Семeн Бронин. История моей матери
страница №3
...кой знакомлюсь:одна, видно, порода. Ладно. Хватит болтать. И без того наговорились - дальше
некуда...
Рене провела в Даммари-ле-Лис немногим меньше месяца: готовилась здесь
к экзаменам. Из окна ее комнаты со второго этажа был как на ладони виден
внутренний двор: в углу его рос большой раскидистый платан, под ним стоял
огромный, на всю семью, стол, сбитый из серых досок,- здесь по вечерам
собиралось и ужинало на сельский лад семейство, дополняемое товарищами Андре
по работе. Далее за невысокой оградой тянулся сад - тоже их владение: здесь
росли яблони, груши, сливы. По бокам с одной стороны располагался птичник,
из которого непрерывно слышалось квохтанье кур, с другой - длинное каменное
помещение мастерской, выходивший воротами на улицу, а окнами - во двор и в
сад: оттуда доносились стук молотков, жужжанье токарных станков и разговоры
рабочих. Двор был царством бабушки. Она собственноручно кормила здесь кур,
созывала их необычно звучавшим в ее устах фальцетом, употребляемым ею только
для этой цели, возилась в огороде, расхаживала по земле и глядела на все
кругом с важностью городской собственницы и с заботливым прищуром
хлопотливой, трудолюбивой крестьянки. Рене не помогала ей - хотя бабка была
все время в работе, а Рене не была лентяйкой и лежебокой. Рене казалось, что
это не ее жизнь, что она здесь в гостях и что было бы неуместно и даже
неприлично предлагать свои услуги. Что ей действительно здесь нравилось, так
это возможность читать без помех и думать над книгами - что она и делала,
проводя большую часть времени в бабушкиной библиотеке. Ей разрешили брать
книги, она садилась в вольтеровское кресло с высокой спинкой, забиралась в
него с коленями и читала тома из бабушкиного собрания, пока та склонялась
над грядками. Однажды бабка остановилась под окном второго этажа, откуда
Рене время от времени поглядывала вниз, позвала ее:
- Что делаешь?
- Читаю.
- Кого?
- Мопассана.
- Отыскала все-таки? А я его подальше засунула: чтоб не нашла. А что
помогать не идешь?
- А вам это нужно?
- Да не очень, я одна люблю в саду возиться, а ты б должна была
подсуетиться. Обычно навязываются со своей помощью.
Рене подумала. Она была настроена в этот день благодушно.
- Если б в самом деле было нужно, я пришла бы.
- А как ты узнаешь, в самом деле или не в самом?
- Это видно. Бедные люди просят, когда без этого не проживешь. Тогда
идешь, не спрашиваешь.
- А богатые?
- Им только бы время провести, повеселиться.
- А ты веселиться не любишь?
- Нет. Я привыкла серьезно жить... Богатой быть тоже учиться надо.
Хорошо когда с детства.
Бабка поглядела на нее снизу, задумалась.
- Тебя, гляжу, не переучишь... Вот вы какие. С Манлет твоей я так и не
поговорила, зато с тобой познакомилась. Одного поля ягоды - я с самого
начала это говорила... Она тоже книги любила?
- Нет. Ей это было не нужно. Она крестьянка.
- По траве да по листьям читала? А вот мы не можем: нам о книгу глаза
тупить надо...- и пошла прочь: не в обиде на ее откровенность, но и не
слишком ею довольная. Впрочем, она мало кем была в жизни довольна...
Это не значило, что Рене вовсе не покидала стен своего жилища. Она, в
первое время в особенности, ходила в гости к дядьям: дважды была у Андре и
Сюзанны и раз - у дяди Камилла. Андре проводил день в мастерской, работая
наравне с наемными рабочими: переходил от одного станка к другому,
останавливался там, где возникали задержки, и везде трудился с видимым
удовольствием и усердием, без устали, с неброским, сдержанным изяществом
движений, свойственным хорошему мастеровому. Пригласив Рене, он стал
рассказывать ей о производстве, будто она была на экскурсии. Здесь делали
дешевые украшения из анодированного, или, как тогда говорили, американского
золота. Андре угадал дух времени, требующий не столько ценностей, сколько их
видимости, и предприятие быстро набирало силу.
