешь, Клавдия, мы не добрые? Видишь, как мы его прибарахлили?
- Вижу. Хорошо, если эту курточку и его самого до вечера не пропьете. -
Клавка мне улыбнулась персонально. - Ты к ним не очень швартуйся, они
пропащие, бичи. А ты еще такой молоденький, ты еще человеком можешь cтать.
Вся она была холеная, крепкая. Красуля, можно сказать. А лицо этакое
ленивое и глаза чуть подпухшие, будто со сна. Но я таких - знаю. Когда надо,
так они не ленивые. И не сонные.
- Кому от этого радость, - спрашиваю, - если я человеком стану? Тебе,
что ли?
Опять она мне улыбается персонально, а губы у нее обкусанные и яркие,
как маков цвет. Наверно, никогда она их не красила.
- Папочке с мамочкой, - говорит. - Есть они у тебя?
- Папочки нету, зато мамочка ремнем не стегает. Неси, чего там у тебя
есть получше.
- Не торопись, все будет. Дай хоть наглядеться на тебя, залетного...
Торгаш посмотрел ей вслед, как она плывет лодочкой, не спеша, чтобы на
нее подольше глядели, и даже присвистнул.
- Хорошая, - говорит, - лошадка. И ты уже определенно действие
производишь. Я бы уж не пропустил, ухлестнул бы на твоем месте.
- Что же не ухлестнешь?
- Своя имеется. Пока хватает.
- Тоже и у меня своя.
- Это другое дело.
Правду сказать, насчет "своей" это я так брякнул. Были у меня "свои",
только они такие же мои, как и дяди Васины, - но вот за такими Клавками,
крепенькими, гладкими, на портовых щедрых харчах вскормленными, я еще
салагой гонялся. И с ними-то я быстрее всего состарился.
Принесла она "рижского" на всех и закусь, какой и в меню не было, -
прямо, как для ревизии, - жаркое "домашнее" и крабов, даже копченого
палтуса. Поставила передо мною поднос и так это скромненько:
- Угодила?
Я и не посмотрел на нее.
- Ух ты, рыженький, какой сердитый! А говорил - что жизнь понимаешь.
Как же ты ее понимаешь, скажи хоть?
Ни больше, ни меньше захотела знать! Да еще я почему-то рыженький для
нее. Ну, есть малость, но никто меня так не называл.
- Сколько надо, - говорю, - столько понимаю. На все другое боцман
команду даст. Что касается тебя - не глядя вижу.
- Ах, - говорит, - какой залетный!..
Опять они с Аскольдом ушли, потом он приносит, озираясь, четыре
поллитры в телогрейке, и мы с них зубами содрали шапочки, налили по полному
и закрасили пивом. Они-то по половинке решили начать - для долгой беседы, а
мне - о чем с ними особенно беседовать, хлопнул его весь, ну и другие за
мной, ободренные примером.
- А ты здорово! - торгаш говорит.
Он и то заслезился, а уж, наверно, отведал там, в загранке, и ромов, и
джинов. Стали закусывать быстренько, как будто нас кто-то гнал.
- Вот, Сеня, - Вовчик ко мне придвинулся и начал проповедовать. Он как
выпьет, всегда чего-нибудь проповедует. Тем он мне и надоел. - Видишь, как
все красиво, по-мирному получилось, а ты уже и знаться с нами не хотел. А я
тебе так скажу, Сеня: не отрывайся ты от бичей, они тебе родная почва.
Настоящих бичей, как мы с Аскольдом, мало осталось, все - шушера, никто тебе
не поможет. Вот ты с флота уходишь, а никого вокруг тебя нету, один ты по
причалам шляешься. Почему бы это, Сеня? А мы тебя и проводим, и на поезд
посадим, рукой хоть помашем тебе.
Торгаш мне подмигнул.
- Пропаганда.
Но мне вдруг так жалко стало Вовчика. Ведь спивается мужик, и ничего я
тут не поделаю. Я его бить хотел - ну куда его бить! Руки у него трясутся,
капли по бороде текут, глаза мутны, в них жилки краснеют. И Аскольда
пучеглазого мне тоже стало жалко. Орет, дурень такой, рот у него не
закрывается, губы никак не сложит, ну жалко же человека, разве нет!
