Семeн Бронин. История моей матери
страница №2
...не сходила с его скул, бескрайних илюбвеобильных. Рене ему тоже была по душе, и он не раз останавливался на
улице, чтоб поболтать с ней, явно выделяя ее в этот миг среди всех прочих.
Рене была серьезная, не расположенная к флирту девушка, и никому в голову не
приходило ухаживать за ней - одному Жаку все было нипочем, он мог влюбиться
и в особу строгого поведения. Рене была признательна ему за это, хотя и не
отвечала ему взаимностью. Впрочем, в последнее время (это было настолько
известно, что дошло и до Рене, обычно далекой от уличных сплетен), он
увлекся Жозефиной, приезжей савояркой, работавшей на фабрике под Стеном и
жившей в общежитии. Он пригласил ее на чтение Энгельса - и сам только из-за
нее и пришел, но Жозефина подвела его, и он сокрушался вслух:
- Ну что за девушка?! Как что-нибудь попроще: под ручку пройтись или по
бульвару прошвырнуться, так согласна, а как что посерьезнее, так на тебе!..
На самом деле все было наоборот: Жозефина, искушенная в жизни и в любви
девушка, наслышанная о характере и повадках своего приятеля, не
разменивалась на мелочи и отказывала ему именно в том, что сам он считал
делом самым естественным и незначительным. Именно поэтому он и позвал ее на
Энгельса: как на нечто достойное и возвышенное, но она и Фридрихом
пренебрегла, не удостоила его вниманием. Жак был сильно раздосадован этим и
снова начал поглядывать на Рене, всерьез думая над тем, чтобы дать отставку
чересчур разборчивой подруге, не являющейся даже на такие свидания, как это.
- Чтоб я еще раз с ней связался! Ни на что рассчитывать нельзя. Не
хочет даже лекцию послушать, ума набраться.
- Да у нее небось стирка,- сказал сосед.- Им воду раз в неделю греют.
Она в общежитии живет?
- Жозефина?
- А кто еще? У тебя, гляжу, большой выбор.
- Нет никакого выбора! - соврал он.- Какая может быть стирка, когда
такого человека изучаем?! - и, приободрившись, особенно выразительно
поглядел на Рене, так что та не поняла, относятся ли его чувства к ней или к
Энгельсу.
Отчим подал знак. Рене встрепенулась, уткнулась в лежащие перед ней
бумаги, вцепилась в них, как орел в жертву, которую забыл на время, но не
переставал держать в когтистых лапах. Она заранее решила не мудрствовать, но
следовать в изложении за автором, который, как известно всякому читавшему
этот труд, делил историю человечества на три ступени: дикости, варварства и
цивилизации. Происхождение семьи терялось в седине веков, но седины эти
сохранились в отдаленных уголках земли, и это позволило кое-кому приступить
к их изучению. Рене начала с кровно-родственной семьи у ирокезов. Она широко
пользовалась дословными цитатами: этому ее учил преподаватель литературы,
любивший свой предмет и говоривший, что лучше классиков все равно не скажешь
и что надо лишь читать с хорошо поставленной дикцией: чтоб выразительностью
интонаций и патетическими переливами в голосе оттенять наиболее важные места
и фразы священного текста.
- "Здесь все деды и бабки являются друг другу мужьями и женами,- следуя
его совету, нараспев, приятным голосом читала Рене, дружелюбно оглядывая
слушателей.- Их дети, то есть отцы и матери, и потом дети третьего поколения
- это третий круг общих супругов, правнуки - четвертый. Братья и сестры -
родные, двоюродные и более далеких степеней родства - все считаются между
собой братьями и сестрами и уже в силу этого - мужья и жены друг другу"...
Непонятно? Я тоже сначала не понимала, но потом все нарисовала и стало
ясно...- и показала аудитории схемку со множеством стрелок, направленных в
разные стороны, которые скорее запутывали, чем проясняли положение.- Тут, в
общем, все друг другу и супруги и родители. Это пока что стадия дикости...
Слушателям стало не по себе, они заерзали и поежились на своих местах.
Все были ошеломлены и обескуражены выплеснутой на них картиной древних
нравов и, непривычные к подобной гимнастике ума, напрочь запутались в
слишком темных тогдашних родственных отношениях. Более всего, конечно, их
смущало и задевало то, что двенадцатилетняя девочка так свободно чувствует
себя в этой безнравственной стихии: моральное чувство не позволяло им
вникать в ее разъяснения. Нашелся, правда, один, совесть которого была не
столь чиста, как у прочих.
- Это бывает,- снисходительно и многозначительно сказал он.- У нас был
один - жил со свой сестрой. Каждый год уродов рожали.
Это переполнило общую чашу терпения. На него зашикали как на виновника
всех бед и самого текста, и жена разозлилась первая:
- Да замолчи ты! Нашел чем хвастать!
- Я не хвастаю, а к разговору.
- К разговору! Постеснялся бы докладчицы!
- Да она сама это говорит. Не слышала что ли? Энгельса пересказывает,-
на что жена ничего уже не сказала: чтоб не обидеть - не Энгельса: он был
безнадежно скомпрометирован своим трудом - а порядочную на вид девушку, но
мужа наградила длинным памятным взглядом: поговорим, мол, об этом дома.
Никто более ничего не сказал, но все молча с ней согласились. Доклад
потерял поддержку зала и повис в воздухе - слушали его плохо. Жан заступился
за падчерицу:
- Что-то вы слишком быстро скисли. Сами ж говорили, надо во всем
разобраться. Кто виноват, что тут, оказывается, такое творилось. А я и не
знал ничего. Надо было это в стороне оставить,- с запозданием попенял он
Рене.- Там много всякого. Кроме семьи еще частная собственность и
государство,- уже с иронией перечислял он, обретая свойственную французам
насмешливость.- Скачем по верхам, а с чего началось, не ведаем.
- Не с потопа же начинать? - усомнился его приятель Дени: он хоть и не
был членом партии, но не пропускал ни одного мероприятия ячейки -
присутствовал на них в качестве ближайшего друга Жана и оказывал ему
всяческую помощь и поддержку, хотя оба при этом постоянно спорили.
- А почему нет? - не уступил ему Жан.- Если с него все начинается.
- С ирокезов? Или как их там?
- Ну да.- Жан сам не знал, как звали древних многоженцев, но как
секретарь ячейки не мог показать этого.- Первобытные люди, словом. Что ж
делать, если у них жены были общие?
- Этого не хватало! - разозлилась одна из гостий, вспомнив по этому
поводу распространенные байки о коммунистах.- Скандал какой! Жены общие!
