Семeн Бронин. История моей матери
страница №4
...орются, а их шпионами и бандитамиизображают. Это провокация. Надо проучить тех, кто это расклеил.
- Вот ты как вопрос ставишь?..- Он мельком поглядел на нее.- Хозяева -
свиньи, конечно. Но ты думаешь, наш брат лучше? Такие же сволочи - может,
даже хуже, потому как голодные. Я сначала, как ты, думал - по молодости, а
теперь - шалишь, обхожусь без политики. Мне и одному хорошо, сам с собой
разговариваю. Знаешь, чем я до тебя занимался?
- Мечтал, наверно?
- И рядом не попала. Не в том уже возрасте. Два года как не мечтаю...
Время слушал. Сидишь впотьмах, от всего отключаешься и время начинаешь
слушать: как оно капает. Один на один, и никого больше. Ты не оборачивайся,-
сказал он, видя, что Рене оглядывается в поисках настенных часов.- Часы тут
ни при чем - это не от них тиканье. Может, сердце стучит - в уши отдает, а
мне кажется, что время... Не слушаешь его?
- Нет. Я поступки люблю. Когда делаешь что-нибудь, время быстрее идет.
Оно тебе подчиняется, а не ты ему.
- Жди! Подчиняется оно тебе! Оно тебя в обман вводит, а потом свое
возьмет. Вперед убежит - или уйдет в сторону, так что ты его и не
поймаешь... А вообще - тоска, конечно. А ты философ. Расскажи толком, что
тебе надо. А еще лучше - плакат покажи.
- Нет его. Был один - отчим порвал в клочья. В Стене их нет - в Париже
зато много. На конечной остановке автобуса. Там все ими обклеено.
- Еще и в Париж ехать?.. Может, нарисуешь, как он выглядит?
Рене набросала общие черты плаката.
- Какой колер хоть? Цвет какой?
- Не знаю. Бурый, наверно. Я его и минуты не видела. В темноте к тому
же.
- Это ж самое главное: какие краски с собой брать. По бурому белила
хорошо идут. Подписать две буквы вверху?
- Да. И "ре" с "акцент эгю" написать.
- А это зачем?
- Так положено. Надо все грамотно сделать. Чтоб видели, что и мы не
лыком шиты.
- Не лыком шиты,- повторил он и глянул мельком.- А веселее что-нибудь
нельзя? Простому человеку наплевать на этот "акцент эгю". Сам в первый раз
слышу. Дулю не хочешь посередине плаката нарисовать? Чтоб всем ясно было?
- Дулю? - Рене не была готова к новшеству, но сердце ее было открыто
всему толковому и разумному.- Но это трудно, наверно?
- Трудно?! Да я тебе ее в два счета, одним росчерком пера изображу,- и
Леон показал, как будет выглядеть растиражированная на плакатах фига.-
Народу буквы ни к чему - им картинку подавай. Заплатишь хоть?
- Нет, наверно,- повинилась Рене.- Может, удастся что-нибудь выбить, но
не обещаю.
- Хоть честно говоришь... Не знаю... Еще кто-нибудь будет? А то я
только свою работу делать буду, а ведра с красками носить да на стреме
стоять - это пусть другие.
- Найду,- пообещала Рене.- Двоих хватит?
Он глянул снисходительно и насмешливо.
- Хватит. Поставят краску возле меня и за угол пойдут. А ты стоять
смотреть будешь. За правописанием...- Рене встала, готовая идти дальше, за
другими подельниками.- Не боишься? Как ты меня нашла хоть? В зверинце этом?
- Женщина показала. Посмотрела на меня, будто...- и Рене недоговорила,
застеснявшись.
- Будто ты шлюха уличная? - бесстрашно выпалил он.- А у них другого в
голове нет. Воображение напрочь отсутствует. Такая уж публика - голь
перекатная. А ты за их счастье бороться хочешь. Ладно. Приходи, когда всю
команду соберешь. А я пока время послушаю - что оно мне еще нашепчет...- и
снова опустился в кресло, уткнулся в него по самые уши...
Еще двух помощников она нашла у Филина. Она, как и посоветовал ей Жак,
пошла на соседнюю улицу и обратилась там к первому встречному мальчишке.
Тому было лет одиннадцать-двенадцать, у него были живые наблюдательные
глаза; звали его, как выяснилось потом, Батистом; он держал за руку совсем
уже крохотного малыша и просьбе ее нисколько не удивился.
- От кого сказать?
- От Жака. С улицы маршала Фоша.- Рене научилась уже ссылаться на
отсутствующие авторитеты и пользоваться их заочной поддержкой.
Батист кивнул и приказал своему подопечному:
- Стой, не уходи никуда. Вчера ушел,- нажаловался он Рене.- На ярмарке
были - я его три часа потом искал. Залез под карусель и заснул там. Хорошо
под колеса не попал. Последи за ним. Его Люком звать...
Он вернулся с Филином и еще одним парнем, стал в отдалении и снова взял
за руку Люка, который, по его мнению, каждую минуту мог исчезнуть. Филин был
одет по той же моде, что и Жак: бант на шее, лиловая рубашка навыпуск, узкие
брючки, лакированные ботинки - все не к месту и не ко времени, как
генеральский мундир, носимый везде и во всякое время суток и только в бою
сменяемый на гимнастерку. Но если к Жаку эта одежда только прилипала и еще
не пристала вплотную, то с этим франтом она срослась окончательно. Второй
парень, крупный, неповоротливый, в светлой коричневой паре, гляделся важно и
спесиво, но и у него это выражение лица сменялось просительным и даже
заискивающим, когда он поворачивался к спутнику.
- Помоги, Филин. Дай работу какую-нибудь. Без бабок сижу - совсем
прожился. Девки все. Сосут как конфету. В кредит и слышать не хотят. Никаких
грошей не хватает.
- А ты их так бери,- сказал ему тот.- Что им платить вообще?
Парень вспыхнул с досады:
- Так это только ты можешь. Ты у нас каид. (Глава банды на французском
жаргоне. Примеч. авт.) А я без них не могу. Мне они каждый день нужны, и не
какие-нибудь, а покрасивше, поприличнее. Дай, Филин, что-нибудь подходящее.
Я отработаю при нужде. Позовешь - разве я откажу когда?..
Филин не отвечал: видно, точил на него зуб или набивал себе цену - как
некий чиновник, который, как известно, ничто так не любит, как показать свою
силу и унизить просителя. Вместо ответа он зорко оглядел улицу и нашел на
ней Рене.