И так мне захотелось утешить Вовчика, и Аскольда утешить, и торгаша
заодно - наверно, не от хорошей жизни такую куртку толкнул...
- О чем говорить, бичи! - это я, наверное, во всю глотку рявкнул,
потому что набилось тут много портового народа, и все на меня глядели. -
Вечером сегодня отвальную даю - в "Арктике"! Всех приглашаю!
Бичи мои взвеселились, Аскольд ко мне обниматься полез, чуть глаз мне
не выколол щетиной.
- Нет, - говорит, - ты мне скажи: за что я тебя сразу полюбил? Вот
веришь - не знаю. Но я всем скажу: "Он такой человек! Таких теперь нету. Все
умерли!"
А Вовчик справился с нервами и говорит:
- Отвальная - это здорово! Святой закон. А сколько ж ты на нее
отвалишь?
- О чем ты говоришь, волосан! - Аскольд ему рот ладошкой прикрыл. -
Мелко плаваешь, понял. Не хватит у него, так я пиджак заложу. Сейчас вот
Клавку позову и заложу!
- Не надо, - говорю, - поноси еще. Будь другом, поноси.
- Так, - кореш мой, Вовчик, соображает. - А ежели мы с собой кого
приведем?
- Валяй, приводи свою трехручьевскую. И я свою приведу.
- Ясное дело, - Аскольд кивнул. - Какая же отвальная без баб? А кто она
у тебя? Может, она какая-нибудь тонкая, не захочет с бичами в ресторане
сидеть. Не все же такие, как ты, Сеня!
- Как так не захочет? Раз вы со мной - захочет.
Вовчик совсем растрогался - опять всем налил по полному, и мы
опрокинули, а пивом уже не закрашивали, не до того было, и тут я
почувствовал, что не худо бы и кончить.
Я закусил наспех, а потом встал и качнулся, голова пошла кругом, но все
же выстоял.
- Салют вам, бичи! До вечера.
- Да посиди ты, - Аскольд меня не пускал. - И не побеседовали, душой не
раскрылись. А ведь интересный же ты человек, содержательный!..
- В "Арктике" побеседуем. Все в "Арктике" будет.
Тут Клавка подошла, не понравилось ей, что мы так расшумелись, а я ее
взял за плечи и поцеловал за ухом, в пушистые завитки.
- И тебя, дуреха, тоже приглашаю.
Она и не спросила - куда, только кивнула и засмеялась.
- Значит, так, - стал Вовчик черту подводить. - Столик на восемь
персон. Это двадцатку кладем на первый заказ, ну и официанту на лапу.
Аскольд авторитетно бровями подтвердил. Черт знает, что у них там за
арифметика. В жизни, наверно, за порядочным столиком не сидели, с таких
всегда деньги вперед просят. Да мне перед Клавкой не хотелось торговаться. И
неудобно было, что деньги у меня в платке, как у какого-нибудь сезонника. Но
Клавка не стала смотреть, собрала посуду и ушла, а я развернул всю пачку и
отсчитал - и на заказ, и на лапу, и за все, что мы тут имели.
Торгаш заторопился, надел свою мичманку и снова сделался ладненький, ни
в одном глазу.
- Погоди, - Аскольд мне сказал, - Клавка тебе сдачу сосчитает.
- Сами сосчитаете.
Все равно у вас, - думаю, - с Клавкой одна коалиция. Ну, и черт с вами,
а я буду - добрый. Помирать мне придется с голоду - вы мне копья не
подкинете, знаю. И все равно я буду добрый. Вот я такой. Я добрый, и все
тут.
Торгаш вышел со мною.
- Ты, - спрашивает, - серьезно это - насчет приглашения?
- Что за вопрос?
- А то, что девка правду сказала, ты к ним не больно жмись.
- Такая же она, эта девка!
- А не важно, кто учит. Ко всем прислушивайся. Гроши попридержи, не
носи с собой. Уродовался, наверно, в море за эти гроши?