Ив, присутствовавший на собрании, вынужден был вмешаться, чего прежде
не хотел делать. Он не хотел и приходить сюда: для него чем больше было
народу, тем невыносимее - но и не придти тоже не мог: надо же было кому-то
наблюдать за всем - нелицеприятным, жестким взглядом догматика.
- Никто не думает вас обобществлять! - негнущимся, как из кости или из
металла, голосом отрезал он.- Это гнусная клевета на нашу партию! - Но он не
внес успокоения в смятенные умы - напротив, всем стало на душе еще гаже и
муторнее.- Давай кончай с этим,- подторопил он Рене, видя, что учеба пошла
по ложному пути.- И поменьше подробностей. Главное - суть дела, эксплуатация
человека человеком.
- Так у Энгельса,- защитилась Рене и рассказала о нравах, царящих в
джунглях Австралии. Тут слушатели и вовсе ужаснулись:
- Кошмар какой! И зачем их поддерживать? Колониалистов этих? Пусть их и
дальше эксплуатируют!
Это был выпад в сторону Ива, и он вскинулся торчком:
- Ничего это не значит! Если они отстали в развитии, то это только по
вине эксплуататоров. Колонизаторов иными словами. Не надо путать их с
жителями колоний. Борьба с колониализмом была и остается краеугольным камнем
нашей политики. Тут слишком много народу,- выговорил он Жану.- Не надо
приглашать всех подряд на такие важные и плохо обговоренные мероприятия.
Женщин много,- прибавил он вполголоса: партия стояла за максимальное
вовлечение женщин в общую борьбу, ему не хотелось прослыть ретроградом, но
женщин он, надо сказать, недолюбливал.- Женщинам надо другие вопросы
ставить. Хотя и привлекать их, конечно,- прибавил он, боясь, что его
все-таки неверно поймут и оценят.
- Так у нас женщина и занятие ведет,- развел руками Жан.- Девушка
вернее. Через пень-колоду, правда, но первый блин, говорят, комом. Может, ты
нам про частную собственность расскажешь? - попросил он.- Это нам ближе
как-то. Откуда семьи берутся, это мы, как никак знаем, а вот почему у одного
дом в три этажа с мансардой, а другому жрать нечего - это интереснее.
- Ты себя, что ль, имеешь в виду? - В Дени словно вселился дух
противоречия.- Что-то я был у тебя на днях - вроде все нормально. Не буду уж
говорить, что у тебя на столе да в буфете.
- Да уж сделай милость, не разглашай.- Жан нисколько не был задет его
выпадом - напротив, был доволен, что спор переходит на шутливый тон и
заканчивается на дружеской ноте; Дени, собственно, хотел того же и ему
подыгрывал.- Кроме меня другие есть. Кому есть нечего.
- Что-то я давно таких не видел,- продолжал крамольничать тот, целясь
уже в Ива: он терпеть его не мог и из-за него, кажется, не вступал в ряды
партии.- Если только в Австралии.
Ив не мог вытерпеть столь открытого покушения на коммунистические
принципы.
- Не только там! Во Франции треть населения живет на грани бедности.
Если кому-то и живется хорошо, это не значит, что всем так! - и поглядел зло
на Дени, которого звал за глаза гнилым социалистом и оппортунистом.
- А кто ее проводил, эту черту? Она ж все время едет - как линия
горизонта,- возразил Дени, но не стал спорить дальше: чтоб не подводить
приятеля. Ив и этого не снес, выговорил Жану:
- Ну и друзья у тебя! Провокатор какой-то!
- Ээ, полегче! - возмутился тот.- Какой он провокатор? Ты что, Дени не
знаешь?
- В России таких вопросов не задавали.- Ив не унимался, и глаза его
зажглись огнем фанатика.- А взяли да сообща скинули царя и капиталистов и
строят теперь у себя рабочее государство. Хотя неграмотных там - половина
населения. Знаете, какой там царит сейчас подъем и воодушевление? - Он
всегда, когда терял верх в споре, начинал говорить про Россию: чтоб подавить
ею оппонентов - вот и теперь решил поделиться закрытой информацией: - Наши
товарищи были там недавно: присутствовали на первомайской демонстрации.
Неизгладимое, говорят, впечатление!
Дени усомнился и в этом - показал всю глубину своего нравственного
падения:
- А у нас один говорил: голод там. Жрать нечего. Как в Австралии.
Говорить этого не следовало. Красная Россия была пробным камнем для
всякого революционера - подтверждались худшие опасения Ива. Он помолчал.
- Так может говорить только враг партии... Как он вообще попал сюда? -
обратился он к Жану через голову Дени: последний уже не существовал для него
вовсе.
- А как ему не попасть? - проворчал Жан, занятый совсем иным: какими
словами выругает своего приятеля, когда они сядут за бутылкой красного.- У
нас вход свободный.
- Свободный вход, когда обсуждаются такие вещи?..- Ив прищурился: он
давно подозревал Жана в преступном попустительстве оппортунистам.
- Какие?! - не выдержал тот.- Ирокезы, что ли?.. Давай, Рене,
закругляйся! Не доросли мы еще до Энгельса.
Рене сидела притихшая. Она не понимала, отчего разгорелись страсти.
- Я не так что-то сказала?
- Почему? Все ты рассказываешь как надо. Только мы разные...- Жан в
последний раз попытался спасти положение: очень уж не хотелось ему кончать
занятие на такой ноте.- Нет у тебя ничего другого, из того же Энгельса -
только позанятнее и чтоб всем понятно было?
Тут Рене осенило. То ли размышления над Энгельсом навели ее на это, то
ли она думала об этом раньше и мысли ее вернулись на накатанное русло, но
она сказала:
- У Энгельса нет, а вот вы басню Лафонтена "Стрекоза и муравей"
помните?
Жан опешил.
- Помним, конечно. Кто ж ее не знает?
- Ну и какие мысли у тебя на этот счет? - совсем уже расхрабрилась Рене
и обратилась к нему на "ты". Неделю назад она прочла эту басню, и теперь ей
не терпелось поделиться с людьми своими соображениями на ее счет.
Народ приободрился. Скучная лекция на глазах оживала и обретала второе
дыхание.
- Что может сказать нам этот Лафонтен? Буржуа с феодальными замашками?
- пробормотал Ив, но скорее себе под нос, чем вслух: его уже не слушали.
- Какие мысли? - Жан покосился на Рене в ожидании каверзы.- Такие же,
как и у всех. Пела все лето да плясала, делом не занималась, а зима пришла,
так и есть нечего. Так оно бывает всегда, когда люди дурака валяют, не
работают. Кто дело делает, у того всегда поесть найдется.
Это можно было расценить как выпад против коммунистов, но даже Ив не
заметил вопиющей мелкобуржуазности этого высказывания - настолько очевидно
было общее осуждение бездельницы. Одна Рене стала грудью за поющее и
стрекочущее насекомое.