- Это ты от Жака?..- В его взгляде было нечто оправдывающее его кличку:
глаза его хоть и не были похожи на два круглых блюдца, но глядели столь же
неотрывно и жестко, как у сравниваемой с ним птицы.- Как он там? - Он
приветливо осклабился, в лице его появилось умело разыгранное тепло и
участие. В воровском мире - точно так же как в бюрократическом (чтоб
продолжить сравнение) - уважение к рекомендателю переносится на посыльного и
здесь тоже не обходится без оказания необходимых почестей и произнесения
любезностей.- У него неприятности? Ты ему скажи, мы поможем. В беде не
оставим,- добавил он внушительно, обращаясь к публике сзади него, хотя там
были только Батист с малышом да субъект в коричневом костюме, который слушал
его рассеянно и был занят своими, далеко не радостными мыслями. Филин
отметил эту невнимательность, запомнил ее и нарочито ласково обратился к
Рене: - Что у тебя? Чем могу помочь?
Рене рассказала, в который уже раз, про зловредный плакат и про борьбу
с клеветниками и эксплуататорами рабочего класса. Филин слушал и не слушал в
одно время.
- На стреме, словом, постоять? - подытожил он, перебив ее.- А почему,
зачем - этого не надо. Чем меньше будут знать, тем трудней потом сдать
будет,- пояснил он, видя, что она совсем неопытна.- Ты работу хотел? -
оборотился он к парню в коричневом, который совсем уже рассеялся и глядел по
сторонам, хотя и сохранял просительную позу.- Возьмись. Жак просит. А я по
делам пойду,- и ушел стремительной походкой, похожий на птицу - уже не на
увальня-филина, а журавля на длинных ногах-ножницах. У него было столько
дел, что он решал их именно так, как большой начальник: по два, по три
разом, закрывая одно другим и сталкивая двух просителей носом к носу.
Если Филин слушал и не слушал Рене в одно время, то парень не слушал
вовсе и пропустил мимо ушей все ею сказанное.
- Что у тебя? - спросил он ее, обретая прежнюю важность и даже
сановитость.
- На стреме постоять.- Рене научилась воровской краткости.
- На стреме? - Парень опешил от ее дерзости, но спросил все-таки: -
Сколько дашь?
- Ничего, наверно,- беспечно отвечала та.- Может, у отчима выбью
что-нибудь, но вряд ли.
Парень оторопел вдвойне и воззрился на нее исподлобья. Так низко его
еще не опускали.
- Может, свечку подержать? Твоему отчиму?..- Он ругнулся про себя и
двинулся восвояси. Батист, следивший за порядком в отсутствие Филина,
напомнил ему:
- Филин недоволен будет. Он не любит, когда не подчиняются.
Парень остановился на полпути, подумал, признал справедливость его
слов, обратился к Батисту:
- Может, ты постоишь? Не мне же: меня за версту видно. Как телеграфный
столб буду.
- Можно, конечно,- покладисто согласился тот.- Но надо дать что-нибудь.
У тебя девки, а у меня этот на руках,- и показал на Люка.
Парень ругнулся, выудил из кармана серебряную монетку.
- Последняя,- не то соврал, не то сказал правду он и ушел, бормоча
ругательства. Батист припрятал денежку.
- С Люком пойдете? - спросила его Рене.- Он не помешает?
- Наоборот. Поможет только,- сказал Батист.- Будешь стоять с ним - на
тебя никто не подумает. Верно, Лючок?
- Верно,- прокартавил тот, и Рене так и не поняла, работают ли они
вдвоем, в паре, или Люк и вправду - вольная птица...
На дело пошли ночью. Вечером отсиживались в кафе, где Рене истратила на
сэндвичи и пиво, которого не пила, некую накопленную ранее сумму, потом у
Леона, где допивали уже не закусывая. Она сказала матери и отчиму, что едет
к отцу, так что операцию скрыли даже от Жана. Действовать надо было в
Париже, но в этом и заключалась соль замысла: врага настигали в его же
логове. Можно было подъехать на автобусе, но Леон и Батист настояли на пешем
переходе: разношерстная компания, да еще на последнем рейсе, могла задним
числом привлечь к себе внимание специалистов. С той же конспиративной целью
они прошли весь путь не главными улицами, а узкими переулками и задворками.
Леон шел впереди крупным размашистым шагом свободного художника, ничем в
жизни не стесняемого и не обремененного; за ним, соблюдая расстояние,
катился Батист с ведрами в руке; далее, тоже на определенной дистанции,
спешила Рене, таща за собой Люка. На площади у конечной станции автобуса
было темно - глаза выколи, так что непонятно было, как можно исправить
что-нибудь в плакатах, которых было тут великое множество: все стены были
ими обклеены, но оказалось, что Леон обладал зрением кошки. Он без труда
разглядел ползущих отовсюду бандитов с кинжалами в зубах: их было тут что
тараканов в его гостинице - и принялся за дело с искусством и вдохновением
истинного художника: клал последние штрихи и мазки на незаконченные творения
и доводил их до совершенства. Батист подсовывал ему ведерко с краской и
зорко следил за дальними и ближними подступами к площади; Рене была занята
тем, что опекала Люка и была, как ей казалось, лишней в этой компании. Она
не знала еще своего истинного назначения "подсадной утки", и выяснилось оно
для нее самым неожиданным и драматическим образом.
Она в очередной раз на всякий случай оглянулась и вдруг увидела за
собой двух полицейских в форме, бесшумно выросших за ее спиною. Они тоже
обладали кошачьим зрением.
- Ты что тут делаешь? - спросил один.
- Да не одна, а с пацаненком,- прибавил другой, зажигая спичку и
освещая Люка.- Попрошайничаете? Сейчас в участок сведем. Чем занимаетесь
тут?
- Брата искала,- наугад и без колебаний соврала Рене: пошла по
проторенному пути - так лгать всегда легче.- Такой увертливый. Сбежал с
ярмарки, три часа искала. Заснул под каруселью...- и Люк не подвел ее, не
ударил в грязь лицом, прошепелявил:
- Голеву в колеса засунул. Хорошо не слямалась...
Он не врал, говорил правду, но вышла хорошая поддержка ее лжи, которую
она произнесла с неожиданной для себя легкостью. Полицейские засмеялись,
спросили, где она живет, она отвечала, что рядом. Они вызвались проводить
ее, она сказала, что хорошо знает квартал и остановилась отдохнуть после
длительного перехода. Они откланялись и пошли дальше. Времени, которое они
провели с ней, хватило с избытком для того, чтобы Леон и Батист отбежали на
сотню метров и, устав от безделья, вернулись обратно. После их ухода они,
уже без помех и препятствий, доделали свою работу с удвоенным рвением и
задором: будто их вовсе не прерывали.