- А для чего ж уродовался? Чтоб скрипеть над ними? Пусть знают мою
добрость.
- Это они знают, родной. А поэтому семь шкур сдерут - и мало покажется.
Ну, что вы скажете - профессор! Но, между прочим, сам только что
полторы шкуры содрал, - от стыда не помер.
- Будь здоров, - говорю. - Придешь в "Арктику"?
- Точно не обещаю. А в смысле курточки - вспомнишь меня не раз. Ей
сносу не будет. Заляпаешь - потри ацетончиком и опять она новая.
- Вспомню, - говорю, - потру ацетончиком. Салют!
3
Я вышел из порта веселый, и мороз мне был нипочем, вот только пиджак и
пальто неудобно было тащить - все, кто ни шел навстречу, ухмылялись: ну и
фофан, обарахлился, до дому не утерпел. И я подумал - сколько ни живи с
людьми, а что они про тебя запомнят? Как ты глупый и пьяненький по
набережной шел. И ладно, какая мне от этого печаль, не вернусь я в эти места
никогда.
Сверху уже не видно было - ни воды, ни причалов, сплошное облако плыло
между сопками. Небо загустело к ночи, стало ветреней, и пока я шлепал к
общежитию - мимо вокзала, по-над верфью, - понемногу голова засвежела. И тут
я вспомнил про бичей. И чуть не завыл - Господи, а зачем я этот цирк затеял!
"Всех приглашаю!" Видали лопуха?
А ведь эти деньги, если на то пошло, уже и не мои были. Вот я им
брякнул насчет "своей", - а ведь я правду сказал. Была девочка. И это я
из-за нее решил уехать. С нею вместе уехать. Куда - не знаю, это мы еще
решим, но кто же нам на первое время поможет? Вся надежда была на эту пачку.
А она уже вон как потоньшала - я прямо душой почувствовал, сквозь рубашку.
Я шел как раз мимо Милицейской, где Полярный институт, и хотел уже
дойти до общаги закинуть шмотки, но посмотрел на часы - около четырех, а в
пять она кончает работу. Потом ее кто-нибудь провожать пришьется или в кино
позовет, в наших местах девочку скучать не заставят.
Старуха-вахтерша кинулась на меня, но я сказал ей:
- Мамаша, метку несу.
А это как пароль. Метят эти ученые деятели пойманную рыбу, цепляют на
жабры такие бляшки и выпускают, а рыбаков просят эти бляшки приносить и
рассказывать - где эту рыбу снова поймали. Который год они ее метят, а рыба
все та же в Атлантике и на палубу сама не лезет. Однако рубль за такую метку
дают.
Так что старуха меня пропустила, только велела вещички на вешалку
сдать. А спросила бы - покажи метку, я бы еще чего-нибудь придумал, на то я
и матрос.
На втором этаже ходил по площадке очкарик, что-то в кулак себе шептал.
Такой чудак с приветом - отрастил бородку по-северному, как у норвега, а
теперь щиплет и морщится. Житья человеку нет.
- А нельзя ли, - говорю, - вызвать товарища Щетинину?
- Лилию Александровну?
- Ага, - говорю, - Александровну. Оживился очкарик. Вот такие,
наверное, и пришиваются. Черт-те чего он ей нашепчет, а девка и уши
развесила.
- К вам, - спрашивает, - вызвать?
- Ага, к нам.
Уставился на меня с подозрением. Но я прилично держался, в сторонку
дышал.
- Нельзя, - говорит, - она в лаборатории. Простите, рабочее время.
- Ну, это детали. А главное - к ней брат приехал из Волоколамска.
Сегодня же и уезжает.
И откуда у меня в башке Волоколамск взялся? Старпом у нас был из
Волоколамска.
- Это вы - брат?
- Нет, что вы? Он там внизу дожидается.
- Почему же вошли вы, а не он?
- Знаете, глухая провинция. Стесняется.
Пошел все-таки звать. Вот тебе и очкарик. С бородой, а не сообразит,
что может парню девка просто так понадобиться вдруг до зарезу. Хотя бы и в
рабочее время.
