Семeн Бронин. История моей матери
страница №14
...у, что ее напугалоогромное количество висящего в прихожей оружия: здесь были пехотные шлемы,
винтовки, порожние гранаты - даже турецкий ятаган и пустая ипритовая шашка:
особая гордость этого дома. Она решила, что попала в тайный оружейный
арсенал и поделилась страхами с хозяйкой. Та посмеялась, но вынуждена была
признать, что принимает отставных военных, для кого это оружие дорого как
воспоминание. Тут-то осторожная Рене и дала задний ход: она не знала, сможет
ли ужиться с отставниками, и, когда хозяйка начала ворчать и полезла в
амбицию, Рене обратила ее внимание на то, что ее плата вдвое превышает
обычную, так что она сама не знает, почему на нее соглашается. Она знала,
конечно, почему, но хозяйку разобрали примерно те же совестливые чувства,
что накануне на время навестили ее постояльцев,- она согласилась взять
деньги за первые два дня: при условии, что потом Рене будет платить уже без
всяких пререканий и с надлежащей исправностью.
И дня не прошло, как контракт был расторгнут. Новость облетела столовую
за ужином, и пансионеры, ничего уже не стесняясь, устроили ей форменную
обструкцию: отодвинулись со столами подальше от нее, старались сесть к ней
спинами и испепеляли ее гневными взглядами, сталкиваясь с нею возле туалета.
Почему они выбирали именно это место для выражения непримиримых и враждебных
чувств, было неясно, но какая-то связь несомненно наличествовала. Короче
говоря, не отбыла она и второго, уже оплаченного ею дня, как оказалась на
улице. Найти себе новый приют не составляло никакого труда. Она могла просто
перейти улицу и постучаться в дверь напротив, но ей хотелось уйти подальше
от покинутого ею вражеского логова: она никогда в жизни не сталкивалась с
такой единодушной, объединяющей десяток лиц неприязнью - и пересекла
несколько улиц, прежде чем остановилась возле одной из вывесок, напомнившей
ей чем-то родную Францию: легкостью почерка и кокетливостью завитушек.
Хозяйка была сродни этому произведению искусства - игривая толстушка, одетая
в легкомысленные кружева и оборки. Неизвестно, чем она занималась в юности,
но кто спрашивает об этом домовладелицу и хозяйку пансиона? Сама она
представилась актрисой в прошлом, но для актрисы, даже бывшей, она была
чересчур хозяйственна и домовита. Она внимательно оглядела молоденькую
жилицу и сразу предупредила ее, что приводить в дом мужчин не положено.
- Только не здесь, где угодно - только не в моем доме! - пропела она,
сочувствуя миловидной девушке и, кажется, призывая ее к флирту на улице.
- Упаси бог! - сказала Рене.- Мне мужчины не нужны и даром.
- Тогда надо в монастырь идти, милашка! Какой у вас интересный
немецкий. Вы откуда?
- Из Люксембурга.
- У меня были жильцы оттуда. Тоже так говорили - не поймешь: не то
свои, не то чужие...- и еще раз оглядела Рене с симпатией, смешанной с
желанием заработать на ней.- Вы цены мои знаете?
- Нет.
- И вам это тоже не нужно?
- Почему? Горю желанием.
- Опять! Как интересно говорят в Люксембурге!..- и назвала цены -
впрочем, разумные и умеренные. Они сразу же столковались.- И еще! - допела
свою арию хозяйка.- У меня никакой политики! Говорят о чем угодно, только не
о партиях и не о выборах канцлера! Я пожить еще хочу - сейчас начала только.
- Ваша политика меня тем более не интересует.- Рене старалась теперь
говорить правильно, потому что шутки на немецком явно ей не удавались.
- А что вас, милая, интересует?
- Юриспруденция,- отвечала Рене.- В особенности Гуго Гроций. Я
приехала, чтоб подготовиться к экзамену. У вас хорошие библиотеки.- И
хозяйка, застеснявшись и даже испугавшись такой учености, оставила ее в
покое и провела в апартаменты. Рене наскоро осмотрелась: народ в доме был
веселее и сговорчивее, чем в прежнем, но ей было пока не до этого. Надо было
известить Марию, что она самовольно покинула предписанное ей жилище.
У нее был телефон на крайний случай: лишний раз звонить по нему не
советовали. Ей не хотелось начинать с нарушений правил, и она стала думать,
как выйти из положения. Телефон в парижском кафе, конечно, на связь уже не
выходил, но можно было позвонить в контору к Роберу - тем более что ей
захотелось с ним проститься. Она позвонила из почтамта. Ей повезло, и
повезло дважды: братья готовились к отъезду и паковали в офисе чемоданы,
Огюст за чем-то вышел, и она попала на Робера.
- Это ты? Рада тебя слышать,- весело сказала она.
- А уж я-то! Где ты?
- Все там же. Доволен, что хоть одного из нас получил?
- Мне б обоих, Рене. Это разные вещи... Может, передумаешь?
- Уже поздно. Да и тогда так было.
Он помолчал, переваривая ее слова.
- Наверно. Иначе бы согласилась... Позвонила, чтоб проститься?
- Ну да... Потом, у меня небольшие сложности.
Он встревожился:
- Что-нибудь серьезное? Может, приехать?
- Опять пароход менять? Нет уж. Свои трудности я сама буду
расхлебывать.
- Я это тогда уже понял. Но что надо все-таки? Так бы не позвонила.
- Пусть Огюст позвонит по телефону, который знает, и скажет, что я в
новом пансионе,- и продиктовала ему адрес и телефон нового жилища.- Пусть
только звонит не из дома. Он это знает.
- Это серьезно?
- Ничего серьезного, Робер. Пустяки, ничего больше. Но на всякий случай
- пусть позвонит. Когда едете?
- Завтра.
- Хорошо, что успела.
- Связаться через нас?
- Нет, с тобой попрощаться,- и положила трубку раньше времени:
веселость ее вдруг сменилась грустью...
Мария позвонила на следующий день и предложила встретиться на улице.
Вопреки ожиданиям она не стала выговаривать ей за переезд: только выслушала
и виновато покаялась:
- Надо было самой внутрь зайти. Я с хозяйкой в бюро найма
познакомилась. Показалась мне приличной. И про соседей твоих будущих
спросила - говорит, пенсионеры. Ну, думаю: то, что надо.
- Туда вам не надо было идти. Опасно.
- Да конечно! - с досадой сказала та и посмотрела испытующе: - А почему
через Париж звонила?
- Потому что мне сказали, что пользоваться вашим телефоном следует
только в крайних случаях.