- А теперь пусть умирает? - недоверчиво и испытующе спросила она.
- А что сделаешь? - развел руками отчим, теряясь в догадках, но получая
удовольствие от происходящего: в отличие от твердолобого Ива, который
терпеть не мог неизвестности и неопределенности.- Раньше надо было думать.
Рене вспыхнула и залилась краской.
- А я наоборот думаю!
- Это как?
- Это басня не про ленивую стрекозу, а про жестокого муравья! - Голос
ее зазвенел с особенной звонкостью: она была склонна к патетике и
экзальтации - особенно под воздействием прочитанного.- Стрекоза все лето
пела, всех веселила, развлекала, а, как зима пришла, ее на порог не пустили,
не нашли куска хлеба! Надо, значит, ко всем артистам и художникам так
относиться? На улице их оставлять - умирать от холода и от голода?! Так?!
- Погоди! - озадачился Жан, не ожидавший такого взрыва страсти.- Почему
художники и артисты?
- Потому что они тоже только поют и танцуют, а настоящего дела не
делают! Как смотреть и слушать, так всем нравится, а как кусок хлеба подать,
так дверь перед носом захлопывают!..
Жан уставился на нее.
- Это все Лафонтен написал? - усомнился он.
- А кто же? - Рене была безусловно в этом уверена.- Он написал как
было, а наше дело - делать из этого выводы.
Это была уже программа действий - народ зашевелился, завозился на своих
местах, покоренный ее уверенностью и горячностью. До сих пор у них на глазах
совершался семейный диспут - теперь пришла пора высказаться и им тоже.
- Сама до всего дошла,- многозначительно произнес один из гостей, до
того глубокомысленно молчавший. Рене, в пылу азарта, решила, что ее
упрекают:
- Сама - и что с того?! Для этого много ума не надо!
- Ум для всего нужен,- негромко возразил тот.- Даже для того, чтоб того
же Энгельса читать...- И, помолчав, чистосердечно признался: - Но это ты
ловко - со стрекозой этой. Если, конечно, сама выдумала. Я б ни за что не
догадался. Это ж между строк читать надо.
- Но с Энгельсом она не справилась,- напомнил его приятель, больший,
чем он, скептик.
- А что Энгельс? Немец. Ты что, немцев не знаешь? Они ж из пушек по
деревьям лупят! И устарел, наверно. А со стрекозой - это да. Тут совсем
другое дело.- И Жан, радуясь тому, что все так хорошо закончилось, поспешил
закрыть собрание:
- Все, ребята, хватит на сегодня. А то у вас все в голове перемешается.
Муравьи с ирокезами. Видишь, как все сложно в жизни? - Это он сказал,
адресуясь к ячейке, но целясь в Ива: тому все в жизни было ясно.- Кажется,
все понятно, а копнешь - выходит, все не так-то и просто. Кто остаться
хочет, пусть гроши готовит. Хозяин наш и без того кучу денег потерял.- Этим
он решил ублажить владельца кафе, которому и Энгельс, и Лафонтен пошли в
убыток. Тот ободрился, но понапрасну: лекция не расположила слушателей к
выпивке, и они гуськом потянулись к выходу...
Народ остался доволен услышанным.
- Видишь, как она вопрос ставит? - сказал один из слушателей,
задержавшийся в дверях и здесь осмелевший: до этого он и слова не вымолвил.-
Муравьи муравьями, а стрекозы - стрекозами! У каждого своя канитель, иначе
говоря.
- Вот мы против этого и боремся! Что у каждого своя канитель! - не
выдержал Ив и, не вдаваясь в подробности этой борьбы, очерченной им лишь в
самых общих контурах, собрал всердцах бумаги и рывком засунул их в портфель,
с которым никогда не расставался.- С этой вашей разобщенностью!..
А Жак, сосед Рене по улице, словно не слыша ни того, ни другого, ни
третьего, произнес в раздумье, не обращаясь ни к кому в отдельности:
- Голова у нее работает. Как доперла? Говорил я Жозефине - приходи: не
каждый день такое услышишь. Молодец, словом!..- Но зато и никогда потом не
подходил к Рене, не заговаривал и не заигрывал с нею на улице.
5
Потом была история с Мохаммедом, которая встревожила Дени, хорошо
относившегося к Рене, но отчима оставила безразличным или даже рассердила:
впрочем, он любил Рене меньше, чем его приятель. Обстоятельства дела были
таковы.
Рене как-то сидела в кафе, после деловой части собрания, которое
по-прежнему делилось на две половины, торжественную и питейную. Жан был с
Дени и двумя приятелями. Они успели пропустить по стакану-другому, и за
столом у них было весело. За соседним столиком сидели трое работяг с
шинного, славящегося своими бузотерами. Эти уже порядочно нагрузились, и в
глазах у них мелькали известные всем черти. Видно это было, правда, пока не
всем.а только вооруженному глазу, но хозяин, именно таким глазом и
обладавший, забеспокоился и заходил вокруг них кругами. За стойкой сидел
араб. Его имя было Юсеф, но все звали его Мохаммед. Так уже повелось, что ко
всем алжирцам в Стене обращались таким именем; это касалось мужчин - женщин
никак не звали, потому что они не давали этому повода. Ему было лет
шестнадцать, не больше, и он, в отличие от своих старших и более опытных
сородичей, охотно бродил по городу и искал общества французов. Это был
веселый простоватый юноша с характерными выпуклыми белками глаз на смуглом
носатом лице. Видели его в кафе довольно часто, он всякий раз заказывал
кофе, но было ясно, что приходит он сюда не за этим, а чтоб поболтать и
посмеяться. Некоторые шли ему навстречу.
- Эй, Мохаммед!
- Меня Юсеф звать,- всякий раз поправлял он, потешая публику
уморительным произношением.
- Ну пусть так. Что всегда кофе пьешь? И утром и вечером? Выпей вина
лучше.
- Вино нельзя,- не обижаясь, скалился он, довольный тем, что на него
обратили внимание.- Коран не позволяет. Кофе только у вас не шибко крепкий.
У нас в Алжире лучше был.
Хозяин не любил критики в свой адрес:
- Заплати больше - будет лучше. Думаешь, я не умею восточный кофе
готовить?
- Больше платить не могу. Могу себе только полчашечки некрепкого
позволить. Или чашечку через день. Мало платят очень,- и потешно заморгал
глазами, радуясь, что оказался востребованным...
Кому-то это нравилось, кому-то не очень. В рабочем Стене не было
расизма, но патриоты есть всюду. Юсефа разыграли. Он в этот день сделал
следующий и роковой шаг: сел как обычный клиент за столик, взял то же кофе -
только заплатил за него на двадцать сантимов больше.