- Знаешь, чем мы занимаемся?..- Он вытягивал проволоку и искусно свивал
ее, укладывая в ложе будущего украшения.- Угождаем женщинам. Что женщинам
больше всего нравится?..- Он ждал ответа, но Рене предпочитала
отмалчиваться.- Украшения, конечно.- И поглядел на племянницу: что та на это
скажет - Рене так не считала, но спорить не стала.- Только чистое золото и
платину может себе позволить не всякая - вот мы и золотим медь, получается
как настоящее литое золото. Это медная проволока - золото лучше всего на нее
садится. А покрытие гальваническое. Все в гальванической ванне происходит.
Раньше брали золото, раскатывали его в тонкий-претонкий лист, как бумагу, и
приколачивали к форме, а теперь химия все в тысячу раз лучше делает. Толщина
- хорошо если десятая часть миллиметра, а за всю жизнь не слезет: если
только напильником подпилить,- тогда медь покажется. Эта техника из Америки
пришла - поэтому и называют американским золотом. Ценности большой не
представляет, а носишь как настоящее - поди разбери, цельное оно или
позолота. Давай я тебе цепочку подарю. У меня завалялась одна,- и нашарил в
ящике стола заранее приготовленную цепь, сотканную из изящно вдетых одно в
другое и хитро скрученных звеньев.- Серег ведь ты не носишь? Уши себе не
продырявила?
- Нет, конечно!
- А что такого?.. Ну нет так нет. Цепочку всякая носить может - лишь бы
через голову пролезала.
- Что ты ей пустую цепочку даришь? - Сюзанна стояла тут же: до этого
она молча и с веселым любопытством наблюдала за племянницей.- Кулон
какой-нибудь подвесь.
- Так нет: сам хотел,- сокрушенно сказал муж.- Вчера все вывезли.
Нарасхват берут,- не то пожаловался, не то ненароком похвастался он Рене.-
Делать не успеваем.
- Я ей дам. У меня много,- сказала Сюзанна и вдруг пропела: - Много,
много в саду хризантем!
- Иди-ка ты отсюда, со своими хризантемами,- выговорил ей муж.- Тебе
тут вредно.
- А тебе нет?
- Мне полезно. Ты еще к гальванической ванне подойди.
- Покажете? - В Рене проснулся интерес отличницы.- Интересно.
- Покажу, конечно. Один раз дохнуть можно. Сейчас - кончу вот брошку...
Она у нас пятый год продается. Идет - и хорошо, не меняем. А на самом деле
плохо. Надо вперед смотреть, будущую моду угадывать. Тогда и в Америку товар
везти можно. А я вот не дорос до этого. И, наверно, не дорасту никогда.
Руками все умею, а мозгами не ворочаю: ржавые они у меня. Тут молодой нужен,
а еще лучше - молодая: у женщин это лучше получается. Это дело вообще любить
надо. К себе примерять - тогда что-нибудь путное и придумаешь. Сюзанна могла
б этим заняться. Только и знает, что у зеркала вертится.
- Ты ж знаешь, куда я смотрю, Андре,- возразила та.
- Куда?
- А ты догадайся.
- Ума не приложу. Учись и приходи к нам,- сказал он Рене.- Сюзанну не
дождешься: у нее другие заботы. Рисовать умеешь?
- Умею. Учителя так говорят во всяком случае...- Рене удавались рисунки
с натуры: она срисовывала листья, цветы, насекомых - отображая их каркас до
мельчайших прожилочек; отсюда и пошел разговор, что она наделена даром
художницы.
- Ну вот! - обрадовался Андре, уже строя виды на племянницу.- А я и
рисовать не умею - ничего изобразить не могу: мне сделать брошку надо, чтоб
до нее умом дойти и чтоб меня поняли... Подошла? Нравится?
- Нравится,- и Рене для большей убедительности поправила цепочку на
шее.
- Да? Что-то я особого восторга не вижу.
- Просто не показываю.
- Конспиратор? Как отец твой. Но это хорошо. Меня например все насквозь
видят. Сюзанна в особенности. А тебя вон и бабка раскусить не может...