- Можно было и позвонить. В центре тревога поднялась: непредусмотренные
контакты... Да ладно. Все, говорят, хорошо, что хорошо кончается. У вас есть
такая поговорка?
- Она, наверно, на всех языках есть.
- Можешь процитировать?
- На трех языках, наверно.
- И на всех так же хорошо, как на немецком?
- По-немецки я, оказывается, говорю неважно. Угадывают чужую.
- Никто не говорит на языке чужой страны так, чтобы этого не
почувствовали местные. Я здесь уже столько лет и прежде немецкий знала, а до
сих пор за немку из Силезии прохожу - польского происхождения. Или польку
немецкого - еще не определилась. В любом случае не своя - но зато и легкий
акцент прощают и то, что я юмора их не всегда понимаю. Не знаю уж, из-за
языка или из-за чего другого.
- Вот-вот. И у меня с шутками плохо.
- А ты и не шути. Нашла место. Что ты по вечерам делаешь?
- Пока не знаю. Вчера со своими вахмистрами воевала.
Мария кивнула с пониманием.
- Пойдем погуляем как-нибудь. Тут, говорят, одна певица-антифашистка в
кафе-кабаре песни поет против Гитлера.
- Ходят слушать?
- Ну да. Те, кто вслух это сказать боится...
Это было политическое кафе-кабаре. До сих пор Рене знала одну только
разновидность политического кафе: ту, в которой сначала заседала, а потом
пила ячейка отчима, но чтоб одновременно пили и пели на злобу дня, такого не
было - французы, при всем своем вольнодумстве, слишком уважали еду, чтобы
сочетать ее с политикой. В кафе было два десятка мест и сцена в глубине
зала: на ней играл пианист, вокруг фортепьяно ходила женщина, певшая баллады
и зонги антифашистского содержания. Это была немолодая дама, казалось,
черпавшая силы в своем пожилом возрасте. У нее были длинные, седые,
намеренно не чесанные волосы, она была размалевана румянами и белилами, как
цирковой клоун, и, когда пела, маршировала по сцене, изображая идущих по
городу фашистов, и рот ее растягивался в гримасе, и лицо дергалось как под
ударами.
- "Они зовут немцев проснуться,- пела она,- а на самом деле убаюкивают
их, усыпляют, чтоб вернее провернуть свои делишки. А тех, кто не захочет
слушать их, они проучат плеткой, плеткой, плеткой!.."
Это было пол-беды: она не называла ни имен, ни партий - хуже было то,
что когда она доходила до подобных мест, ее напарник-пианист, продолжая
играть одной рукой, вставал и другой дергал за картонную фигуру с круглыми,
как две фасолины, усиками, а она поднимала руку в ставшем известным на весь
мир древнеримском приветствии.
- Они рискуют,- прошептала Мария, и, хотя это было сказано Рене,
мужчина за соседним столом переглянулся и молча согласился с нею...
Как бы в подтверждение этих слов в кафе вошли четыре штурмовика в их
еще не официальной форме и, следуя команде одного из них, приступили к делу:
двое стали у дверей, следя за действиями посетителей, двое пошли на сцену.
- Ну вот! Надо смываться! - Их сосед оглянулся на дверь: он и перед
этим словно каждую минуту ждал чьего-то вторжения...
Один из штурмовиков выхватил картонную фигурку из руки пианиста,
который в это время как раз ею размахивал, и порвал ее, второй содрал с
задника и растоптал сапогами афишу концерта. Пианист не сказал ни слова в
ответ - только когда штурмовик хлопнул крышкой рояля, знаменуя этим
окончание представления, позволил себе проворчать что-то враждебное и
неразборчивое. Певица же сразу вступила в драку с обидчиками: размахивала
руками, пытаясь дотянуться до лица того, что расправлялся с афишей, или хотя
бы сорвать с него кепи, чтобы хоть таким образом унизить, но тот был слишком
для нее рослым - она до него не доставала. Вначале он смеялся и увертывался,
а те, что стояли у дверей, потешались над этим почти цирковым номером, но
когда она все-таки вывернулась и зацепила его, штурмовик разозлился и дал ей
пощечину, так что с ее физиономии, как с крашеной стены, посыпалась побелка.
Это был сигнал - либо к началу драмы, либо к ее окончанию. Пианист, до
того не двигавшийся с места, дернулся в направлении дерущихся (может быть,
это был муж актрисы, как это часто бывает в таких парах), но в ту же минуту
в кафе, от одного из столов, раздался тревожный и звонкий голос,
предостерегающий драчунов и предлагающий им немедленное отступление: их
антрепренер или товарищ, лучше оценивающий ситуацию. Актеры замерли среди
начавшейся стычки, переглянулись и сошли с подмостков.
- Идите, идите,- напутствовал их тот, что порвал картонную марионетку.-
Далеко не уйдете. Вы у нас на примете. На прицеле, я бы сказал...
Посетители кафе, униженные увиденным, молчали и бездействовали - никто
не вступился за лицедеев. Только владелец кафе вышел на шум и попытался, на
свою беду, разыграть роль арбитра или, что хуже, стороннего наблюдателя. До
него не дошли последние слова незваных гостей - если б он их услышал, то,
наверно бы, повел себя иначе.
- У нас гости? Им не нравится представление? Так это ж невинная шутка -
от нее вашему Адольфу только прибавится популярности. Смеются над тем, кого
любят. Потом, у них есть разрешение,- поспешил прибавить он: на случай, если
штурмовики этого не знали.- Те отвечали каменным безразличием. У них было
свое мнение на этот счет.- Мы, конечно, уберем эту фигурку, если она вам не
нравится,- продолжал хозяин заведения,- но как быть с контрактом? Кто будет
платить неустойку? Может, мы все-таки договоримся?
- Мой тебе совет,- сказал один из стоявших у дверей,- закрывай свою
лавочку.
- Что ты с ним разговариваешь? - сказал ему напарник.- Не видишь, он
еврей?
- Разве? - удивился тот.- А я ходил сюда, не знал. Ты, оказывается,
еврей, хозяин? А имя немецкое взял - Генрих!
- А что в этом плохого? - взъерошился тот, не привыкший еще к такому
обращению.- Гейне тоже был Генрихом.
- Вот оно что! - не отвечая на этот экскурс в историю, протянул его
недавний советчик.- Тогда все ясно. Тогда и говорить не о чем.