- Гляди: сияет как кот на печенку,- сказал, не рискуя, что араб поймет
его, работяга с шинного.- Как дела, белоглазый?
Юсеф понял из всего только то, что речь идет о нем, заухмылялся и
заулыбался сильнее прежнего.
- День рождения сегодня. Пришел к друзьям его отметить.
Те переглянулись и вспомнили:
- День рождения, а кофе пьешь. Лимонада хоть бы выпил.
- На лимонад денег чуть-чуть не хватает. Платят два франка в день. А
вам четыре за ту же работу.
Он взывал к рабочей солидарности, а натолкнулся на стену глухого
непонимания.
- Правда? Кто это, интересно, за четыре франка работает?.. А мы тебя
угостим. Раз у тебя день рождения... Сходи, Жак, к хозяину за лимонадом. А
ты к нам пересаживайся. Со своим стулом...
Если у Юсефа и возникли сомнения, то их прогнала эта невиданная удача -
посидеть за одним столом с настоящими французами. Простодушный, он поверил и
пересел к ним, заранее гордясь новым знакомством. Ему принесли бутылку
шипучки. Он прочел наклейку, удостоверился в содержимом, попробовал - ему
понравилось - и выпил под их уговоры и подначки один за другим два стакана,
после чего картинно, как пьяница, утерся широким рукавом. Этот жест особенно
понравился соседям.
- Гляди! И утираться научился! Понравился лимонад?
- Очень! - И Юсеф снова утерся - на этот раз уже им в утеху.
- Будешь пить теперь?
- Буду. Если недорого.
- Франк за бутылку. Как раз твоя ставка... Знаешь хоть, что пил ты?
- Знаю, конечно! Лимонад французский! У нас тоже есть - только для
буржуев! - Он ввходил в роль шута, но его быстро опустили на землю.
- Жди... Сидр ты выпил. Вино яблочное. Чуть-чуть разбавили только!..- и
в открытую загоготали, ничем больше не сдерживаемые.
- Зачем вы так?! - запоздало возмутился Дени, сидевший возле Жана. Он и
прежде послеживал за тем, что происходило за соседним столом, но делал это
не слишком внимательно и не доглядел главного.- Нашли над кем смеяться! А я
смотрю, что-то у них не так, прилично слишком!..- но было уже поздно.
Трудно передать, что стряслось с бедным Юсефом. В него словно ударила
молния - лицо его перекосилось и исказилось, он бросился в угол, засунул в
рот два пальца, чтобы исторгнуть богохульную жидкость, но его луженый и
цепкий желудок, раз вобрав в себя что-то, не торопился с ним расставаться.
Между тем шипучий хмель начал действовать. То ли от гнева и расстройства, то
ли от непривычки к алкоголю, но Юсеф вернулся к столу на шатких ногах,
покачиваясь.
- Что делать теперь?! - сокрушался он.- Поститься надо месяц, чтоб себя
очистить! А как работать? Не емши!..
- Салом свиным закуси,- проворчал один из его врагов.- Авось
очистишься.
- Сами вы свиньи! - возопил Юсеф, вне себя от ярости.- Сами в церковь
не ходите!..- и перешел на арабский: видно, то, что следовало за этим, было
не для ушей французов. Это особенно насторожило его недоброжелателей: чужая
речь в родном кафе - оскорбление национального достоинства. Они подняли
головы и приготовились к драке. Дени переглянулся с товарищами.
- Надо кончать с этим.- В неписаные обязанности членов ячейки:
поскольку она обосновалась в кафе - входило слежение за порядком и
недопущение подобных эксцессов.- Что пристали к нему? - сказал он одному из
шутников.- Он же верующий. Пришел к вам в день рождения...
- А и хрен с ним,- припечатал тот.- Что он за стол уселся - кофе пить?
За стойкой места не было?..
- Что за народ? - обратился в никуда Дени, но не стал распространяться
на эту опасную для всех стран и народов тему, оборотился к своему столу: - А
ты говоришь, колониалисты.- Потом к хозяину: - Может, он в каморке твоей
побудет? Там, где мы заседаем? - Но хозяин не захотел слыть покровителем
арабов и отказался приютить Юсефа даже на короткое время - сослался на
опасное соседство винных бочек, испарения которых будто бы ухудшат его
состояние.- Да, я знаю, ты известный дипломат - всегда найдешь что сказать,-
отчитал его Дени и снова обратился к товарищам.- Что делать? Надо домой его
вести - добром это не кончится...
Юсеф по-прежнему бесновался, но уже не вслух, а молча: крутил головой и
вращал белками глаз, вспоминая жгучую обиду.
- Здесь его оставлять нельзя,- сказал и Жан.- Не то война начнется. С
колониями. Сходи с ним. Проводи до дому.
- А что толку? Еще хуже. Скажут, так напился, что домой привели.
- Я провожу! - вызвалась Рене.- Мне не скажут.- Душа ее кипела от
негодования. Она едва не влюбилась в Юсефа - если можно назвать
влюбленностью обуявшее ее душу сочувствие.
- А тебе это зачем? - спросил недоверчиво отчим.
- А что они человека обижают?! - завелась она.- Оттого, что он другого
цвета?..- За соседним столом подняли головы, собрались сказать что-то, но
смолчали из уважения к Жану и его товарищам.
- Да кожа у него такая же, как у тебя. Только загорелая,- проворчал
Жан.- Одна ты с ним не пойдешь, это ясно. Делать тебе там нечего. Пойди с
ней, Дени. Вдвоем - это как раз то, что нужно. Девушки они постесняются.
Расскажете, как было дело ...
Они вдвоем повели Юсефа домой, на дальние выселки, где семья занимала
оставленную кем-то лачугу. Юсеф уже тверже держался на ногах: сидровый хмель
недолго кружит голову, но он был еще нетрезв: снова стал с кем-то мысленно
препираться и говорить по-арабски.
- Ну что ты скажешь? - слушая его тирады, говорил Дени, обращаясь к
Рене и как бы извиняясь перед ими обоими за всю французскую нацию.- Чем он
им поперек дороги стал? Хлеб их заедает? А так всегда. Готовы бастовать за
Алжир, которого в глаза не видели, чтоб хозяев напугать, а как до дела
дойдет: в кафе им, видишь ли, потесниться надо - ни за что не подвинутся:
места им мало! Все мы, Рене, из одного теста: как чужое делить, так мы все
тут, как своим делиться - разбежались. Доброты днем с огнем не сыщешь!..