Наконец она вышла, Лиля. И он за ней выглянул.
- Лиличка, я понимаю, брат, но мы и так не укладываемся...
Такой он был вежливый, никак не мог уйти, стучал дверьми в коридоре, а
мы стояли, как дураки, молча.
Потом я спросил у нее:
- Сразу догадалась?
- Нет. Подумала - кто-нибудь из моих.
Мы стали у перил. Тишина тут, как в церкви, по всей лестнице малиновые
ковры, и всюду, куда ни посмотришь, картинки: какая на белом свете водится
рыба и как ее ловят - кошельком, тралом, дрифтерными сетями, на приманку, на
свет. Почему-то ни разу я к ней сюда не приходил. А вот "мои" - наверное,
побывали.
- Кто же они, "твои"? Что-то не рассказывала.
- Два моих сверстника тут приехали. Из Ленинграда. Тени забытого
прошлого. Завтра уходят в плавание.
- На "Персее"?
Есть у них при институте такое научно-исследовательское корыто, больше
чем на две недели не ходит.
- Нет, они не из Рыбного, это еще школьное знакомство. Хотят на сейнере
пойти, простыми матросами.
- Романтики захотелось?
- Не знаю. Может быть, просто заработать.
- Тогда б они на СРТ шли. А то все чего-то на сейнера лoмятся*.
* СРТ - средний рыболовный траулер - приспособлен для дальних океанских
экспедиций. Сейнер - суденышко для местного лова, обычно - в виду берегов.
- Это я им объясняла. Но им больше нравится говорить "сейнер".
- Ладно, - говорю. - Покурим?
Никогда мне не нравилось, если девка курит, но у нее хорошо это
выходило, сигарету она разминала, как парень, и когда затягивалась, голову
склоняла набок, смотрела мимо меня. А я на нее поглядывал сбоку и думал -
чем она может взять? Она ведь и угловатая, и ростом чуть не с меня, и
жесткая какая-то - руку пожмет, так почувствуешь, - и бледная чересчур, по
морозу пройдет и не закраснеется, - и волосы у нее копной, как будто даже и
не причесанные. Но вот глаза хорошие, это правда, у нее первой я это
заметил, а насчет других и не помню - какие у них глаза. Вот у нее - серые.
И не в том даже дело, что серые, а какие-то всегда спокойные. Вот я и думал:
это она с другими - и угловатая, и жесткая, а со мною - самая мягкая будет,
всегда меня поймет, и я ее только один пойму.
- Вот так, Лиля...
- Да, Сенечка?
- Одни, видишь, в плавание идут. А другие... некоторые - с флота
уходят.
- Совсем уходят некоторые? - поглядела искоса и улыбнулась чуть-чуть. -
Много мы сегодня выпили?
- Ну, выпили. Разве плохо?
- Почему же? Для храбрости, наверное, не мешает. Курточка тоже по этому
поводу?
Я к ней стоял плечом, облокотясь так небрежно на перила, как будто эта
курточка была на мне год. Но перед нею-то ни к чему было выставляться. И я
как-то почувствовал, не выйдет у меня сказать ей, что хотел.
- Я тебе что-нибудь должна посоветовать?
- Не должна.
- Ты ведь и раньше говорил, что уйдешь.
- Раньше говорил, а теперь - ухожу.
- Наверное, тебе так будет лучше?
Вот бы и спросить: "А тебе?" Но какая-то немота дурацкая на меня
нападала, когда я с ней говорил.
- Учиться мне, что ли, пойти? Тоже дело. - А я еще и за минуту про это
дело не думал, - Только вот куда?
- А тут я тебе и вовсе не советчица. Если даже про себя не могла
решить. В свое время я это предоставила решать маме. Наши мамы не всегда же
говорят глупости. Вот я никак не могла выбрать после школы - в медицинский
или на журналистику. Почему-то все мои подружки шли или туда, или туда. А
мама сказала: "В Рыбный". Почему в Рыбный? "Там нет конкурса". Я бесилась,
ревела в подушку, хоронила себя по первой категории. А потом - ничего,
успокоилась.
- И теперь не жалеешь?