- Ладно! - сказал главный цербер у двери, подводя итоги акции.- На этом
сегодня закончим. Если что-нибудь в этом роде повторится, пеняйте на себя. И
не думайте жаловаться в полицию. Он вон в полиции работает,- и указал на
одного из своей компании.- По утрам там, а вечером с нами.- Приятель
ухмыльнулся в знак согласия, и вся компания покинула помещение, оставив
посетителей сетовать на происходящие в стране перемены и запоздало и
приглушенно обвинять налетчиков в хамстве и беззаконии...
- Никто не заступился,- сказала Рене, более всего потрясенная этим. Они
шли с Марией по Берлину, который впотьмах утратил дневное скучное
однообразие, но обрел зато нечто мрачное и угрожающее: как ночной лес с
одинаковыми черными елками, в которых зашевелились вдруг дикие звери.
Мария глянула искоса:
- Никто... Здесь, правда, не было рабочих дружинников и
спартаковцев...- но тут же добавила: - Но у них и не было бы приказа
действовать.
- А без приказа нельзя? - спросила Рене, и Мария деликатно промолчала.-
Во Франции была бы драка: никто б не ждал, когда ему это скажут. Чтоб на
людях ударили женщину?!. А с евреем-хозяином?!
Мария, словно была в чем-то виновата, перевела разговор на другие
рельсы:
- Хорошо, что мы в стороне остались... Я, собственно, сюда по заданию
шла. И тебя с собой взяла, потому что по одному в такие места не ходят. Так
что ты, считай, участвовала в боевом задании.
- Ходили смотреть певицу, чтоб вовлечь ее в нашу деятельность?
- Что-то в этом роде. Но ничего б не вышло.
- Почему?
- Разве ты не видела, какая она? С ее лохмами и румянами? Богема, Рене
- нам не нужны такие.
Рене была все еще зла: на штурмовиков, на себя самое, на завсегдатаев
кафе, на его случайных посетителей.
- Тебе не кажется, что мы чересчур разборчивы? - Ей хотелось сказать
"вы" вместо "мы", но она вовремя спохватилась.- Может быть поэтому все так и
идет? У хорошего хозяина все в хозяйстве сгодится...- ("А у плохого и сам он
лишний", хотела добавить она, но снова удержалась.)
- Ты как крестьянка рассуждаешь,- не споря с ней, заметила Мария.- Мы,
русские, тоже такие...- Потом у нее невольно вырвалось: - Иногда мне
кажется, что мы сами хотим, чтоб он пришел к власти... С ним проще воевать,
чем с традиционными западными демократиями...- и испытующе глянула на Рене:
можно ли открываться ей подобным образом. Но инерция доверия взяла верх, и
она сказала еще: - Тут скоро жарко станет. И не только здесь... Мы раньше
вдвоем с мужем работали - его теперь в Москву взяли, и я не знаю, к лучшему
это или к худшему...- И Рене, образумившись, перестала нападать на нее, а
взглянула с острым сочувствием. Мария умолкла, и Рене не стала
расспрашивать, кто ее муж и что он в Москве делает. И так Мария сказала
больше, чем следовало...
Надо было вести светскую жизнь и готовиться к мнимому экзамену. Рене
купила учебник русского языка, обернула его бумагой, чтоб не было видно
названия книги, зубрила неодолимые для француза склонения и спряжения и,
уходя, прятала его подальше: на высокий шкаф, под книги или в старую
изразцовую печь, ныне бездействующую и служившую украшением комнаты,- на
случай, если любопытной хозяйке вздумается обыскать ее вещи. Она жила
уединенно. Обсуждать то, что ее волновало, было решительно не с кем. Мария,
в редкие встречи с нею, говорила теперь мало: может быть, жалела, что
разоткровенничалась в прошлый раз, и хотела показать, что это был случай, на
который не следует рассчитывать в будущем. В начале декабря прокатили
Гитлера: вместо него (а все ждали, что будет он) канцлерское кресло получил
генерал Шляйхер. Это было событие, могущее повести к политическим дебатам, и
хозяйка дежурила в этот день в столовой с особенной бдительностью. Она
первая завела разговор о случившемся: чтоб направить его по верному руслу и
предупредить ненужные кривотолки.
- У нас с сегодняшнего дня новый канцлер, генерал Шляйхер,- объявила
она, помахивая сложенной газетой: словно не решаясь дать ее остальным в
руки.- Он будет формировать правительство. Я очень рада этому. Я люблю,
когда у нас формируют правительство.
- Министр обороны Шляйхер,- уточнил один из ее жильцов, будто это имело
существенное значение. Это был отставной чиновник, живший отдельно от семьи,
которая иногда его навещала, и предпочитавший пансион, где ему никто не
мешал читать газеты и делать из них далеко идущие выводы, которыми он ни с
кем не делился: среди обитателей пансионов много разного рода уникумов.- С
тринадцатого года в Генеральном штабе, женат, любит старые картины.
- Верно, господин Зиберт! - воскликнула хозяйка: она заглянула в конец
статьи, который не удосужилась прочесть прежде, и нашла там примерно те же
сведения.- Все так, только про картины нет. Вы читали этот номер? Он же
только что вышел - когда вы успели?
- Я читал не этот номер,- назидательно ответствовал тот,- а все номера
всех газет за последние двадцать четыре года, и мне не нужна последняя
газета, чтоб знать такие вещи. Круг влиятельных людей узок, фрау Мюллер,
карты тасуются, но выпадают всякий раз одни и те же картинки - разве только
разной масти и достоинства. Кроме того, это можно было прочесть во вчерашнем
номере: тогда он еще не был канцлером и можно было писать о его увлечениях.
Все это прозвучало не слишком патриотично и не в духе времени, каким
представляла его хозяйка,- поэтому она обернулась к другим гостям.
- А я люблю Адольфа Гитлера,- рискнула сказать она, хотя это было
против ее правил и граничило с вмешательством в политику.- Он мне больше по
душе: молодой, веселый, энергичный, с усиками. Женщинам нравится - я вчера
об этом на рынке говорила. Многие бы его в постель к себе положили. Вы так
не считаете, доктор Бременер? - совсем уже невпопад спросила она еще одного
жильца.- Вы, наверно, тоже ему симпатизируете?..
Она добилась своего: в пансионе в этот день прозвучал голос правды.