Они отвели Юсефа домой. В хибаре, занимаемой его семейством, на
крохотном пятачке жили человек шесть, не меньше. Встретил их глава семьи: в
когда-то белом, теперь порыжевшем от времени бурнусе и в феске, тоже некогда
черной, а ныне посеревшей. Он был насмерть перепуган вторжением французов:
растерянное лицо его от страха обмерло и остановилось. Дени с места в карьер
пустился в объяснения и извинения за своих земляков. Он не мог предположить,
что его не понимают: отец Юсефа приехал из тех мест, где знание французского
было почти обязательно.
- Он не виноват ни в чем! - Рене, как иные, медленно запрягала, но
быстро ехала.- Он к ним всей душой, а они его подпоили! - и даже пустила
слезу по этому поводу: глаза ее припухли и подмокли от гнева и острой
жалости.
Эта слеза добила растерявшегося отца: что же должно было произойти с
его сыном, отчего заплакала французская девушка? Он затрясся не на шутку.
Тут, слава богу, вмешался Юсеф, к этому времени полностью протрезвевший. До
того он уважительно молчал, не перебивая гостей,- теперь же понял, что
дальнейшее промедление подобно смерти. Он сказал Дени, что отец не знает
французского, и в двух словах разъяснил отцу на арабском, что случилось - то
или не совсем то, было не столь важно. В результате отец, вместо того чтобы
обругать и побить его, вздохнул с превеликим облегчением, поскольку
воображению его рисовались уже совсем иные и жуткие картины. Он изменился в
лице, напустил на себя важности и достоинства и пригласил гостей к столу
выпить зеленого чаю: межконфессиональный и межнациональный конфликт
закончился таким образом на миролюбивой, почти идиллической ноте...
- Видишь,- говорил Дени Рене по дороге к дому.- Шестеро в одной
комнате, и один Юсеф работает. А в Алжире, небось, было еще хуже - раз сюда
приехали. Надо бы посочувствовать, добрым словом помочь, а не бить по
больному месту. Боремся все и, с борьбой этой, и других и себя сожрать
готовы... А что ты так расстроилась? - сменив тон, спросил он потом.
- А как же?! - с вызовом в голосе отвечала Рене.
- Не стоит,- противореча себе, возразил Дени и поспешил объясниться: -
Все хороши. Наших тоже понять можно. Сидят в кафе, наливаются - нет же
ничего за душою. Я арабов сам не люблю: вечно о деньгах говорят. Просто
нехорошо вышло - поэтому и вмешался... Видишь, я и здесь кругами, как заяц,
хожу, петли наматываю. Нет во мне, как говорит товарищ Ив, прочного
стержня...
Он хотел обратить все в шутку, но у Рене было другое настроение, и она
перебила его:
- Они не у себя дома! И у них нет ничего!
- И тебе поэтому жалко их? Жалеть всех надо, Рене - не одних чужих да
нищих. Иначе на милостыню растратишься. Себе ничего не останется.
- А мне и не надо! - с вызовом сказала она.- У меня нет ничего!
- Как так?.. У тебя отец, мать, дом свой?..- и глянул непонимающе.
- Книги у меня есть,- уклонилась от прямого ответа она.- А мне больше
ничего не надо.
Дени озадачил этот разговор, он передал его Жану - тот встретил его в
штыки:
- Слушай ее больше! Она не меньше всех, а больше всех получить хочет!
За нищих, видите ли, заступается - авось, и ей перепадет! Я, Дени, больше
всего на свете не люблю нахлебников, а ей вон и стрекоза по душе и Мохаммед
этот, которого в три шеи гнать надо, потому как он никому тут не нужен. Мы
только морочим всем голову антиколониализмом этим: не знаем, чем еще страху
на хозяев нагнать!.. На кой он тут, этот Мохаммед? - и поглядел неприязненно
на товарища. Это злое чувство было порождено, конечно же, не арабом и не
Дени, но кем - этого он не мог сказать и приятелю.- Я ей скажу при случае...
Теория всеобщего подаяния его не устраивала, он был ярый ее противник:
не был он и сторонником идеи общего равенства - во всяком случае, в своем
собственном семействе...
Случай, о котором он говорил, вскоре представился. Надо отдать ему
должное, до этого он скрывался и соблюдал по отношению к Рене приличия. Ей
даже удалось уговорить родителей пойти с дочерьми в театр, а именно - в
"Комеди Франсэз": давняя ее мечта, к которой они прежде относились со
скептическим недоверием. Сами они никогда в театре не бывали, она же была
однажды с классом. Тогда давали Расина, и спектакль вызвал у нее бурю
восторга. Теперь ей хотелось посмотреть корнелевского Сида, но Жан, едва
услыхал о герое-аристократе, весь скривился и сослался на особую занятость в
этот вечер: успел сделаться дипломатом. Сошлись на Мольере, на "Мещанине во
дворянстве" - почему Жану полюбился именно этот персонаж, Рене пока что не
знала. Собирались в театр тщательно и задолго. Пошли вчетвером, чтоб не
оставлять дома четырехлетнюю Жанну, хотя Рене знала, что полного
удовольствия с сестрой не получит. В фойе театра и, еще больше - в
шестиярусном зрительном зале, с его позолотой и красным бархатом - ее
охватил знакомый ей священный театральный трепет, но когда открыли занавес и
по сцене задвигались мольеровские герои, оказалось, что смотреть спектакль
лучше все-таки в одиночестве или среди шумных одноклассников, но уж никак не
в компании близких родственников. Жан делил внимание между сценой и
семейством и все время оборачивался на жену, на детей - словно нуждался в их
поддержке и без них не мог смотреть игру дальше; Жоржетта, хоть и глядела на
сцену не отрываясь, но как-то слишком уж подозрительно и чопорно: будто не
вполне доверяла актерам и самому автору. Впрочем, и она вынуждена была
оглядываться на Жанну и ее одергивать: та капризничала и просила то поесть,
то пописать. Досмотрели спектакль до конца, финал встретили с облегчением.
- Ну и что? - спросил Жан, когда вышли на улицу.- Не зря сходили.
Проучили дурака, чтоб не зарывался.- Спектакль привел его в благодушное
настроение.- Молодец, что сводила. Искусство - великая сила,- и подмигнул
Рене, которая, напротив, была удручена и расстроена: и исходом спектакля, и
неудавшимся вечером.- Каждый у себя дома хозяин - так в народе говорят - и
нечего глядеть на сторону... Или ты опять не так думаешь?
Рене и в самом деле была иного мнения.
- А что плохого, если человек хочет узнать побольше? - кисло возразила
она.- Если он мещанин, значит, ему и танцам нельзя учиться?.. Эта пьеса
неправильная. Я Мольера вообще не люблю: он насмешник.
Но Жан на сей раз не дал увлечь себя на скользкую литературную стезю:
- Ты все свое... Учиться, конечно, хорошо - только не надо
заучиваться... В любом случае я тебя долго тянуть не буду. До четвертого
класса учись, а потом иди работай...- И Жоржетта не сказала ни слова -
только насупилась, прикусила язык и выругала за что-то Жанну, дернула ее за
руку...