Рене не умела благодарить и не делала этого. На обратном пути она
спросила только, не хотят ли они, чтобы она включила их в список юношеской
ячейки. Леон сказал, что ему в высшей степени наплевать на то, будет ли он
где-либо значиться или нет, но если ей это нужно, она может располагать его
добрым именем. Батист изъявил согласие: ему было лестно, что его имя хоть
где-то да появится: пусть даже в черном списке - в его возрасте люди еще
тщеславны. Только с Люком вышла заминка. У него не было ни адреса, ни даже
имени. Люк была подпольная кличка, данная ему сердобольным Батистом: малыш с
рождения жил на нелегальном положении...
В лицее их проделка наделала много шума - особенно среди учителей,
которые, неизвестно почему, интересуются политикой. Мэтр Пишо пришел в класс
взбудораженный, взъерошенный: он ездил на автобусе, сошел на той самой
конечной станции и с изумлением ознакомился с новой версией старого плаката,
переползшего за ночь в чужой стан и перелицевавшего друзей в противников.
- Кто-то ночью расстарался! - изумлялся он.- Да как!.. Фига - цветочек,
а не кукиш! И что характерно, мерзавцы - акцент эгю над "ре" поставили! Нате
вот вам, по всем правилам орфографии! Это кто-то из грамотных старался. Вот
кого бы на чистую воду вывести! Кто-то ведь учил их или даже теперь учит -
чтоб они знаниями своими стены марали!
Мэтр Пишо одной половиной своего мозга был вольнодумец и вольтерьянец,
но с тем большим рвением и даже удовольствием вторая половина его, жесткая,
косная и неуступчивая, хлестала по щекам первую: чтоб привести в чувство и в
соответствие с реальностью...
- Это кто-то из ваших постарался,- без стеснения сказала Селеста,
подойдя к парте, за которой сидела Рене, и таким тоном, что та даже
вздрогнула: не прознала ли она что-нибудь.
- Почему наши? - выигрывая время, спросила она.
- Не парижане же. У нас народ спокойный живет. Обеспеченный.
- Да и мы не промах, сами-с-усами.- К Рене липли в последнее время
такие обобщения.- Не бедствуем,- а Летиция, с которой она теперь сидела,
сказала примирительно:
- Это из Сен-Дени кто-нибудь. У них там красная коммуна. Скоро на Париж
войной пойдут - как Сен-Антуанское предместье. А Стен при них так - с
боку-припеку,- и Рене молча поблагодарила ее за поддержку, намеренную или
случайную...
9
Но еще больше шуму наделала эта история в рядах комсомола и партии.
Началось с того, что спустя день-другой Жан пришел домой позже обычного
и рассказал по большому секрету, что в Париже кто-то перемалевал плакаты
правых так, что они стали работать на красных. Руководство партии в восторге
от этой затеи и ее исполнения, но не знает, кто за ней стоит - полагают, что
кто-нибудь из Сен-Дени, потому что это их конец города и они склонны
действовать на свой страх и риск, никого о том не оповещая. Жоржетты при
разговоре, слава богу, не было: она готовила на кухне ужин, и Рене
беспрепятственно поведала отчиму, чьих рук это дело, и приложила к сему
список новоиспеченной юношеской секции, о которой Жан забыл и думать. Он
изумился, не поверил, но она убедила его, рассказав подробности, которые
невозможно выдумать. Отчим, не ожидавший от нее такой прыти, сильно
озадачился и стал думать теперь над тем, как довести этот факт до сведения
тех, кому это надо было знать, и утаить от всех прочих.
- Матери не говори ничего,- предостерег он в первую очередь.- Она нас
за это не похвалит...
Он должен был сообщить о случившемся наверх по партийной инстанции: там
горели желанием познакомиться с автором мистификации. Надо было отправляться
в Сен-Дени, но отчим не захотел ехать сам и хвастать там подвигами
падчерицы. В этом была бы какая-то излишняя родственность - к тому же он
опасался, что Жоржетта пронюхает о его поездке и тогда он точно уж окажется
в ее глазах виноватым. Поехал Ив. Он и в других подобных случаях служил
связным между ячейкой и партийным руководством: Жан любил иметь дело с
народом и, чем проще, тем лучше,- Ив, напротив, простых людей чурался и,
будучи по натуре своей теоретиком, тяготел к мыслящей прослойке партии. Сам
он пришел в восторг от случившегося и долго, с влажными от чувств глазами,
смотрел на список из четырех (где Бернар совершенно незаслуженно числился на
почетном втором месте). Он только пожурил Рене, с ласковой мягкостью в
голосе: за то, что она взялась за дело одна, не посоветовавшись со старшими.
Известно, однако, что наши недостатки - обратные стороны наших же
достоинств: именно это своеволие и неосмотрительность и вызвали горячий
отклик и безусловное одобрение обойденных ею старших товарищей - в самом
деле, в кои-то веки внизу что-то сдвинулось, пришло в движение и чьими
руками? Тех, кому от роду не было и шестнадцати.
Ив и Рене поехали вдвоем в Сен-Дени, где их ждали. В Сен-Дени уже не
первый год подряд на выборах побеждали коммунисты: это был оазис коммунизма
в одном из предместий Парижа среди капиталистической в остальном Франции.
Мэрия ими контролировалась, и коммунисты здесь сильно отличались от
остальных членов французской компартии, еще не достигших власти и не
испытавших ее чар и влияния: соприкосновение и общение с ней делает людей,
как известно, с одной стороны, взрослее, с другой - циничнее. Секретарь
комсомольской организации Сен-Дени занимал одну из комнат в мэрии
(противники партии успели обвинить ее в том, что она использует нецелевым
образом муниципальные помещения, на что партия отвечала, что занимается в
них не политической, а культурной деятельностью, входящую в компетенцию
мэрии). Секретарь по фамилии Фоше, курчавый парень лет двадцати пяти, с
хитрыми, лукавыми глазами, всегда готовый на розыгрыш и на иносказание,
встретил Рене весело и насмешливо:
- Это та, что всем дулю показала? - спросил он Ива.- У нас от нее все в
восторге. Дорио ее видеть хочет.- Дорио возглавлял коммунистов Сен-Дени и
был восходящей звездой национального и даже мирового значения: его
признавали в Коминтерне и побаивались в Политбюро Французской компартии.-
Тут только об этой дуле и говорят. Предложили даже эмблему из нее сделать! -
и засмеялся.
- Для партии? - Ив в кругу близких друзей и единомышленников терял
всякую бдительность и забывал идейную строгость - раз допускал такого рода
промахи. Фоше воззрился на него с удивлением.
- Ну уж! Для комсомола. Для партии - это чересчур. Да и для комсомола
тоже...- И пояснил Рене: - Мы же власти добиваемся - представляешь:
завоевали ее и что предлагаем рабочему классу? Такую эмблему? Лучше уж серп
и молот.
- Их всегда дать можно? - невинно спросила та.