Доктор Бременер был врач, оставивший дела и перешедший на заслуженный
отдых, который он по привычке занимал чтением новой и старой медицинской
литературы. Он находил, видимо, в книгах свои прежние ошибки и ставил, с
запозданием, правильные диагнозы - потому что, читая, время от времени качал
головой и покряхтывал. Жил он в пансионе с недавних пор и платил больше
других - по той причине, что был евреем, который в ожидании худших времен
продал, пока это было возможно, все, что удалось сбыть с рук, и теперь сидел
и ждал у моря погоды. Прежде чем ответить, он, выведенный из себя ее
бестактностью, подождал, помешкал и неожиданно согласился с нею:
- Да вы знаете, я тоже бы хотел, чтоб назначили его, а не Шляйхера.- И
хозяйка, не чувствуя подвоха, закивала в полнейшем удовлетворении.- Потому
что тогда бы я на следующий день сел на пароход и отплыл бы в Америку. У
меня все к этому готово,- еще больше выходя из себя, но сохраняя
благопристойный, вводящий соседей в заблуждение тон, разговорился он.- Все,
что можно, уже продано, и деньги помещены в американские банки.
Хозяйка была не то глупа как пробка, не то прозорлива, как Сивилла.
- Но вы еще не все потеряли,- простодушно возразила она ему.- Могут
пересмотреть и выбрать его - вместо генерала Шляйхера. Мы с вами тогда
вместе порадуемся.
Это было чересчур даже для доктора Бременера.
- Если это произойдет, фрау Мюллер, вы сами меня отсюда выгоните. Так
что я не буду этого ждать,- походя решил он,- а воспользуюсь данной мне
отсрочкой и поеду прямо сейчас к моим родственникам.
- Но я потеряю такого жильца?! - сокрушенно воскликнула она.- Который
так хорошо платит?
- Что делать, фрау Мюллер,- посочувствовал он ей, уже вполне овладев
собою.- Нельзя резать курицу, несущую золотые яйца. А вы как раз этим и
занимаетесь. Сколько, кстати, стоит сегодняшний завтрак? - и полез в карман.
- Вы заплатите в конце месяца! Какие могут быть расчеты сейчас?
- Но все-таки?
Хозяйка помешкала.
- Если вы так настаиваете,- чопорно сказала она,- то сегодня я особенно
старалась. Потому что день праздничный...- и примолкла в нетерпеливом
ожидании.
Доктор Бременер расплатился, как всегда, с избытком, встал, раскланялся
и пошел наверх собирать книги и чемоданы. В Чикаго жили его сестры и
племянники, более расторопные, чем он,- они давно его ждали. Сам он семьи не
имел, а задерживался в Германии из-за свойственного многим врачам
заблуждения: они почему-то думают, что стоят в обществе особняком и что
общая участь их не коснется,- но хозяйка, надо отдать ей должное, помогла
ему принять необходимое решение и спасла от иной, более печальной, участи.
З0 января Гитлер пришел к власти: Гинденбург-таки передумал и назначил
его канцлером. В воздухе запахло насилием. Теперь по радио неслись крикливые
речи Геббельса. Он начинал каждый день одним и тем же: "Четырнадцать лет мы
терпели это!", имея в виду правление социал-демократов и натравливая немцев
на левые партии. Еще он говорил о "жизненном пространстве" для Германии, и
простодушные слушатели, не вполне понимая смысла этих слов, задерживались
под громкоговорителями и во всеуслышание его одобряли: чтоб слышали соседи
по дому и просто - случайные прохожие; в стране устанавливалась атмосфера
всеобщего единения и подъема.
Доктор Бременер отбыл в Америку вовремя. Рене стала свидетельницей
одного из первых еврейских погромов. Это был еще не погром в тесном смысле
слова, а так - проба пера, репетиция будущего. Рене шла по благополучному
кварталу города: ей не советовали заходить в рабочие районы, где можно было
нарваться на какую-нибудь историю. Тем отвратительней было то, что она
увидела: в окружении благополучных домов и их хорошо одетых обитателей.
Возле небольшого кафе, предлагающего берлинцам бочковое пиво и к нему -
добротную домашнюю закуску, стояли трое молодых рослых парней в коричневых
рубашках и в армейских галифе и швыряли камни в окна и стеклянные двери.
Совершали они это как нечто обычное и естественное и смеялись при этом,
будто бросали камни не в стекла окон, а в речку: как делают это на спор
соревнующиеся подростки. Стоявший рядом полицейский пытался урезонить их, но
не вступал в прямое противоборство.
- Ребята, я все понимаю, но закон против вас. Это не дозволяется. Если
он завтра жалобу подаст, что мне начальству отвечать?
- А он не будет жалобу подавать,- сказал пренебрежительно один из
нападавших.- Нам тоже есть что на суде сказать. Пришли к нему, попросили
пива бесплатно: пить очень хотелось - а он не дал, морда этакая. Да после
этого ему вообще тут, на этой улице, делать нечего! - и снова бросил камень,
который достал из-за пазухи: они запаслись ими заранее. На этот раз он кинул
сильнее, и щебень, пролетев отсутствующее стекло, разбил что-то в доме -
видимо, посуду в горке.- Вот,- удовлетворенно сказал молодой человек и
огляделся в поисках похвалы и поощрения, но люди кругом молчали и выглядели
угнетенными: битье чужих стекол действовало им на нервы.
Хозяин кафе сидел в осаде и не высовывался из дома. Молодая девушка:
видно, его дочь, с явно неарийской внешностью, курчавая и носатая,- прошла
мимо, высоко подняв голову, сохраняя на лице презрительное отношение к
обидчикам: она преодолевала страх и мстила им за него вызывающей походкой.
Ей вслед посыпались оскорбления и улюлюканье...
Трое парней не то рабочего, не то спортивного вида задержались возле
дома и переглянулись. Штурмовики насторожились, умолкли, ожидая стычки, а
полицейский отошел от греха подальше, чтоб не оказаться вовлеченным в
потасовку, где ему одинаково невыгодно было оказаться как ее участником, так
и свидетелем. Но те трое, переглянувшись, не стали ни во что вмешиваться: на
то не было приказа - Компартия готовила своих членов к решительному сражению
и не хотела распылять свои силы без надобности...
Рене отошла в бешенстве. Если бы те трое полезли в драку, она бы,
несмотря на запреты, тоже бы в нее ввязалась. Она начала тяготиться своим
пребыванием в Берлине, где от нее требовалось только молча наблюдать за
происходящим. Документов из Москвы все не было. Если кто-то нарочно захотел
задержать ее здесь на время прихода фашистов к власти, то это был гениальная
выдумка: за месяц она стала законченным антифашистом, увидевшим врага в лицо
и не нуждающимся в дальнейшей учебе и вразумлении. Но конечно же это было не
так: просто документы делались очень долго, и будущим агентам приходилось
ждать месяцами, пока из Москвы придут их липовые бумаги.