Жанна на этот раз ни в чем не была виновата, но Жоржетта знала, почему
сорвала на ней зло. Сказал бы Жан то же самое и в том же тоне о своей родной
дочери, было ей в высшей степени сомнительно, но она снова, в который уже
раз, не стала с ним спорить...
6
Рене должна была начать работать, но пошла-таки в третий класс (во
Франции счет идет от одиннадцатого класса к первому). Помог ей Робер, ее
родной отец: вдвоем с Жаном они одолели ношу, непосильную для каждого из них
в отдельности.
Робер приходил к дочери и раньше. В первый раз это случилось, когда ей
исполнилось десять - она запомнила эту встречу в подробностях. Она вышла из
школы и увидела невысокого человека в черном пальто, с круглым, как у нее,
лицом, который поджидал ее с довольно безразличным и почти посторонним
видом. Она не могла узнать его, потому что никогда прежде в сознательном
возрасте не видела, а фотографии дают о человеке лишь смутное представление,
но угадала, кто он, и странное и тягостное чувство охватило ее: ей стало
страшно, и первое желание было убежать от него и от чего-то темного и
опасного, что сопровождало его, как некое облако,- она заплакала еще до
того, как он подошел к ней и представился. Непонятно было, зачем он явился к
ней в этот день: хотел, видно, напомнить о своем существовании. Он проводил
ее до дому, внутрь не вошел, избегая встречи с Жоржеттой, а по дороге не
столько расспрашивал ее, сколько говорил о себе, и так, будто вернулся после
долгого отсутствия, в котором виноват был не он, а внешние обстоятельства.
Он был теперь профсоюзным активистом, жил с женщиной, которую звали Полиной,
много разъезжал и занимался политикой. Он сказал, что все время думает о
дочери, о том, как помочь ей в жизни, обещал видеться чаще, но затем снова
исчез на три года, а Рене не забыла о нем, но хранила в памяти, как
болезненную и глубоко засевшую в сердце занозу, вызывающую непонятную ей
тревогу: будто рушилось или начинало шататься ее недавно достигнутое и не
особенно прочное жизненное равновесие...
Теперь, когда ей исполнилось тринадцать, он объявился снова, и на этот
раз, как он сам сказал, надолго. Он навел о ней справки в школе, узнал, что
она обнаруживает незаурядные, даже блестящие способности, отнесся к этому с
естественной для отца гордостью, сказал, что хочет помочь ей поступить в
лицей и для этого - ввести ее в круг своей родни и познакомить с женщиной, с
которой теперь жил, с Люсеттой: это будто бы была окончательная его пассия.
Они снимали квартирку возле Монмартра. Люсетта встретила Рене с тем хорошо
разыгранным шутливым теплом и дружелюбием, которые во Франции скорее правило
хорошего тона, чем проявление искреннего чувства, но различить их бывает
непросто и искушенному человеку - простодушная же Рене приняла их за чистую
монету. Люсетта устроила обед в честь гостьи и обещала учить ее музыке:
нашла у нее необходимые для этого способности; у нее было пианино, которое
она возила за собой в течение своей тоже непростой, бурной жизни. Это была
давняя мечта Рене, на исполнение которой она не смела и надеяться. Она с
трепетом являлась на уроки - всего их было три или четыре - одно время
только о них и думала, но занятия сами собой сошли на нет и закончились.
Робер был не слишком доволен их гаммами и даже ими тяготился: держался
натянуто, насупливался и заслонялся от дочери газетой, когда та к нему
приходила: был, видимо, плохим меломаном - так что Люсетта, с оглядкой на
него, занималась с Рене все меньше: ей-то это было совсем ненужно. Между
прочим, отец, сказавший ей, что живет в вечных разъездах, на поверку
почему-то оказывался все время дома.
Но со своей родней он ее все-таки свел: позвал в Даммари-ле-Лис на
смотрины. Она испросила разрешения у матери и отчима. Жоржетта сказала:
- Это твой отец, тебе решать.- И Жан согласился с этим, нисколько не
обидевшись из-за потери отцовства, к которому мог бы привыкнуть. Рене таким
образом потеряла в один день временного родителя, исполнявшего обязанности
отсутствующего, и приобрела кровного, но еще более неверного и
непостоянного, чем отчим...
Они стояли в тамбуре поезда пригородного сообщения. Был субботний
вечер, вагоны были переполнены, а Робер забыл заранее позаботиться о сидячих
местах: он был рассеян. Черный паровоз, остро пахнущий угольной пылью и
гарью, дергал и тянул за собой вагоны, несясь со скоростью сорока километров
в час, которая захватывала дух и представлялась немыслимо быстрой.
- Ты не робей, я поддержу тебя. В конце концов, ты моя законная
наследница. Других нет и, наверно, не будет. Что делать, если такой
непутевый отец тебе достался? Там у меня комната - где мы жили с твоей
матерью...
Робер стоял, прислонясь к стене и виновато склонив голову: и без того
невысокий, он выглядел в этот вечер ниже обычного и был особенно склонен к
откровениям.
- Я-то сам жить там не буду - надо хоть за тобой эту комнату
застолбить, а то останемся, как сейчас, без места, в тамбуре. Вдвоем легче,
чем одному.- И пояснил: - Они ко мне относятся без большого уважения. Они
народ оседлый, положительный, а меня мотает по свету: ни профессии, ни
семьи, ни положения. Люсетта - хороший, конечно, человек, но семью с ней
заводить поздно: не в том уже возрасте... А теперь еще сомнительными делами
занялся в их представлении...- Круглое, лукавое лицо его заулыбалось
виновато и с чувством неловкости - он словно каялся перед ней за старые и
новые грехи, но делал это не вполне искренне, а как бы с розыгрышем: такое
впечатление было от многих его душевных движений и поступков.- Так что ты
мне там для поддержки будешь. Рабочая солидарность, верно? - и ткнул ее в
бок: как какого-нибудь приятеля-работягу, так что ее бросило в сторону.- Я ж
знаю, ты в ячейку ходишь. Энгельса читала и другим пересказывала.
- А ты откуда знаешь? - Ее все время тянуло говорить ему "вы", но он
настаивал на более родственном обращении.
- Жан рассказал. Мы с ним долго о тебе говорили. В кафе вашем, где они
обосновались. Мне родня нужна, чтоб лицей провернуть. Тебе дальше учиться
надо.
- Чтоб деньги дали?
- И это тоже. Учиться-то ты бесплатно будешь. Стипендиатом.- Он
поглядел на нее мельком.- Есть такие места для неимущих, но одаренных детей.