- А что я, собственно, потеряла? Талантов же никаких. Самая
обыкновенная. Как все.
Только это я от нее и слышал. "Ничего мне не надо, Сенечка. Я - как
все". Да всем-то как раз и хочется: одному денег побольше и чтоб работа не
пыльная, другому - чтоб ходили под ним и отдавали честь, третьему только
семейное счастье подай, дальше трава не расти. А ее - ну никак я не мог
зацепить, ну всем довольна. Но я-то видел, как ей жилось - в чужом краю, без
жилья своего, без грошей особенных, без папы с мамой, - она без них не
привыкла, письма писала им чуть не каждый день.
- Что ты вдруг загрустил? - положила мне руку на руку. - Ну, не со мною
тебе советоваться, что я в твоей жизни понимаю?
Бог ты мой, если б она знала - все она мне уже посоветовала. Еще когда
я ее увидел. Не она бы, так я бы все жил, как живу, и ни о чем не думал,
кидал бы гроши направо-налево, путался с кем ни придется.
- И ты ведь главное уже все решил. Завидую тебе, честное слово.
Чувствую твое блаженное состояние. Может быть, самое лучшее - когда ничего
не знаешь, что у тебя впереди.
В окнах почернело, вахтерша зажгла люстру и пригляделась: чего это мы
примолкли на лестнице? А я и не сказал еще - ради чего пришел, не мог даже
подступиться. Но впереди была "Арктика", там-то хорошо языки развязываются.
Там я скажу ей - или потом, когда пойду провожать: "Уедем отсюда вместе!"
Вот так и брякну. "Куда?" - она спросит. "А куда глаза глядят". Лишь бы она
не спросила: "Почему вместе?" Но, наверно, что-нибудь же придет мне в
голову.
Я спросил:
- В "Арктику" не пойдешь сегодня?
- Знаешь, мои хотят какой-то сабантуй устраивать, прощальный. У меня в
комнате. Им же больше негде. Я их в наше общежитие устроила, но там такие
строгости, Боже мой... И ты приходи, если хочешь.
- Спасибо...
- А почему именно сегодня в "Арктику"?
- Можно и завтра. Только я уже договорился, компания будет.
- Просто так или - мероприятие?
- Отвальную даю.
- Так полагается по вашим морским законам? Тогда я, пожалуй, приду. Ну,
я постараюсь. А что за компания?
- Обыкновенная. Бичи.
- Господи, всюду только и слышишь: "бичи", "бичи", а я ни одного живого
бича в глаза не видела. Ты знаешь, я, кажется, все-таки приду. А если я
своих сагитирую?
- Как хочешь... Ты ведь их для себя приведешь...
- Нет, если так, то не нужно. Ладно, я что-нибудь придумаю. Фактически
им же только хата нужна.
- А ты?
- Ну, и я - до определенного градуса. Но вообще-то они вроде грозились
каких-то дам привести. Долго я с ними не высижу. Ты лучше не заходи за мной,
я как-нибудь сама...
Как раз он и высунулся, очкарик. И мы притушили свои окурки.
- Лиличка, я же просил...
- Да-да, Евгений Серафимович, куда же вы делись?
Он на меня сверкнул стеклышками, я ему сделал ручкой и скинулся по
лестнице. Снизу мне слышно было, как он ее допрашивал:
- Где же, простите, брат? Это он и есть?
И быстренько она ему заворковала. Это она умела - чтоб на нее не
обижались.
Вахтерша на меня заворчала - где же, мол, метка, шашни тут развели,
обманывают старого человека, - а мне ее жалко стало: платят с гулькин нос и
всякая шантрапа вокруг пальца обводит. Я ее погладил по голове, а она
зашипела и вытолкала меня на улицу.