- Всегда,- эхом повторил тот и поглядел на нее с интересом.- Ты, я
вижу, та еще штучка. Недаром дулю придумала. Она у тебя всегда в кармане?
- Это не я придумала. Про дулю.- Рене решила раз и навсегда решить
вопрос об авторстве и восстановить справедливость.
- А кто же?
- Леон.
- А это кто?
- Художник, который рисовал ее.
- Любимая его тема? Он предложил, а ты взяла на вооружение. Значит,
твоя идея. Наша задача - подбирать подобные перлы и пускать их в дело. Народ
творит историю, но для нее нужны люди вроде нас с тобой, которые собирают
идеи, как пчелы пыльцу с цветка, и претворяют затем в мед и сахар революции.
Без этого она никогда не состоится. А сборщики эти, в свою очередь, должны
быть собраны и сжаты в кулак - это и есть партия, которая живет народом и
для него, но еще и является его руководителем...- и глянул выразительно,
ставя точку в длинной тираде.- У тебя, Ив, дела какие-нибудь?
Ив понял намек, поднялся.
- Есть кое-что. Плакаты приехал забрать. Антимилитаристские.
- Осторожней с этим. Что тебе предлагают?
- "Руки прочь от Советской России".
- Это можно. А то у нас один влип недавно. На плакате было написано:
"Солдат, бросай оружие!", а это, оказывается, преступление: нельзя оружие на
землю бросать - за это срок дать могут. И призыв к этому -
подстрекательство: тоже подсудное дело. Они ж только ждут к чему придраться.
А "руки прочь" -пожалуйста. Хоть лапы. Хотя на лапы могут и среагировать.
Оставляй Рене: пусть она Дорио дожидается. Пусть, вообще, осмотрится. Может,
ей еще сидеть здесь придется. Сколько тебе?
- Пятнадцать с половиной.
- Еще полгода - и выбирать можно. А можно и теперь накинуть. Если,
конечно, возражать не будешь...
Ив ушел, и секретарь пригляделся к Рене:
- Чем ты занимаешься хоть?
- В лицее учусь. Здесь недалеко. Лицей Расина.
- В лицее Расина?! - удивился он.- Как же тебя там терпят?
- Они не знают, что я в ячейку хожу. Я в ней под фамилией Салью.
- По отчиму? Это ты ловко придумала. Может, тебя с самого начала по
нелегалке пустить? Раз у тебя это так хорошо с ней получается?.. Хотя для
этого-то, конечно, рано... А с отчимом у тебя какие отношения?
- Обычные.
- Отчим твой из другого теста. Этот выше не подымется. Он из тех, кто
хорош только в драке. Бузить, других на это подбивать, людей мутить - это
они умеют, а после захвата власти неизбежно становятся в оппозицию. Не могут
иначе. Это и в России так, и у нас: не те масштабы, а проблемы одинаковые.
Для правления нужны совсем другие люди, чем для бузы. Вроде вашего Ива:
гибкие, которых можно мять как проволоку.
- Я думала, он упрямый.
- Ив? Это он с виду такой - жесткий и несгибаемый. Когда с чужими дело
имеет. А свои что угодно из него лепят. И ты тоже подойдешь,- подбодрил он
ее.- Только по другой причине. Ты умная, все поймешь - такие тоже нужны... А
остальных всех менять нужно - и друзей, и союзников, и попутчиков. В этом
трагедия всякой революции...
Как бы в подтверждение его слов в кабинет вошел еще один активист,
круглый, покатистый, как колобок, и такой же лысый. Он был старше Фоше лет
на десять, но это не сказывалось на их отношениях: это был союз равных.
Пришедший подсел к столу - чтобы поделиться жгучей новостью, но из
осторожности оглянулся на Рене.
- Не стесняйся: свои,- сказал секретарь.- Это Рене, та, что по Парижу
дулю расклеила.- Новоприбывший уставился на девушку с недоверчивой иронией.-
Это Фишю, Рене. Я Фоше, он Фишю - запомнить несложно. Что у тебя там?
Фишю повернулся к нему.
- Любэ подрался с Фонтенем. Прямо на заседании комиссии.
Секретарь удивился, но не преминул объяснить Рене:
- Оба - наши советники в муниципалитете. Проходили по единому списку...
Фигурально, надеюсь?
- Какое там фигурально? Пришел бы я из-за этого! Прямо по фигуре: если
в этом смысле, то фигурально. Глаз ему подбил - идет сюда жаловаться.
- Сюда зачем? Пусть в партийный суд обращается.
- Хочет сразу на Дорио выйти. Все знают ваши отношения.
Секретарь не обрадовался этому предпочтению.
- Мне только этого не хватало. Из-за чего подрались хоть?
- Не знаю. Из-за идейных разногласий. Из-за чего дерутся еще?
- Ладно. Пусть с ним Дорио разбирается. Это его уровень: когда в глаз
бьют. Что еще нового? Ты из Парижа? Что там?
Фишю скорчил гримасу, означавшую худшее.
- Там все плохо. Ему на вид поставили. За утрату революционной
бдительности.
- За что?
- За поездку в Будапешт. В фашистскую Венгрию. Сочли поездку
политически неуместной.
- Они ж в курсе были? Он у них отпрашивался.
- Не могут теперь найти протокол заседания. Он у них, оказывается, в
черновике был... Ловушка. А теперь в "Юманите" статья будет.
- Для этого и делалось.
- Конечно!..
Они помолчали, взвешивая факты и забыв на время о существовании
девушки.
- А зачем он поехал туда вообще? По большому счету?
- Если по правде...- тут Фишю снова оглянулся на Рене: скорее по
привычке, чем с опаской,- то венгерка приглянулась, с которой он в Москве
познакомился,- и выразительно глянул на товарища.
Тот кивнул: для него это не было новостью.
- Венгерки красивыми бывают,- сказал он.- А бабы его погубят.
- И деньги,- многозначительно прибавил другой: оба они, как два
музыканта, разыгрывали концерт по известным им нотам, пропуская, для
экономии, отдельные такты и целые фиоритуры.- Валюта.
- А как, с другой стороны, без валюты в чужую страну ехать? - защитил
друга Фоше.- Весь вопрос, сколько.
- Много,- сказал Фишю и уже не оборотился в сторону Рене, а показал на
нее глазами: ей, мол, ни к чему эти подробности. Фоше призадумался.
- Может, и нам какую-нибудь статеечку тиснуть? На них тоже криминала
хватает.
- Куда? В наш "Независимый"? Сен-Дени агитировать не надо. У нас нет
национального органа печати - я давно ему это говорю. И потом - как это ты
себе представляешь? На пять человек кляузу писать? Это значит на всю партию
ополчаться. Им легко на одного всем скопом наваливаться: паршивая овца
завелась, чистка рядов - это всегда убедительно и приветствуется. Закон
улицы.