А ты, говорят, такая. Но тут знакомства нужны: у матери они есть, ей ничего
не стоит поговорить с кем надо. Они эти места для себя держат. Для того и
завели: чтоб детей любовниц устраивать. Таков уж наш мир, капиталистический.
Почему, думаешь, мы с ними боремся?..
Он был из своих, красных, и говорил их языком, но Рене стало неуютно -
оттого, что ее прочили в такую компанию. Она плохо представляла себе, что
такое дети любовниц, но смутно чувствовала, что соседство это не очень
лестно.
- А деньги тогда зачем?
- Деньги никогда не помешают. Тебя ж кормить и одевать надо. В лицее,
куда ты пойдешь, в старом и заштопанном не походишь. Мы все это с отчимом
обговорили. Он согласился тебя учить, если я буду кой-какие деньжата
подбрасывать. Стипендию своего рода. У меня денег нет: не держатся они у
меня - вот я и обратился к ним, а они решили тебя на семейный совет вызвать:
посмотреть, с кем дело имеют. Вдруг такая же непутевая, как я. Мои
рекомендации их только настораживают... А у меня денег нет, потому что
профсоюзы плохо платят. За повышение тарифов борются, а как своим платить,
так хуже всяких эксплуататоров.
- А чем ты занимаешься?
- Я анархист,- уклончиво отвечал он.
- Это работа такая?
Он усмехнулся.
- Скорее, призвание. Не говори никому, а моим - в особенности. И сама
забудь. У нас с этим путаница. Есть анархисты, которые бомбы бросают,- их
все боятся, мы к ним не имеем отношения. Мы анархо-синдикалисты...- и,
оборотившись на соседей по тамбуру, еще больше понизил голос, хотя и до
этого говорил полушепотом, а соседи вокруг были заняты кем угодно, но не
ими.- Не знаешь, что это - анархо-синдикалисты?
- Нет.
- Я как-нибудь расскажу - в другой обстановке и в другом настроении...
У тебя отчим - коммунист?
- Да.
- Мы с ними во многом сходимся, но во многом и расходимся и никогда не
сойдемся окончательно. У них аппарат превыше всего, дисциплина, подчинение
рядовых членов руководству, а мы считаем, что все наоборот: все лучшее
рождается снизу. Твой отчим, правда, тоже из нашего теста и напрасно,
кажется, забрел в их казарму. Поэтому-то мы с ним так легко договорились.
Много денег он не возьмет, а этим,- он показал вперед по движению поезда,-
ничего не стоит выделить из своих бумажников. Ты только не говори им про
Жана и про ячейку. Хватит им меня да Камилла. Поменьше болтай вообще.
- А кто такой Камилл?
- Дядю своего не знаешь? - удивился он, но вспомнил: - Хотя откуда? Вы
ж совсем от нас оторвались. Надо было мне раньше свести тебя с ними ... И
Жоржетта ничего не говорила?
- Нет.
- Сильно разозлилась, значит. Хотя есть на что, с другой стороны...
Камилл - тоже коммунист, но такой, что больше на чиновника похож. На
бюрократа. Он и в детстве такой был: от сих до сих и ни на шаг в сторону.
Кого только нет в их движении. На все вкусы найдутся. Если власть возьмут,
ничего во Франции не изменится. Потому как разойдутся по начальственным
местам - в соответствии со своими наклонностями...
Дом был большой, новый, каменный. Он стоял на привокзальной улице, а
сам вокзал располагался на границе между Меленом и Даммари-ле-Лис. Мелен был
богат, наряден, похож на Париж, Даммари-ле-Лис беднее, проще, ниже этажами,
но та его часть, что примыкала к Мелену, начинала тянуться за богатым
соседом и застраивалась высокими, стоявшими в ряд одинаковыми домами, дружно
упиравшимися в невысокое пасмурное небо двухскатными остроугольными крышами.
Бабушка, мать Робера, Франсуаза, встретила их в прихожей и проводила в
гостиную, где ждали остальные члены семейства: старший брат Андре,
приветливый и улыбчивый хозяин семейной фирмы, его молодая жена Сюзанна,
тоже веселая, лукавая и смешливая, и Камилл - и вправду похожий на чиновника
в присутственном месте: неприступный и чопорный. Сама бабка, коренастая,
жилистая, хваткая, распоряжалась в доме всем и всеми - те ходили у нее по
струнке и помалкивали. Она повела разговор, не оглядываясь на детей, будто
не замечая их:
- Ты садись, садись - что стала среди комнаты? - Она разглядывала Рене
с головы до пят и словно вертела ее в разные стороны в своем воображении.-
Это у нас гостиная, мы здесь людей принимаем - когда допускаем до себя, а
нет - так и в прихожей посидят. Лицом-то ты в нашу родню: оно у тебя
круглое, как у нас - у матери твоей оно поострее было, покрючкастее... Или я
выдумываю, забывать начинаю? Телом ты больше в нас - широкая в кости: твои
щуплее, потоньше. Такими запомнились во всяком случае - потому что я их,
считай, и не видела. В кого умом пошла, осталось выяснить.
- В нас,- невпопад вставился Робер.- Учится хорошо.
Большего он сказать не успел, так как не пользовался у матери доверием.
- В нашу родню - это еще не все,- отрезала она.- Хорошо, если в Андре:
золотой человек, мы ее тогда с руками оторвем. Хуже, если в этого,- она
мотнула головой в сторону Камилла,- но и это полбеды, жить можно, а вот если
в тебя?..- и не обращая внимания на Робера, который не стал спорить,
привыкший к подобным нареканиям, приступилась к Рене, ожидая от нее первых
признаний, которые всего ценнее.- Что ты любишь вообще? Больше всего на
свете?
- Книги,- послушно и одновременно непокорно отвечала та.
- Книги я и сама читать люблю,- возразила бабка, будто Рене с ней
спорила.- У меня библиотека целая - посмотришь на досуге. А кроме книг?
Книжками жизнь не заполнишь... Наряды? На танцы любишь ходить?
В Рене проснулось строптивое чувство: ее никогда так не экзаменовали.
- Нарядов у меня нет.
- Так уж и нет?
- Нет. И без них обойтись можно.
- А танцы?
- Не ходила никогда.
- Что ж ты делаешь тогда? - будто бы удивилась бабка, а на самом деле
только пристально ее разглядывала.- Если на танцы не ходишь?
Рене не знала что ответить, и Андре пришел ей на помощь:
- Да ты, мама, тоже на танцы не ходила.
- А ты откуда знаешь? Тебя тогда не было.- Она поглядела внушительно,
затем поправилась: - Это когда было? Мы тогда сызмалу знали, за кого замуж
пойдем, а сейчас, говорят, мужа на танцах искать надо?.. Тебе и муж не
нужен?