27 февраля подожгли рейхстаг. После этого оставаться в городе стало
опасно. Компартия ушла в подполье, не дождавшись ни решительного сражения,
ни своего звездного часа. Рене послали с глаз долой - и не куда-нибудь, а на
лыжный курорт: даже купили ей лыжную экипировку - благо времена стояли
тревожные, гостей в Альпах было немного и жизнь там была не дороже, чем в
берлинском пансионе. Всякая обновка радовала ее, будто она все еще была
подростком - у нее даже мелькнуло желание заняться этим доселе не доступным
ей светским спортом. Но оно улетучилось, едва она стала на лыжи. Дело было
не в том, что они не подчинялись ей: они никому сразу не даются - она не
могла понять, как можно развлекаться и заниматься пустяками, когда земля
горит под ногами. Ей попался добросовестный инструктор, который сидел без
дела и, желая отработать зарплату, добивался от нее, чтоб она хотя бы
освоила спуск с пригорка, хоть умение ходить по ровному месту. Она играла
роль отдыхающей барышни из хорошего дома, но делала это из рук вон плохо и в
конце концов послала его ко всем чертям:
- Ну что вы ко мне пристали?! Не видите, что у меня ничего не
получается?! Да и не хочу я учиться, по правде говоря! - На это он резонно
заметил:
- Зачем же тогда сюда приехали?
- Сама не знаю.- Она вспомнила конспирацию.- Не выходит, и все тут.
Видно, развлекаться тоже надо уметь и учиться этому с детства...
К счастью, вскоре подоспели документы. Она прервала альпийский отдых,
вернулась в пансион к фрау Мюллер, отдала Марии люксембургский паспорт,
который мог еще кому-нибудь пригодиться, дождалась, когда ей проставят в
новом необходимые визы, села на поезд и поехала в страну, о которой много
думала и давно хотела увидеть ее воочию...
2
В Москву она прибыла 15 марта 1933 года. Опять что-то где-то не
состыковалось: на вокзале ее не встретили. Но она была в приподнятом
настроении, совсем не обиделась на это, а решила осмотреть город в
одиночестве - для первого знакомства это не помеха, а преимущество. Погода
стояла великолепная: снег, солнце, мартовский морозец - всего этого она
прежде не видела. Москва: тогда малоэтажная, убранная снегом, сверкающая под
солнцем,- показалась ей средоточием русской души, приветливой и добродушной,
о которой она составила себе представление во Франции. В тон зимнему
солнечному пейзажу были и лица людей на улицах - москвичи представились ей
добродушными, улыбчивыми и свободными, и впечатление это осталось в ней если
не навсегда, то надолго. Первые ощущения, вообще говоря, самые верные: пока
чувства наши не пообвыкли и не утратили остроты и свежести восприятия,- но к
ним примешивается восторг первой любви и увлечения: они пристрастны и
требуют уточнения.
Берлинские товарищи, зная российскую необязательность (впрочем, мало
отличавшуюся от их собственной), дали ей номер телефона, который она, не
зная русского, могла предъявить в любом отделении милиции. Бумажка с шестью
цифрами возымела волшебное действие - тут же приехал шофер, говоривший
по-немецки, и повез ее в гостиницу, называвшуюся тогда "Новомосковской",
позже "Бухарестом", потом снова, как встарь, "Балчугом". По-русски она знала
только "спасибо" и "товарич", но большего и не требовалось: в гостинице жили
приезжие из разных стран мира - с такой же судьбой, что и у нее, говорившие
на нескольких языках каждый. Ее поселили в небольшом номере в одном из
длинных узких коридоров, обитых темно-красным стершимся от времени плисом, и
освещаемых постоянно горящими тусклыми лампочками. Она выложила вещи,
расставила их в надлежащем порядке: поскольку собиралась остаться здесь
надолго,- и пошла знакомиться с соседями.
Знакомятся в таких местах не как во всех прочих. Ее предупредили в
Берлине, что в Москве она будет Кэт и не будет никому о себе рассказывать -
кроме тех, кому положено об этом спрашивать. На ее крохотную площадку
выходили три двери, включая ее собственную. Первая не откликнулась на ее
стук, вторая отозвалась - после непродолжительного, наполненного особенной,
затаенной тишиной промедления. Открыл ей высокий мужчина лет сорока с лицом
характерным, крупным, но одновременно выразительным и подвижным. Такие
мужские лица, большие и переменчивые, нравятся женщинам: они подобны ожившим
портретам, вышедшим из картинных рамок. Понравился он и Рене: ведь она,
после знакомства с Марсель, пристрастилась к живописи. За незнакомцем, у
стола, в неопределенном ожидании стояла женщина лет тридцати; она, как
представилось Рене, была не слишком рада ее появлению - мужчина же был
удивлен и ждал, что за ним последует: в этой гостинице, видно, не было
принято беспокоить друг друга. Впрочем, увидев приоткрытую соседнюю дверь,
он все понял, и легкая настороженность на его лице сменились гостеприимством
и радушием.
- Это новая соседка,- объяснил он стоявшей за ним женщине.- Заходите,
будем знакомиться.- Его подруге эта причина показалась недостаточной для
вторжения, но в следующий момент и она заставила себя улыбнуться и отошла в
сторону, уступая Рене дорогу.
Мужчина назвался Паулем, женщина Луизой. Пауль обратился к ней сначала
на русском, которого Рене, естественно, не поняла, потом последовательно на
французском, английском и немецком: каждый звучал у него чисто и правильно,
но немецкий уютнее прочих и по-домашнему. Она, блюдя конспирацию, выбрала
немецкий - тем более что за четыре месяца, проведенных в Германии, научилась
думать на этом языке и говорить довольно бегло, с берлинскими замашками. Она
снова переоценила свои способности: Пауль глянул на нее с легкой иронией, но
не стал спорить.
- Знаете немецкий? - спросил он только.- Это очень удобно, потому что с
остальными у нас швах - ковыляем да прихрамываем.- Он, видно, имел в виду
свою соседку, потому что сам был полиглотом.- Вы откуда?
- С вокзала,- отвечала она.- Только что приехала.
- Ну да. Понятно...- и подмигнул Луизе, которая разглядывала Рене с
любопытством и без прежнего отчуждения. Женщина, в отличие от мужчины, была
некрасива: лицо ее, тоже большое, с крупными мясистыми чертами, выглядело
поначалу застывшим, невыразительным и пренебрежительным, но позже за этим
малоподвижным фасадом становилось видно некое горение - настолько
постоянное, что лица оно уже не меняло, а отражалось в нем непрерывным
внутренним накалом.
- А что ж вы дверь не закрыли? - полюбопытствовал Пауль, сразу принимая
по отношению к Рене тон старшего товарища: ей ведь было всего девятнадцать.