- Кто стоит за всем этим?
- Как всегда, Морис, хотя формально это решение Бюро - этот трус всегда
общим мнением прикрывается. За ним Жак, а остальные нос по ветру держат.
- А что Москва говорит?
- Говорит в лице Ману, что это наше внутреннее дело: сами, мол, в нем и
разбирайтесь. Что в высшей степени подозрительно и доказывает, что они в
этом дерьме по самые уши. Если б правда были не в курсе, что само по себе
невероятно, то непременно бы вмешались: как это без них такое затеяли?
Секретарь проследил цепочку безупречно выстроенных фактов.
- Все так. Это они предупреждают. Чтоб не зарывался.
- Может, так, а может, уже взялись. Там на предупреждения время не
тратят...- и Фишю поспешно встал, услыхав шум в коридоре и чей-то громкий,
ораторский по тембру и по постановке голос.- Фонтень идет! Разбирайся с ним
- я все это уже слышал!..
- Вот тоже - человек из прошлого,- успел сказать Фоше Рене в промежутке
между двумя посетителями.- Был одним из основателей Компартии, а теперь куда
деть не знаем. Сейчас будет про учредительный съезд рассказывать...- и
переменился в лице в ожидании гостя: сделался любезен, терпелив, участлив...
В комнату вошел крупный осанистый человек с надутым, оскорбленным лицом
и глазами, мечущими молнии. Не говоря ни слова, он стал ходить взад-вперед
по кабинету, оглядываясь то на Фоше, то на Рене, потом сел избычась,
наклонив голову набок и произнес давно ожидаемую фразу:
- Когда я в девятнадцатом году голосовал за присоединение к Коминтерну,
я не думал, что в двадцать восьмом, среди бела дня, на заседании комиссии
муниципалитета, мне набьет морду кретин из моей же партии! Все! Это
последний звонок! Либо он уйдет, либо уйду я и со мной вся фракция!
Секретарь постарался угомонить его:
- Погоди, Фонтень. Нет у нас никаких фракций. Мы едины.
Фонтень поглядел на него зло и косо.
- Хорошо, нет фракций. Можешь называть это как хочешь. Уйдут мои друзья
- те, кто голосовал за меня в прошлый раз и будут голосовать в следующий. И
мы сообща решим, оставаться ли нам в одних рядах с этим гориллой или
действовать самостоятельно. Пусть бедно, но в целости и сохранности! В
тесном контакте с вами, конечно, но на безопасном расстоянии. Чтоб нам не
били морду при всяком удобном и неудобном случае! Передай это Дорио. Я думал
его дождаться, но, видно, не выдержу: все внутри клокочет!
Секретарь снова попытался его утихомирить:
- Погоди, Фонтень. Не кипятись. Мы его взгреем, конечно...
Фонтень поднялся, прошелся по кабинету, глянул недоверчиво.
- Вы, я вижу, все уже обсудили. И решение приняли. Поэтому ты такой
хладнокровный.
- Я, Фонтень, всегда хладнокровен. Иначе тут делать нечего. Из-за чего
вы поругались хоть?
Фонтень замнулся в себе, мрачно опустил глаза, отвечал с горечью:
- Мы не ругались. В этом-то все и дело, что я с ним не ругался. Я
только напомнил ему о социалистических рабочих традициях, а он как услыхал о
них, вскинулся как полоумный и подскочил ко мне с кулаками. Они у вас что -
звереют при одном упоминании о социализме? Нет, это вопрос решенный. Либо я
- или, так скажем, мы - либо этот террорист. Надо положить конец
безобразию... Я думаю, и вам не нужна сейчас лишняя свара,- прибавил он с
неожиданным коварством и злорадством в голосе.- Учитывая ваше собственное
положение. Если меня верно информировали о последнем заседании Политбюро! -
и резко вышел вон, по-прежнему кипя от злости и негодования, но еще и
затевая новую интригу.
- Пошел новость разносить,- проводил его секретарь.- Через час все
только об этом говорить и будут, и уже ничего не уладишь и не погасишь. Сам
себе яму роет.
- А зачем Любэ драться полез? - Рене, как всегда, вступилась за
слабейшего.- Драться нехорошо.
- Да, конечно, нехорошо,- согласился секретарь.- Но это Любэ. Он с ходу
в морду бьет. Он у нас охранной службой руководит. Знаешь такую?
- Не знаю, но догадываюсь.
- Вот и молодец. Чего не знаешь, о том надо догадываться: всего знать
невозможно. На этом месте он хорош - надо было его там и оставить. Я говорил
это Дорио, но Любэ, видишь ли, в советники захотелось. Чтоб жене его было
что сказать соседям. Ему, конечно, врежут за это, и нам действительно ни к
чему эта история - независимо от того, что о нас в Политбюро думают. Но
Дорио Любэ не пожертвует. Он сам драться обожает. В демонстрациях вперед
лезет и непременно в какую-нибудь потасовку ввязывается. Такой уж у него
характер. У каждого политического деятеля свой облик. За это его и любят, в
конце концов. Он десять раз в каталажках ночевал.
- Всякий раз выпускают?
- Выпускают, конечно. Фигура национальная. Известен всей Франции, да и
за ее границами. Такого отпустят - во избежание неприятностей. Мелкую сошку
могут оставить, срок ей влепить, а чтоб страдальца из Дорио делать,
популярности ему набавлять? Пресса ведь сразу шуметь начинает... Ну что? Как
тебе у нас? Сложно поначалу? Трудно разобраться?
- Не очень. Не знаю только, что я на вашем месте делать буду.
- Ты уже к моему месту примеряешься? - удивился он.
- Вы ж сами сказали.
- Сказал, но не всему же верить, Рене. Запомни это для начала. А еще
точнее, ничего не бери на веру. Мы лично верим только Марксу и Ленину -
потому, что не были знакомы с ними. А если б были, то еще вопрос - может
быть, тоже остерегались. Верить надо не людям, Рене, а идеям: эти не
подведут. Тем более что их всегда на свой лад перекроить можно.
- Я Дорио жду? - спросила она, покоробленная его цинизмом, к которому
не успела еще привыкнуть.- Чего он хочет?
- Посмотреть на тебя,- и глянул многозначительно.- Нам, Рене, нужны
настоящие люди, а они на дороге не валяются, их искать надо. У него нюх на
таких, он тебя учуял на расстоянии. А когда узнает, что ты в лицее учишься,
вообще не отстанет. Любит умных и ученых: питает слабость к образованию.