- Нет,- отвечала Рене уже с дерзостью и с вызовом в голосе.
- Вот как! А что тебе нужно тогда?
- Учиться.
- И кем ты хочешь стать, когда выучишься?
Рене подумала и призналась:
- Не знаю еще... Мне сама учеба нравится.
- Сама учеба нравится,- повторила бабка, будто в этих словах скрывалась
некая истина, и, обернувшись к членам своего семейства, пожаловалась: -
Молодые. Каждый раз удивляют. В наше время так бы не сказали... У тебя еще
бабка есть?
- Есть. Манлет.- Лицо Рене смягчилось и потеплело при упоминании о
бабушки по матери.- Я ее люблю очень.
- И за что же? - В голосе бабки послышалась ревность.- Я ее не видела.
Она на свадьбу не приехала.
- Плохо себя чувствовала,- извинился за Манлет Андре.
- Да плохо! Свадьба не понравилась. И оказалось, в точку попала... Так
за что же ты ее любишь?
- Потому что добрая.
- Не в пример мне, что ли?..- Бабка прищурилась ястребом.- Так я,
может, тоже такая. Когда человек стоит этого. А перед тем, кто этого не
заслуживает, нечего и расшаркиваться.
- Надо ко всем быть доброй,- заметила Рене, и это прозвучало как
назидание.
- Это ты из книг вычитала?..- и поскольку Рене не отвечала, спросила: -
Кого ты читаешь хоть?
- Корнеля.
- По программе?
- И по программе и так.
- А я вот Фенелона. А из последних - Достоевского. Не слышала?
- Нет,- чистосердечно призналась Рене.
- И не надо тебе. Без этого достаточно... Ладно. С тобой, гляжу, в один
раз не разберешься. Приедешь к нам на лето - тогда поближе познакомимся...-
И суховато подбодрила ее: - Это хорошо, что сразу не ясно: чтоб потом скучно
не было. Как вы считаете? - обратилась она к остальным, но тут же пожалела,
что задала лишний вопрос, оборотилась к Рене, сказала с насмешкой: - Хотя
что их спрашивать? У Андре вон все на лице написано: тоже, как ты говоришь,
добрый человек - никого еще не обидел на моей памяти, Сюзанна только
смеяться начнет: такая смешливая, а Камилл уже надулся - этот ни о ком
доброго слова не скажет: испугался, что новая наследница объявилась. Он
деньги любит считать - взносы у всех собирает,- и не обращая внимания на
среднего сына, который поднял голову и приготовился к внушительной обороне,
пояснила младшему: - Это я новенькой твоей семью представляю. А ты?..- Робер
был паршивой овцой в ее стаде, и для него и слов не находилось.- Что ты
делаешь хоть? Я уже счет твоим занятиям потеряла.
- Профсоюзник,- не вдаваясь в лишние подробности, отвечал тот.
- Профессия такая? - бабка уставилась на него, как на сфинкса.- Хотя ты
и профсоюзник какой-то странный. Он вон тоже по этой части,- она кивнула на
Камилла,- но про него все известно: сидит в конторе, ему деньги несут, а он
их в книжечку записывает...
- Я еще и железнодорожник,- возразил тот, но бабка не дала обмануть
себя:
- Ладно! Железнодорожники поезда гоняют да вагоны чистят, а ты штаны
просиживаешь, мозоли на заднице натираешь. Деньги мусолишь. Сколько их через
твои руки проходит?
- Большие суммы.- Камилл сразу набрался важности.- Мы собираем у всего
муниципалитета.
- Почему мы? Не мы, а ты. Все вы, гляжу, сообща делаете. Или так
представляете, чтоб одному в ответе не быть... И ничего тебе не остается? К
рукам не прилипает?
Камилл нагнул голову, избычился, насупился.
- Я честный человек, мать. Потому и доверяют.
Мать не стала с ним спорить.
- Нашли человека из честной семьи.- Она язвительно усмехнулась: - Сиди
дальше принимай. И нам, может, пригодится. Нельзя, говорят, яйца в одну
корзину класть. Вдруг ваши к власти придут, тогда у нас свой человек там
будет.- Камилл поднял голову, заранее возгордился, она же спустила его с
небес на землю: - Если ты, конечно, к этому времени о нас помнить будешь.- И
объяснила остальным, не ведая сочувствия и жалости: - Приятели у него такие,
что отца с матерью забудут и повесят - и все по идейным соображениям. Если
по России судить. Да и по нашим: когда якобинцами были да санкюлотами.
- Будет тебе,- остановил Андре мать, которая слишком далеко зашла в
своих нареканиях: он был удачливым предпринимателем и позволял себе
возражать главе семейства.- Ничего подобного у нас не будет.
Та не стала спорить:
- Не будет - и хорошо. Проведи ее к себе, Робер - покажи комнату. Ты-то
сам остаешься?
- Нет, наверно. Уеду.
- К какой-нибудь крале новой? Подруге сказал, что сюда поехал, а сам на
сторону?.. Это твое дело - делай что хочешь,- прибавила она, видя, что он
собирается уверять ее в обратном.- Тут я тоже с пальцев сбилась, счет твоим
Полинам да Люсеттам потеряла,- и снова повернулась к Рене, которая стояла
неловко среди гостиной - ей было не по себе в новом окружении.- Приедешь
летом?
- Приеду.
- Вот и хорошо. Будешь жить на всем готовом. В комнате этой - которую
твой отец потерять боится... Все, гляжу, революционеры - пока чужое делить.
А как до своего доходит, куда все девается?.. Какая-то ты все-таки
шероховатая.
- Не привыкла,- подсказал Андре, но бабка сама это знала и не это имела
в виду.
- Я вижу. Что твоя мать к нам не обращалась никогда? Глядишь бы, и
помогли. Я сама напомнить о себе хотела, да не люблю навязываться... Я
слышала, вы плохо жили одно время. Сейчас лучше?
- Лучше.
- Ну и слава богу... Гордая твоя мать - поэтому и не обращалась. И ты
такая? - Рене замешкалась с ответом, и бабка не стала допытываться, только
посоветовала: - Надо бойчее быть, покладистее. Не ждать, когда к тебе
прибегут, самой о себе напомнить. В меру, конечно,- поспешила прибавить
она.- Чтоб не назойличать, не напрашиваться... Ладно. Примем тебя. Раз ты
так Манлет свою любишь. Надо же и любить кого-то, верно? - Она оборотилась к
домашним: - Та одна четырех дочерей подняла и на ноги поставила. А на
свадьбу вот не поехала. Я сильно тогда на нее обиделась: наслышана была о
ней, хотела повидаться, а она не захотела. Теперь вот с внуч...