- Там нет ничего, что может приглянуться ворам.
- Воров тут, конечно, нет,- протянул он, заглянув с любопытством в ее
комнату и сразу увидев в ней нечто стоившее его внимания.- А вот газета у
вас из саквояжа торчит - это интересно...
Это была непростительная ошибка с ее стороны. Номер фашистской
"Фелькише беобахтер" с большими черными готическими буквами, похожими каждая
на свастику, служил на немецкой границе доказательством ее лояльности, но в
Москве выдавал ее с головою. Она смутилась.
- Дайте почитать! - не обращая на это внимания, попросил он почти
детским голосом.- Я ж знаю, что вы оттуда. В это время приходит только поезд
из Берлина.
Пришлось открыться.
- Я действительно из Германии. Меня зовут Кэт.
- Долго там были?
- Достаточно, чтоб узнать немца по выговору.
- Но недостаточно, чтоб самой сойти за немку. Луиза! Она из Берлина,-
сказал он, оборотившись к соседке - не потому, что та не слышала их
разговора, а потому что это был способ представить новенькую.- Сейчас
расскажет нам, что там. Пойдемте к нам. К Луизе, вернее. Газету только
непременно с собой возьмите.
- Она фашистская.
- "Фелькише беобахтер"? Я знаю. Тем лучше. Получим сведения из первых
уст. Из первоисточника.
- Я не буду ее читать,- предупредила Луиза.- Слишком их ненавижу.
- А я для тебя ее просил. Я-то их читаю - время от времени. Тогда
выкладывайте, Кэт. Это имя очень идет к вам: видно, сами выбирали...
Через некоторое время она узнала, что это были немцы Рихард Зорге и
Ольга Бенарио, будущая жена председателя Бразильской компартии Луиса Карлоса
Престеса. Ольга была арестована вместе с мужем в 1936 году в Рио-де-Жанейро,
передана бразильцами гестапо и погибла в концлагере. До этого, в Германии,
она участвовала в похищении из зала суда первого своего мужа, тоже
коммуниста,- он эмигрировал с ней в Москву, но здесь пути их разошлись: он
выехал с заданием в другой конец света. Рихард Зорге, к моменту встречи с
ним Рене, успел побывать в верхах германской Компартии, потом был в
Коминтерне, а с 1929 года находился в распоряжении разведки Красной Армии:
работал в Китае и Японии. Он везде преуспевал и умел расположить к себе
людей - настолько, что те забывали о его коммунистическом прошлом, которого
он ни от кого не скрывал, что было лучшей из конспираций. Тогда многие
проделывали этот путь: переболев коммунистической ветрянкой, как бы получали
необходимую прививку и вовремя возвращались на проторенную и испытанную
тропу жизни - ошибки юности не укор зрелому возрасту...
Рене поведала им свои наблюдения. Рассказывать она не умела и не любила
- особенно то, что не считала важным и достойным упоминания,- ее невозможно
было разменять на мелочи, но то, что ей в свое время запомнилось и ее
взволновало, излагала кратко, но доходчиво. Они слушали молча, не перебивая
и не задавая вопросов, словно это не было у них принято или то, что она
говорила, было им известно и их интересовала больше сама она и ее манера
рассказывать. Но видимость была обманчива: ее повествование произвело на них
сильное и тяжелое впечатление.
- Даже так? До погромов дело доходит? - переспросил Пауль, когда она
рассказала, как три штурмовика громили кафе, где им утром не дали бесплатно
пива.- Отношение к евреям - это у них показатель наглости и безнаказанности.
Как термометр у больного. Видно, решили вовсе не считаться с законами.
- Да они никогда с ними не считались! - холодно возразила Луиза, у
которой рассказ Рене оживил давние гневные воспоминания, отчего ее лицо, и
без того несимметричное и неправильное, перекосилось еще больше.
- Но это у себя, в своих казармах, а на людях? На публике?..- и Пауль
пожал плечами, раздумывая над услышанным.- Ладно,- отвлекся он.- Надо и о
Кэт подумать. Она с дороги, ей отдохнуть надо...
- Мне это не нужно. Я выспалась в поезде.
- Вот чего мне никогда не удавалось - так это спать при переезде
границы. Москвы не видели?
- Походила немного возле вокзала. Меня, конечно, не встретили.
- Это надо сказать! - обеспокоился он.- Что за новости?
- Ради бога, не нужно! - воскликнула она.- Я не люблю жаловаться. И уж
тем более начинать с этого!
Он не стал возражать - вернулся к разговору:
- Ну и как вам Москва? Если отвлечься от того, что вас не встретили?
- Понравилась.- И Рене кратко сформулировала им свое минутное, но уже
неколебимое впечатление о городе: сказала и про радушную улыбчивость
москвичей и про их чувство внутренней раскрепощенности. Они и это выслушали
молча, не тратясь на комментарии: предпочитали смотреть и слушать и делать
это по возможности незаметно. Пауль сохранял при этом на лице некий
благожелательный нейтралитет, а Луиза была настроена более скептически и,
слушая Рене, чуть-чуть кривила губы - но это было у нее скорее привычка,
тик, чем выражение недоверия.
- Красной площади и Кремля, словом, не видели,- подытожил Пауль.- А это
здесь почти паломническая обязанность.
- Меня больше интересуют пригороды,- сказала Рене с юношеской
запальчивостью и прямолинейностью.- В них лучше видишь людей и чувствуешь
дух города.
Пауль мельком глянул на нее.
- Вы не из Сен-Дени? - с точностью до нескольких километров угадал он.-
Вы же француженка, Кэт. Не только вы умеете узнавать людей по голосу.
- С чего вы взяли? - уперлась Рене, не желая сознаваться и следуя в
этом инструкции.
- Похожи. Акцент похож. И кто еще пригородами хвастает? Пригороды
больше самого города, так? - (Эта французская пословица означает примерно то
же, что наша: "Не видеть за деревьями леса".- Примеч. авт.)
Она улыбнулась:
- Примерно так. Хоть это и говорят в насмешку, но так оно и есть.
- Конечно француженка,- повторил он, еще раз приглядевшись к ней.- Хотя
и не совсем обычная.
- Обычных здесь нет,- сказала Луиза.- Обычные дома остались,- и с ней
трудно было не согласиться...