Сам-то он только курсы Коминтерна в Москве кончил - зато учился, говорят,
блестяще. Его там на руках носили. Зиновьев про него сказал: наконец-то во
Франции настоящий большевик появился. Знаешь, кто такой Зиновьев?
- Нет.
- А Мануильский? Товарищ Ману, как Фишю сказал?
- Тоже нет.
- Ну и не надо тебе пока. А то в лицее проболтаешься. Узнаешь, когда
сюда придешь...
Дорио оказался крупным массивным человеком с большим лобастым лицом и
недоверчивыми крупными глазами: на первый взгляд неповоротливый, но
исполненный внутренней силы, словно собранный в скрытую пружину. От него
исходило некое излучение, вербующее ему новых сторонников и почитателей -
своего рода чувственный магнетизм, привораживающий к себе женские сердца и
мужские взгляды. Он умел в два счета завести толпу на митингах, увлечь ее с
собой на пикеты и заграждения и действительно был любим рабочими больше
всего за то, что первый и без оглядки ввязывался в бой с полицией и вел себя
при этом как уличный бретер или мушкетер эпохи Людовиков. По тому как он
прошел и сел к столу, было видно, что и в эту минуту он невольно и по
привычке взвешивает каждый шаг и вкладывает в него свой природный дар и
приобретенное актерское искусство, чтобы опутать очередную жертву,
заполучить ее в свои сети.
- Это та девочка,- спросил он и взыскующе уставился на Рене,- что весь
Париж плакатами обклеила?
- Она,- сказал Фоше.- Не весь Париж, но она. И еще трое ребят с нею...
Фонтень приходил.
- Жаловаться? Это потом. Сначала это: это важнее,- и показал на Рене,
от которой не отрывал пытливого взгляда, будто стремился влезть в ее душу.-
И все четверо из юношеской ячейки? Говори, не смущайся.
Рене и не думала стесняться.
- Не совсем так. Сначала обклеили, потом в ячейку вступили.
- Сначала сделали революцию, потом вступили в партию? - Дорио
повеселел.- Это по-нашему. А кто они такие? Ребята твои.
- Леон - художник, без работы сидит. А Батист с Люком уличные ребята.
Гавроши.
- А ты чем занимаешься?
- Учусь в лицее Расина.
- В лицее Расина? А дружишь с ними?
- Нет. Только для этого познакомилась. Другие не хотели.
- Еще бы! Кто этим заниматься будет? Для других каштаны из огня
таскать. А кто познакомил тебя с ними?
- Жак.
- А это кто?
- Был хороший парень. Теперь вор с нашей улицы.
- Вор с нашей улицы. Замечательно.- Дорио получал видимое удовольствие
от разговора.- Видишь? А ты мне про Фонтеня. Что такое Фонтень? Вчерашний
день, и ничего больше. Ну хорошо, с теми ты только для "акции-реакции"
познакомилась. А с Жаком-то у тебя другие отношения. Любовник, небось?
- Да нет! - Рене посмеялась над его предположением.- Нравилась ему
чуть-чуть. Ему многие нравятся.
- Но не обошлось без этого. А оно никогда не обходится.
Рене свернула разговор, не дала ему оседлать любимого конька:
- Нельзя ему помочь? Он сидит сейчас.
- Где?
- Не знаю точно. Можно узнать.
- Но в тюряге?..- Рене подтвердила это молчанием.- Можно попробовать.-
Дорио помедлил для виду.- Но вряд ли он эту помощь примет. Могут неправильно
понять: через полицию же пойдет. Лучше деньги дать. Они каждому понятны.
Сколько у тебя? - спросил он Фоше.
- Немного. Франков тридцать.
- Вот и дай их. А она отнесет куда надо.
- Жозефине,- сказала Рене.
- Видишь. Не такое уж это шапошное знакомство: какая-то Жозефина еще
объявилась...- И поскольку Рене молчала, спросил: - Ты-то сама чем
заниматься хочешь?
- Не знаю. Учусь пока.
- А зачем в политику полезла?
- Для разнообразия... И не люблю несправедливостей. Это ж несправедливо
- рабочих шпионами изображать.
- Да уж конечно. Какие шпионы могут быть? Да еще с кинжалами в зубах.
Кто теперь через границы с ножами в зубах переползает? Клевета, и ничего
больше... Пойдешь к нам?
- Кем?
- Кем придется. На кого выучишься. Ты, главное, учебы не бросай: нам
умные и культурные люди нужны. Смотри только, чтоб тебя из лицея твоего не
вытурили. За твои художества. Надо как-то маскироваться.
- Она в ячейке под другой фамилией выступает,- сказал Фоше.- По фамилии
отчима.
- Видал? Да она прирожденная нелегалка. Ладно, Рене. Ступай и жди от
нас сигнала. Можешь считать, ты у нас на крючке - мы от тебя не отстанем.
Если захочешь, конечно,- оговорился он.- Насильно мы никого к себе не
тащим...
- И что этот Фонтень? - спросил он, когда Рене вышла и с лица его сошла
маска добродушного гостеприимного хозяина и очертилась неуютная и
пренебрежительная складка.- Как гиря на ногах - Фонтень этот.
- Любэ на него наехал. Глаз ему подбил.
- Это я уже слышал: десять человек по дороге доложили. Любэ, конечно,
надо дать по рукам: чтоб не распускал их - надо знать, где можно, где
нельзя, но с Фонтенем тоже надо кончать. Небось, снова надумал учить: у него
манера такая - вверх палец подымать и двигать им взад-вперед. Школьный
учитель - как был им, так и остался.
- Говорит, что нам ни к чему теперь бучу затевать. Учитывая решение
Политбюро.
- Так и сказал? - удивился Дорио.- Это он напрасно. Наоборот - самое
время. Чем раньше мы от него отделаемся, тем для нас лучше. Он всегда мне в
обузу был, а сейчас тем более. Я ж его из жалости подобрал. Меня русские о
нем спрашивали, я так и сказал - пожалел, а они не поняли: не знают вообще
такого чувства. У них давно к нему претензии - с тех пор, как он в Москву на
переговоры ездил и условия Коминтерна не принял.
- Один?
- Один. Сказал, что слишком жесткое подчинение, или что-то вроде этого.
Там еще Кашен был - так этот, как старая проститутка, подумал, подумал и
подписал, остался на празднование годовщины революции, а Фонтень уехал на
неделю раньше.
- За ним шесть процентов голосов? - не столько спросил, сколько
напомнил Фоше.
- Было, когда мы позвали его, а когда выгоним, хорошо, если три
останется. Те, кого выгоняют, теряют половину обаяния,- и невольно
призадумался: применил пророчество к собственной судьбе и персоне.
Фоше угадал ход его мыслей:
- Кто на Политбюро больше всех шумел?