4
Из комнаты все разбрелись куда-то. Я повалился на койку вниз лицом, но
и минуты не пролежал, как стало укачивать, и пошел в умывалку смочить голову
под краном. Тут-то меня и развезло: будто бы с лица не вода текла, а слезы,
и вправду мне захотелось плакать, бежать к ней обратно на Милицейскую,
умолять, чтоб она непременно пришла, а то я напьюсь в усмерть с бичами, и
кончится это скверно, даже и представить боюсь. А с ней мне никто не
страшен, мы посидим и уйдем от них, а завтра возьмем билеты. Колеса будут
стучать, деревья полетят за окном, все в снегу... Много я еще городил
глупостей, но вот когда она мне начала отвечать, тут я и понял: все это бред
собачий, не больше. Я с нею часто так разговаривал, и немота проходила, и
оказывалось - она меня с полуслова понимала, отвечала мне, как я и ждал.
Я пошел обратно в комнату, лежал там без света. А когда перевернулся на
спину, луна светила в окно, а на полу снег серебрился и чернели переплеты от
рамы. Соседи как будто вернулись, посапывают на койках, это значит - за
полночь, в "Арктику" я опоздал, проспал все на свете! Но кто-то, я слышу,
идет - по длинному-длинному коридору, и отчего-то мне известно: это она ко
мне идет. Мне страшно делается - нельзя же ей сюда. Они же проснутся, шуток
потом таких не оберешься... И вдруг слышу -шарк, шарк, - громадный кто-то,
пятиметровый, волочит свои подошвы. И ржет по-страшному. Она от него
кинулась по коридору, а за нею - с топотом, ржанием, с жуткой матерщиной,
кошмарные какие-то нелюди, жеребцы, их убивать надо! Она закричала, побежала
быстрее, но от них не убежишь, догнали, топчут сапожищами. И я хочу крикнуть
ребят на помощь, один же я не спасу ее, и - не могу крикнуть, меня самого
завалили чем-то душным. А там ее добивают, затаптывают, и регот несется
конский, и вопли, как будто динамик хрипит на всю гавань: "Ее больше нету!..
Есть еще!.. А вот теперь нету!.." Я забился, отодрал голову от подушки...
Господи, это старуха-уборщица шастала метлой под тум-очками, табуретки
ставила на койки ножками кверху. Она мне и удружила, простыню завернула на
лицо.
- Нету! - кричит. - Нету меня тут больше - жеребцов обихаживать!
- Чего шумишь, нянечка?
Подскочила ко мне с метлой наперевес.
- Проснулся, сынок! А банки с-под сайры - это дело под тумбочки шибать!
Окурки, обгрызки... Плевательницы нету? Коменданту сказала! Пускай, скажу,
вас всех в умывалку переселяют. Там себе живите, там себе гадьте, а меня
нету!
- Это ты неплохо придумала. Все равно, мы тут временные.
- А! Временные! Ну, так и я тоже временная... Закурить не найдется?
Я ей дал "беломорину".
- Все! - говорит. - Ушла я на фиг!
И вправду ушла. А я полежал еще, сердце у меня жутко как колотилось.
Совсем я стал никуда, а ведь двадцати шести еще не стукнуло парню. Но и то
спасибо, разбудила к полвосьмому.
Автобуса я не стал дожидаться - сомлеешь в толчее, и завезут к чертям
на рога, куда-нибудь в Росту*, - пошел своим ходом, чтоб совсем развеяло. А
возле "Арктики" уже полно было страждущих, и табличка висела: "Мест
свободных нет". Но меня-то гардеробщик углядел сразу:
- Проходи, вот этот, в курточке. У него столик заказан.
* Северная окраина Мурманска.
Большой он был спец, даром что однорукий. Кого не надо - не пустит,
нюхом определит - при деньгах ты сегодня или же на арапа рассчитываешь. И
вот тоже талант у человека - никаких вам номерочков, всех так помнил -кто в
чем пришел. Выходишь - пожалте вам пальтишко, и не чье-нибудь, а ваше.
- Ко мне, - говорю ему, - особа должна подойти. Вы меня с нею видели.
Каштановая. Любит зеленую покраску.
Вспомнил, кивнул. Я ему подал трешку, он ее смахнул в кармашек, снял с
меня шапку, отстегнул капюшон.
- С обновочкой вас! - вот и насчет курточки усек, а спроси его, как
меня зовут, ушами захлопает.
В зале уже надышано было, накурено, хоть топор вешай. На эстраде -
четыре чудака старались: скрипка, два саксофона и баян, - снабжали музыкой.