Они пошли гулять по городу. На выходе из гостиницы офицеры охраны
поздоровались с Паулем как со старым знакомым, но проверили документы его
спутниц, после чего лихо откозыряли. Они перешли Каменный мост, вышли через
Владимирский спуск к Красной площади. Рене хорошо знала площадь по
фотографиям, у нее не возникло чувства новизны, когда она на нее ступила, но
зато ее привел в восторг собор Василия Блаженного, и она дважды обошла его,
задирая голову и запоминая шишки и навершия разноперых глав и луковиц. На
снимках Красной площади, которые она видела, собор многое терял в
плоскостном изображении, его надо было видеть в объеме и движении: она
вспомнила тут уроки Марсель в Лувре.
- Сколько шапок - и все разные! - восхищалась она.- И нет симметрии. Не
это ли основное качество русских?
Пауль согласился с осторожностью:
- Да, это, пожалуй, самое русское из всего, что здесь есть. Кремль
строил итальянец Фиораванти, соборы в Кремле прекрасны, но и они не новы для
Европы, а этот собор делал русский зодчий, Барма. Ему выкололи глаза - чтоб
другого такого не поставил.
Рене ужаснулась:
- Была такая русская традиция?
- Скорее восточная,- с той же предусмотрительностью: будто ходил по
болотным кочкам - сказал Пауль.- Так поступал, например, Тимур: русский царь
в этом случае его скопировал... Вы говорите, русские люди на улице произвели
на вас впечатление внутренней свободы и раскованности?
- Да. Не так разве?
- Так, наверно,- дипломатично отвечал он, как бы извиняясь перед нею за
свои сомнения и уточнения.- Но иностранцы редко находят их такими... С
русскими вообще надо, как они говорят, много каши съесть, прежде чем их
поймешь: они и просты и сложны одновременно.
- Как всякая другая нация,- вмешалась Луиза: она, видно, не любила
национальных отличий и предпочтений, в какой бы форме они ни выражались.
- Как и всякая другая нация,- покорно согласился он и сам привел
пример: - Кто бы мог подумать десять лет назад, что немцы способны на такое?
У меня перед глазами ваш рассказ стоит. С этой девушкой, вслед которой летят
камни... Давайте-ка мороженое купим. Если хотите русского своеобразия, то
вот оно - в Москве в самый сильный мороз на улице едят мороженое.
- Так проще всего утолить голод,- сказала Луиза.- И всего дешевле.
- Правда? - удивился он.- А я об этом не подумал,- и подошел к
мороженщице, стоявшей с двухколесной тележкой возле Лобного места.
- Спросите у нее что-нибудь,- попросила Рене.- Хочу послушать, как
звучит русский в оригинале.
- Еще услышишь,- перейдя на "ты", сказала ей Луиза: признала наконец за
свою и установила с ней с этой минуты товарищеские отношения, а Пауль уже
разговаривал о чем-то с закутанной в шаль пожилой женщиной, одетой в
перепоясанный ремнем длинный, до пят, ватник, и в валенках и галошах: то и
другое Рене увидела впервые. Пауль говорил по-русски свободно и, наверно,
чисто, потому что у мороженщицы не возникало сомнений на его счет и она
отвечала ему охотно и без задержек. Она и в самом деле держалась свободно и
непринужденно, и в поведении ее, когда она предлагала свой товар, не было
того унизительного налета угодливости, которым сопровождается всякий акт
купли-продажи на Западе: она будто раздавала порции мороженого бесплатно.
- О чем вы говорили? - спросила Рене, когда Пауль вернулся к ним и
показал ей на своем примере, как надо есть на улице мороженое.
- О чем говорили? Да ни о чем, собственно. Я спросил ее, не холодно ли
стоять, она ответила, что в валенках не очень, что ей прислали их из деревни
и они сильно ее выручают: их там делают каким-то особым образом. "Сваляли",-
сказал он по-русски, будто Рене так было понятнее.- Спросил у нее, как идет
торговля, она мне: как идет, так и идет - "вечером видно будет".
- Можно, наверно, в другое место отойти, если здесь покупателей мало? -
предположила Луиза.
- Да она и сама это знает,- сказал Пауль.- Нет ничего хуже, как давать
советы русскому человеку - я этого никогда не делаю... Может, ей сказали
здесь стоять - поэтому она не уходит.
- А если у нее спросить что-нибудь серьезное? - поинтересовалась Рене.-
Например, как она относится к Гитлеру?
Пауль пожал плечами:
- Думаю, никак. Вряд ли вообще о нем думает. А если и думает, то не
скажет. Здесь не принято, Кэт, решать серьезные вопросы на улице. Так что и
не задавайте их, если хотите, чтобы они и дальше выглядели и чувствовали
себя непринужденно. Здешнее искусство разговора состоит в том, чтоб болтать
обо всем, ничего не сказавши. Вот мавзолей. Если захотите посмотреть,
скажете - я устрою пропуск. Сегодня выходной день: обычно здесь
выстраивается длинная очередь.
- Нет, туда я не пойду.- У Рене еще во Франции сложилось свое мнение на
этот счет.- Мертвеца смотреть не буду. Мы не в Египте, и он не был
фараоном,- на это Пауль лишь усмехнулся, но смолчал из дипломатических
соображений, а Луиза поморщилась и передернулась: будто именно в эту минуту
закоченела.
- Домой пора идти. Я здесь моментально начинаю мерзнуть.
- Потому что плохо одета,- озабоченно сказал он.- Не по климату и не по
сезону. Тебе давно сказали: купи шубу и надевай в холод. Тебя ж не просят
носить валенки, хотя и они бы не помешали,- но без шубы не обойдешься.
- В шубе сам ходи. Это только русская женщина может выдержать - носить
на себе эту баню. Они называют это парная? - спросила она, выговорив
по-русски последнее слово, и из этого Рене вывела, что она знает русский
лучше, чем думалось поначалу.
- Парная или парилка - у них большой выбор на слова. Пошли домой, раз
замерзла. Чай будем пить: он хорошо согревает. Русские чай пьют,- объяснил
он Рене, снова взяв на себя роль экскурсовода.- Как англичане - только с
сушками. Не пробовали? Да и откуда? Этого нет нигде. Зубы надо хорошие
иметь, но, на худой конец, можно мочить их в чае. Я покажу, как это
делается.
- Ты у русских научился болтать? - уколола его Луиза.- Наши тоже вот -
болтали, болтали и все проворонили.
Пауль до сих пор пропускал мимо ушей ее укоры, но этот задел его за
живое.
- Не бойся за меня и за них тоже,- в первый раз за все время возразил
он ей.- Здесь болтают не потому, что не ценят слов, а как раз наоборот -
потому что слишком хорошо знают им цену...
Они пили чай с сушками - уже в комнате Пауля, которая была как бы
столовой в их двухкомнатном номере, и продолжали знакомиться. Улучив минуту,
когда Луиза вышла к себе, Рене, еще раз присмотревшись к Паулю, сказала
заговорщическим тоном:
- Все-таки в вас есть что-то татарское. Скулы, наверно.