- Да никто не шумел. Там не шумят. Морис мораль читал - в сочувственном
тоне: чтоб не обижался. За ним Жак, конечно, стоит. А за тем русские. Не
поймешь уже: кто первый, кто второй, кто третий. У Жака нелегальный аппарат
и деньги. А Морис так - для вывески и для внутреннего пользования.
- Будешь ответные меры принимать?
- Нет. Без толку. Пока в тень уйду. Сыграю в их игру, покаюсь, признаю
свои ошибки. Зачем? Это не даст ничего. Тут надо по-крупному решать:
остаемся или откалываемся.
- Раскол?
- Можешь как угодно называть. Но пока рано. Посмотрим, что у русских
будет. Все в личности упирается. Я с ними ладил, пока в Коминтерне Зиновьев
и Каменев были. С ними можно было дело иметь: живые люди, хотя и чокнутые. А
теперь этот - грузин усатый. У него вид, будто он с того света прибыл -
бесчувственный, как мертвец, и тупой, как ботинок деревянный. Я когда смотрю
на него, мне все хочется подойти и в морду ему двинуть, а веду себя как
положено, подольщаюсь к нему даже. А он, хоть ему это и лестно, чувствует:
вообще чует все, как какое-то животное. С ним я точно уж не полажу и не
сговорюсь - новых врагов наживу только.
- Но и без русских нельзя?
- Почему? Они далеко от нас. Можно и обойтись. Подождем, во всяком
случае. Может, они сами его кокнут. Потому как он им всего опаснее. У тебя
деньги есть?
- Сколько? И зачем, главное? - И секретарь, не дожидаясь ответа, и без
того очевидного, снова, во второй раз за вечер, полез в железный ящик.
- Сколько можешь. Но не тридцать франков, как этому бедолаге... Девочка
гениальная. Смотри: в два счета разобралась, как за дело взяться и где людей
найти, главное. И без большого, заметь, энтузиазма - из чувства
справедливости и для развлечения: от нечего делать. Надо будет ее и правда к
рукам прибрать. Сделаем ее секретарем девятого района: там место
освобождается.
- А куда Роже уходит?
- А хрен его знает. Не то в центральный аппарат, не то в садовники.
Наверно, руководство к себе перетянуло. Мне, засранец, не доложился. Я сам
на конференцию приеду, речь скажу. Давай деньги, не скупись. У казначея не
возьмешь ничего: видеть меня не может - теперь и ты жмотишься? Для дела
нужно.
- Какого? Сотня - нету больше.
- Давай двести.
- Это, между прочим, четвертая часть моей зарплаты.
- Тебе прибавим. Мне в форме надо быть - это ж вам всем нужно. Как мне
жить вообще? В Будапешт не езди, в бордели не ходи - там тебя журналисты у
дверей подкарауливают. Остается в гости ходить - это еще не возбраняется.
Пойдем со мной. Там две дамы будут - очень нашей партией интересуются.
- Надежные хоть? В газеты не побегут?
- Нет, за них я спокоен. Из тех, кто себя не афиширует.
- Профессионалки?
- Да как хочешь называй. Для меня все женщины - женщины. Идешь или нет?
- Нет. Я женат. Хватит того, что допоздна здесь сижу,- если изменять
начну, тут же выгонит. Они ж чувствуют все - как твой Сталин.
- Придется одному двоих ублажать. Нечего жениться было. Революционер
должен отдавать себя целиком делу партии. Тут пятьдесят не хватает. Давай:
отнесешь на представительские расходы. И на поправку здоровья лидера...
Рене с трудом разыскала Жозефину: чтоб передать ей денежное пособие.
Жозефина жила в фабричном общежитии, расположенном за чертой города, по
дороге, ведущей к сельскохозяйственным угодьям. Дом был барачного типа,
построен самым простым образом, без всяких ухищрений: длинная коробка с
низкой крышей и частым рядом окон, свидетельствующем об узости комнат;
удобства были снаружи. Этот барак возвел муниципалитет и гордился им как
решением проблемы переселенцев, но жилье это никому еще не принесло счастья,
никто не гордился получением здесь места. Из всех видов бедности худшая не
та, что граничит с нищетою, а та, что проходит на виду у прочих: то, что
ежедневно свидетельствуется людьми, узаконивается в их глазах и унижает и
оскорбляет нас всего более: лучше уж с важным видом войти в большой и
красивый дом и забраться тайком в тесную и низкую конуру под крышей.
Впрочем, счастье трудно сыскать: эта птица вообще редко ночует под нашими
стрехами.
Рене спросила, как попасть в общежитие - ей уклончиво ответили, что
Жозефину сейчас вызовут. Ей показалось, что девушки, вешавшие белье на
веревках, протянутых по двору, не хотели, чтоб она вошла внутрь. Жозефина,
вскоре к ней вышедшая, подтвердила ее догадки:
- Здесь постоим, в дом не пойдем. Там девчонки догола разделись,
стесняются. У нас стирка сегодня: вода горячая.
Рене назвала себя. Она кивнула.
- Я помню. Ты лекцию читала,- и, помявшись, добавила: - Про Энгельса.
Видишь, и фамилию запомнила. Потому что Жак про тебя сказал, что ты умная, а
я приревновала малость,- и обнажила в улыбке крепкие здоровые зубы.
Это была рослая, степенная блондинка с гладко зачесанными назад
светлыми волосами, вчерашняя крестьянка. Глядела она поначалу терпеливо и
как бы подслеповато, но в следующую минуту словно прозревала, глаза ее
оживлялись и блестели. Деньгам она, как и предсказывал Дорио, обрадовалась.
- Сколько тут? Тридцать? Не разгуляешься, но посылку собрать можно. Или
на сигареты оставить... Это не твои? - подумала она вдруг и замерла с
деньгами в кулаке.
- Нет. Из Сен-Дени, комсомольские.
- Общие, словом,- успокоилась она.- Ему уже передавали. Из другого
общака. Ладно, завтра отнесу,- и засунула деньги в вырез платья.
- Будешь ждать его? - Рене набралась смелости и задала этот, как ей
показалось, вполне взрослый и естественный вопрос.
- Подожду, конечно.- Жозефина близоруко потупилась, потом призналась: -
Плохо одной. Девчонки тут - с ними легче, конечно, а так - как в чужой
стране живешь.- И глянула проницательно.- Хорошо тебе: ты у своих, а мы не
поймешь где - и не в гостях и не у себя дома. Савоярка, и весь разговор.
Только что по-французски говорим. Да и то, оказывается, не так,- поправляют
все кому не лень.
- А зачем уехали?
- Делать там нечего. Фабрику закрыли - без работы остались. Сначала
парни уехали, потом мы за ними. Мать вот его - тоже слышать обо мне не
хотела,- припомнила она еще одну обиду: - Зачем тебе приезжая, говорит:
своих, что ль, нету? А теперь признала. Молчит, правда, но начала считаться.