Но не качественной, а так себе, "Во поле березынька стояла". Бичи мои сидели
в углу, держали сдвоенный столик, как долговременную огневую точку, - хоть
потертые, но прикостюмленные, Вовчик даже галстук надел. С ними - Вовчикова
Лидка трехручьевская и Клавка. Ну, Лидка, скажу вам, очень была не подарок -
жилистая и злющая, видать, или просто нервная: все щипала свой перманент и
глазки на лоб заводила. А Клавка - та королевой сидела, кофта на ней
широкая, голубая, с перламутровыми пуговками, в ушах золотые сережки
покачивались, и вся-то она розовая была, вся лоснилась и платочком
обмахивалась сложенным, вместо веера.
Бичи мне замахали, и я уже было двинулся к ним, когда вдруг увидел
"деда"*.
*"Дед" - старший механик на судне.
"Дед" сидел один за столиком, и, верно, давно уже сидел, китель был
расстегнут на три пуговки. Рядом еще стоял стул, но прислоненный, - "дед",
верно, ждал кого или не хотел, чтоб подсаживались. Заметно он сдал за то
время, что мы не виделись, морщины глубже прорезались и мешочки обозначились
под глазами. Но плечи еще были прежние, в порядке плечики, только обвисли
немного.
"Дед" меня тоже увидел и не сказал мне ни "здравствуй", ни "салют", а
выволок стул и улыбнулся.
- Присаживайся, Алексеич. Откуда такой красивый?
Так он меня звал - Алексеичем, как будто я был старпом или хотя бы
третий штурман. Тут же и официантка подскочила, как по вызову для
начальства.
- Маленькая, - сказал ей "дед", - нам повторить бы - грамм триста. А
чтоб совсем хорошо - четыреста. И один прибор Алексеичу. А заказывать он еще
не научился, я сам закажу, мне же и запишешь.
Меню он поднес почти к глазам и стал шарить пальцем.
- "Дед"... Понимаешь, я тут с компанией.
Я ему показал на бичей, "Дед" на них поглядел сурово и покривился.
- Это они тебе компания?
Официантка тоже покривилась. Я засмеялся - отчего-то всегда бичей
узнают, хотя и прикостюмленных.
- Затралил ненароком, пришлось пригласить.
- Выхода, значит, нет никакого? Ну, закажи им там, только не очень, не
очень шикуй, и приходи сюда. Мы ведь с тобой полгода не виделись.
- Больше, "дед". Восемь месяцев.
Я сходил к бичам - сказать, чтоб заказывали себе чего хотят, а счет бы
прислали. И чтоб держали два места, как договаривались. Клавке это не
понравилось, но плевать мне было, она с Аскольдом пришла, вот пусть и будет
весь вечер Аскольдова.
Когда я вернулся к "деду", официантка ему принесла коньяк в графинчике,
и "дед" его сразу разлил по фужерам.
- Начнем - за твой приход, Алексеич. Ты когда пришел?
- Восьмого дня.
Я тут же язык прикусил: как же так вышло, что я с ним не повидался?
- А я вот завтра отчаливаю. Ну, ты не красней, меня обнаружить
трудненько было. Полмесяца, с утра до ночи, на Абрам-мысу пропадал. В
плавдоке стояли.
- Почему в доке, "дед"?
- Заплату пришивали на корпусе. Вот за нее тоже. Он первый отпил,
понюхал ладонь и зарычал. А мне протянул на вилке лимончик.
- Ты на каком теперь, "дед"?
- Восемьсот пятнадцатый, "Скакун".
Когда-то мы вместе плавали на "Орфее", потом "дед" прихворнул, а я с
кепом поругался, - не помню уже, на какую тему, - и разошлись мы на разные
пароходы*.
* Траулеры, конечно, не пароходы, на них стоят дизели, но
так их называют моряки.
- Что ж это делается? - сказал я "деду". - Нам же твой "Скакун" сети
передавал в Северном, когда вы с промысла уходили. А я и не знал, что ты на
нем.