- У меня мать была русская,- неожиданно открылся он ей.- Отец -
инженер, немец, мать русская. Сошлись по любви, но потом отец стал плохо к
ней относиться. Высокомерничал...
"Внебрачный сын, наверно",- подумала Рене, но вслух этого, конечно же,
не сказала. Он угадал ее мысль, но прямого ответа не дал - сказал вместо
этого:
- Я, стало быть, наполовину русский,- хотя сам, кажется, не очень-то
верил в это.
- И меня однажды назвали монголочкой.
- Вот на кого вы действительно не похожи, так это на монгольскую
женщину, и тот, кто назвал вас так, ничего не понимал в том, что говорил.
- Наверно,- согласилась Рене.- Он не выезжал из Франции...- А сама в
это время смотрела на него и думала, на кого он больше похож: на сына
матери, мстящего за нее, или на отцовского сынка, продолжающего семейную
донжуанскую традицию. В любом случае он был привлекателен - может быть,
сочетанием этих двух, обычно несовместных, качеств, соединением в одном лице
обидчика и обиженного...
В Управлении на Старой площади ее принял один из заместителей Берзина,
невысокий сухопарый человек с характерным остроугольным "пушкинским" лицом,
с неприметными манерами и жесткой экономией в поступках и в движениях. Для
подобных встреч у него выработался общий тон и примерный ход разговора, но
беседа в его исполнении всякий раз звучала импровизацией: как у хорошего
актера, который и в сотый раз искусно перевоплощается - вместо того, чтобы
играть роль по заученному шаблону. Перед ним лежала папка с ее пухлым личным
делом, с которым он наскоро ознакомился, прежде чем ее вызвать. Из папки
торчала углом анкета, заполненная ею во Франции. Он поймал ее взгляд.
- Нашли свое творчество? Тут много всего, но рекомендации у вас самые
блестящие,- и поглядел со значением, как бы удостоверивая этот факт и ставя
на нем печать своего ведомства.- Вы извините меня за мой ужасный
французский,- (его французский был вполне сносен),- но немецкий у меня еще
хуже. Как вам в Москве? Я слышал, вам здесь нравится?
Она отметила про себя это "слышал", но не подала виду, а бодро
согласилась с собственной оценкой, прибавила из чувства справедливости:
- Без языка трудно, но, надеюсь, выучу.
- Все со временем учатся, а вы, говорят, к языкам особенно способны.
После этого "говорят" она не сдержала легкой улыбки. Он понял ее
причину.
- "Слышал", теперь "говорят" - подумали, наверно: попала - как это
сказать по-французски - в царство слухов?
- В ведомство скорее.
- Ведомство - это что-то вроде департамента?
- Да. Хотя я так не думаю.
- И напрасно. Так оно и есть. Только слухи должны быть достоверными и
проверенными...- Ход разговора выбился из привычной колеи, и он вынужден был
искать попутного ветра.- Вы во Франции, я читал,- теперь он сослался на
письменные источники,- учились в Политической школе?
- Да. И одновременно в Сорбонне на юриста.
- И все оставили и приехали сюда? Почему?
- Это сложный вопрос,- не робея призналась она.- Сама не могу
разобраться.
- Ноги принесли? - он подосадовал на свое незнание французского, сказал
по-русски, потом с грехом пополам перевел. Она поняла его.
- Что-то в этом роде. Никогда не знаешь до конца, почему поступаешь тем
или иным образом. Это как любовь: нравится, а почему, не знаешь,- но затем
прибавила, став на реальную почву: - Но Германия мне объяснила, зачем я сюда
приехала. Оттуда я ехала уже с ясной головою.
Он сочувственно и одобрительно кивал: она словно расставляла вехи в
психологическом процессе, идущем параллельно историческому.
- Да, Германия... Мне Пауль рассказал ваши впечатления. Они очень ценны
для нас. Для нас это вообще неожиданность,- доверительно признался он, снова
переходя на обычный тон разговора с новичками.- Не приход Гитлера к власти -
к этому мы были готовы, а то, какой заряд агрессии он несет с собой, и то,
что немцы в массе своей ему не воспротивились. Это меняет положение в
Европе...- и многозначительно примолк, ожидая, что остальное она додумает
сама.- У вас родственники во Франции? - Он вспомнил еще одну фразу из общего
набора.
- Мать, сестра и отчим.
- И больше всего на свете вы бы хотели получить от них весточку? - Он
глянул испытующе, а она выразительно смолчала: об этом можно было и не
спрашивать. Но он спросил лишь для того, чтоб сказать дальше: - Но боюсь,
именно тут мы вам помочь и не сможем. Им не надо знать, где вы. Со временем,
может, удастся навести мосты, но пока пусть все сначала угомонится...
Она продолжала держать паузу: не знала, что должно угомониться во
Франции, чтобы можно было послать родным письмо или открытку. Он
почувствовал трещину в их разговоре, спросил на всякий случай:
- Не жалеете, что оставили свои университеты?
- Нет. Я никогда ни о чем не жалею.
- Это касается только себя или и остальных тоже?
- Нет, других мне обычно жалко. Поэтому, наверно, сюда и приехала.
Он снова кивнул: она будто озвучивала его мысли.
- Все мы так. Живем жалеючи, а по отношению к себе поступаем иной раз
без всякой жалости. Вы будете радисткой?
- Наверно.
- Да,- подтвердил он и деликатно съязвил: - Вы же с самого начала
сказали, что предпочитаете не вербовать людей, чтоб не склонять их к
преступлению, а быть у уже готовых преступников связным или курьером.- Она
удивилась: в его ведомстве и в самом деле ни одно слово не оставалось
неуслышанным.- Но женщины у нас обычно этим и заняты, и дело тут не в
принципах. Это мужчины добывают информацию и ищут источники, желающие помочь
нам из идейных соображений или просто подзаработать...
Он хотел кончить на этом: время для разговоров было ограничено - но
передумал и добавил несколько иным тоном, чем прежде:
- У меня к вам только одна просьба. Будьте сдержаннее в высказываниях.
Вы что-то сказали про Египет и фараонов. Мне Пауль шепнул,- не делая лишней
тайны, объяснился он.- Он сам бы мог это сказать, но постеснялся: это не его
дело, а меня попросил, чтоб я предостерег при случае... Это не значит, что
вы не правы: может, оно и так и не вы одна так думаете, но это уже решено и
сомнение может быть понято неправильно. Такая уж у нас страна ...