Завтра вдвоем с ней пойдем. Он вообще хороший парень,- прибавила она, будто
Рене в этом сомневалась.- Забавный. И ласковый. Полез только куда не надо.
Не в свое дело. Говорит, больше не буду... Подожду его - потом, глядишь, и
ребенка смастерим,- и неожиданно заулыбалась во весь рот.- Тебе этого не
понять, а мне в самый раз. У нас в деревне говорят, кто в двадцать пять не
родит, тому там и делать нечего. А мне двадцать четыре...- и глянула
выразительно.- Разболталась с тобой. Стирать пойду. У нас стирка сегодня по
расписанию. Весь двор занавесим - не пройдешь, будем, как по лесу ходить
аукаться,- и ушла домой, унося с собой нерасплесканную свежесть деревенских
чувств, а Рене поплелась домой, обескураженная и чем-то даже уязвленная...
Причиной этого мимолетного расстройства духа была, конечно же, ничем не
обоснованная и глупая ревность к Жаку - тем более неуместная, что она питала
к нему лишь дружеские чувства и никогда не хотела большего. Досада эта
улетучилась, едва она успела дойти до дому,- для этого нужно было только
одуматься и напрячь умственные способности. Ревность прошла, но зато другая
мысль, более въедливая и бесцеремонная, пришла ей на смену. Рене подумала,
что ей свойственно поступать без оглядки, пренебрегать тем, что дорого и
важно другим, а потом спохватываться, расстраиваться и обижаться оттого, что
она не успела к общей дележке, и вот этот-то внутренний звонок и
предостережение и остались без ответа и должного возражения - с ее стороны
или того, что руководило ее поступками...
10
В лицее по-прежнему ничего не знали о том, что она делает после уроков.
У нее была сложившаяся репутация примерной отличницы, не приходившей на
занятия без выученных уроков, и она ревностно блюла ее. Она взяла за правило
читать учебник дважды: в первый раз как всякую другую книгу, потом - для
ответа учителю: читая урок во второй раз, она мысленно его рассказывала, так
что на следующий день ответ ее катился гладко, как по-накатанному. За
невозмутимой примерностью те в классе, что были наблюдательнее и
проницательнее прочих, подозревали нечто большее, но за неимением сведений
на этот счет помалкивали: в конце концов, каждый имеет право на свои тайны.
Иногда кое-что прорывалось все-таки наружу. Так, одна из учениц заметила,
что она ходит в лицей как на службу. Что скрывалось за этим замечанием, было
ли оно колким или нет, Рене не поняла, но отчего-то рассердилась: она
отличалась обидчивостью, а по мелочам и пустякам в особенности.
То, что она скрывала, не интересовало ее одноклассниц. Если здесь что и
прятали, то домашние тайны, которые могли понизить их обладательниц в
общественном мнении. Ценилось прежде всего происхождение: имелось в виду
аристократическое - давняя слабость сословной Франции. Безусловных дворянок
в классе было немного: три или четыре. Они не зазнавались, не кичились
предками, но держались особняком: так получалось само собою, и никто из
посторонних не притязал на участие в их компании. Когда не было высокого
происхождения, в ход шло положение родителей - прежде всего служебное. Им
тоже открыто не хвастали, но не забывали время от времени о нем напомнить:
могли, например, объявить во всеуслышание: "Отец распределял вчера кредиты в
банке: он же у меня заместитель председателя". Такие сообщения встречались с
молчаливой иронией, но принимались к сведению - как напоминание о том, что
было и без того известно и не подлежало оспариванию. Богатство, особенно
недавнее, считалось неприличным и не подлежащим огласке - напротив, им могли
лишь уколоть в глаза или опорочить заочно. Про Селесту, которая по-прежнему
верховодила в классе, одна из подруг, разозлившись на нее, заметила с
ехидцей:
- Выступает, а сама каждый год в Лион ездит. У нее там дед с бабкой -
булочники: сумку денег с собой дадут, а она их здесь мотает...- и умолкла,
решив, что сказала и так более чем достаточно...
Бедность тоже не поощрялась и могла быть осмеяна - не в открытую, но
иносказательно. Лицейский кодекс чести говорил, что денег должно быть много,
но они должны иметь безупречное происхождение. Быть булочником, например,
считалось непристойным. Профессии родителей были на последнем месте - после
происхождения и чиновного положения; это была низшая ипостась общественной
жизни, предполагающая необходимость трудиться, что считалось не вполне
приличным.
Рене была вне этого соперничества. Она пришла в класс со стороны, из
низших слоев общества, чтоб учиться на казенный счет, и с самого начала
объявила всем, что ее отец (она не стала называть его отчимом, чтобы не
запутывать одноклассниц своей семейной жизнью) - краснодеревщик. Она сказала
именно так, а не то, что он простой столяр, и одна из слушательниц, дружески
к ней расположенная, уловила намек и заметила по этому поводу, что
краснодеревщики иной раз хорошо зарабатывают - если они, например,
реставраторы мебели. Рене бы смолчать, но честность ее взяла верх, и она
сказала, что он хоть и краснодеревщик, но работает на фабрике. Дополнение
это было принято с замешательством и непониманием: ей дают шанс повысить без
всякого обмана свои акции, а она отказывается. Одно дело - реставрировать
мебель: человека, занимающегося этим, можно приравнять к художнику, другое -
ходить каждый день на фабрику. Слово "фабрика" вообще было не для
произнесения вслух: воображение сразу начинало рисовать грязные темные цеха
и иные непотребные ужасы, и то, что Рене не знала и не понимала этого,
сбрасывало ее вниз, к основанию общественной лестницы.
Еще одна девушка в классе выглядела заговорщицей - картой, положенной
на стол лицом книзу, носительницей некой тайны. Это была Летиция - та, что в
первый день подсела к ней и с которой она до сих пор сидела за одной партой.
Что это был за секрет, Рене поняла не сразу, хотя за год они тесно
сблизились и едва ли не подружились. Вначале ей казалось, что тайна эта - во
влюбленностях и любовных приключениях Летиции: та действительно только о них
и говорила, остальное ее мало интересовало. Но это был секрет Полишинеля -
из тех, что разглашают нарочно, на каждом шагу говорят о них и берут
обещание не передавать далее - и все с одной целью: скрыть нечто другое,
более важное и существенное. Обе конспираторши были и в самом деле чем-то
схожи, и кто-то в классе подметил, что они не случайно сели рядом. Все с
этим согласились, хотя никто не мог сказать, в чем заключается их сходство.
Летиция тоже ничего не говорила о своих родителях, но это не мешало ей
чувствоват...