- Помнится, передавали кому-то сети... Ну, где же знать? Я даже на
палубу не вышел. Так бы хоть перекрикнулись.
- А заплата - какая? Есть о чем говорить?
- Да повыше ватерлинии. Но длинная, на две шпации. Все - ржавчина
съела.
- Но хоть заварили как следует? Принял Регистр?
"Дед" усмехнулся.
- Тебя что больше интересует - как заварили или как приняли?
Свидетельство - имеем. Прикроемся, когда потечет, больше-то на что
надеяться? Там уж - ни ангел не явится, ни чайка не прилетит.
Мне неприятно было, что он так шутит. Знал я, как это делается.
Являются три субъекта на судно, щупают заплату пальчиками и морщатся, и все
их стараются побыстрее в каюту проводить, выставить им спирту или
трехзвездного. Но только у "деда" это было не в обычае. Все-таки здорово он
сдал, наверно. Раньше он капитанам головы отвинчивал, а судно у него из
порта выходило, как со стапеля.
- "Дед", давай - за твою заплату.
- Давай, - он потрепал меня по волосам и успокоил: - Да там хоть всю
обшивку меняй, один результат...
Нет, он еще в силе был. Ведь хорошо уже нагрузился - и ни в одном
глазу, другой бы уже Васю под столом вспоминал. Я смотрел на "деда" - он
оживился, вроде бы помолодел, оттого что встретил меня; я ведь знал, что он
меня любит, и я его тоже любил, - и вот я думал: как же я скажу ему про свое
решение? А "деду" я должен был cказать.
- Ну, а ты как, Алексеич? Месячишко погуляешь?
- Может, и больше.
- Больше-то смысла нет. Если бы летом...
- Нет уж, до лета я не дотяну.
"Дед" поглядел подозрительно.
- Ты что-то виляешь. Никогда ты со мной не вилял.
- И теперь нет. Просто я на берег списываюсь.
- Надолго?
- Не знаю. Пока - насовсем.
"Дед" ничего не сказал. Разглядывал свой фужер.
- Сказать по совести, хватит мне. Я в армии наплавался*, три года
протрубил, и тут столько же. Посуху и ходить
* Армией моряки называют и военный флот.
разучусь, все палуба да палуба. А жизнь - она тоже проходит.
- Н-да, - "дед" вздохнул. Потом улыбнулся, как будто чего-то вспомнил.
- А что, Алексеич, может, вместе еще поплаваем?
- С тобой-то - отчего ж нет?
- А вот завтра и поплывем.
Я замотал головой. Ничего он не понял.
- В другой раз, "дед".
- Другого раза не будет. На пенсию меня уведут, под белы руки.
- Тебя на пенсию? Ты шутишь!
- Почему же не пошутить? Раз ты тоже шутишь. А если по правде, то мне
ведь уже нормальную комиссию-то не пройти.
- Ну, знаешь, "дед"... Наверное, мы все, сельдяные, на пенсию уйдем, а
ты останешься.
- Так вот, Алексеич. Команда, я слышал, недобрана, вожакового не
хватает в роли. Я почему знаю - дрифмейстер с помощником сами вожак сегодня
укладывали в трюме. Вот ты и пойдешь вожаковым. Это я с капитаном обговорю.
Я подумал - наверное, не сахар ему на этом чертовом "Скакуне". Когда
уже вся команда знает, что ты последнюю экспедицию плаваешь.
- "Дед", мы ведь не навек расстаемся. Ты иди и возвращайся. И чтобы с
тобой ничего такого не приключилось.
"Дед" вдруг насупился, опустил взгляд. Я-то не заметил, как они
подошли, эти двое. А они у меня за плечом стояли: один - Граков, персона,
всей добычи начальник, "сельдяной бог", а второй - бывший мой кеп; ну,
скажем, один из бывших, у меня их там штук семь было; тоже личность
знаменитая в свое время, а теперь - из его прилипал.
Они к своему столику проходили забронированному, и как бы
призадержались невзначай.
- Что же это с Сергей Андреичем-то может приключиться? - Голос у
Гракова был веселый, но как бы и озабоченный. - Привет те...