Гальваническая ванна была в отдельной пристройке. Там резко пахло
хлором. Рабочий, стоявший возле нее, был в респираторе, который вряд ли
спасал его от ядовитых испарений. Андре предостерег Рене:
- Тут долго не задерживайся. Знаешь, что в ванне этой? Какой раствор?
- Нет.
- Цианистый калий. Тот, которым люди травятся. И хлор вдобавок. Знаешь,
что самое трудное было в нашем деле? - И объяснил: - Лицензию на работу с
цианидом калия получить. Этой ванной весь город отравить можно. Вот на какой
воде золото наше замешено. А это два электрода. Один - изделие, а другой -
слиток золота. Видишь, как он тает? Растворяется.
- Не жалко?
- Так на изделиях все и оседает. Куда ему деваться? Что его жалеть
вообще - металл, как все прочие?.. Вытаскивай,- сказал он работнику.- Уже,
небось, вдвое осело. Чего ждешь?
- Вроде хозяин - при нем не распоряжаются.
- Я тут при чем? Ты здесь начальник... В работе нет хозяина. Хозяин
после работы начинается...
Они вернулись в мастерскую.
- Понравилось? - спросил Андре.
- Понравилось.
- А что так неуверенно говоришь?
- Не знаю. Не привыкла еще.
- Привыкай. Тут ничего хитрого. Работай со всеми да живи в свое
удовольствие. Верно, Сюзанна? - Он то и дело возвращался к жене - как к
печке, от которой танцуют.- Отец твой не хочет жить, как все, а я другого и
не мыслю. И не хочу ни над чем задумываться. Потому как во многих мыслях
многие печали... Ну что? Какие вопросы еще?
Рене не знала что сказать, оглянулась, спросила:
- Золото кругом лежит, брусочками. Никто не возьмет?
Неизвестно почему она задала этот неискренний вопрос - за неимением
других, видно. Андре он не понравился. Лицо его построжело.
- Кому брать?.. Все свои, работяги - они не воруют,- а слесарь,
стоявший рядом, пояснил:
- Своруешь на тысячу, потеряешь на десять. Работа важнее золота.
Выгонят - никуда потом не устроишься...
Сюзанна пригласила ее на чашку чаю. Комната молодых супругов отличалось
от прочих: в других была мебель, оставшаяся со старых времен, добротная,
тяжелая, вросшая в пол, с простой грубой резьбой и тугими замками и
запорами,- здесь же стояли новомодные, лакированные шкафчики и комодики на
гнутых ножках, с позолоченными виньетками и с замысловатой ажурной
фурнитурой. Сюзанна приготовилась к встрече, но отчего-то волновалась и
робела. Она заранее расставила на круглом столике, который тогда называли не
журнальным, а чайным, чашки из тонкого фарфорового сервиза и наполняла их
дымящимся ароматным чаем.
- Любишь музыку? Я сейчас патефон заведу. - Она стала налаживать
дорогой новый граммофон с картинкой, изображавшей собаку и ее хозяина.-
Андре купил - чтоб не скучно было. У тебя такого нет?
- Нет, конечно. У нас в кафе есть - в Стене.
Сюзанна повеселела:
- В кафе любишь ходить?
- Бываю.- Рене могла добавить, что в одно из таких посещений разъясняла
рабочим Энгельса, но у нее хватило ума не говорить этого.
Сюзанна кивнула: нашла сообщницу.
- Я тоже люблю по кафе шляться. Сейчас редко ходим, а прежде, когда
Андре за мной ухаживал, часто ходили,- прибавила она с сожалением, будто ей
стало жалко, что пора ухаживаний закончилась. Она поставила пластинку,
пустила ее по кругу.- Жава. Слышала?
- Слышала.
- Я ее люблю очень. Попробуй чай. Английский. Как и фарфор этот. Бери
конфетки. Эти-то как раз французские. Они всегда тут - захочешь, приходи,
бери не стесняйся. Конфеты любишь?
- Немного.
- А я просто обожаю. Сейчас меньше ем: говорят, нельзя, в весе можно
прибавить,- многозначительно сказала она,- а тянет.- И пропела: -
Тянет-тянет, как муху на сладкое!..- Потом с любопытством поглядела на
Рене.- Даст тебе Франсуаза деньги? - и эти серьезные слова были произнесены
ею беззаботно и беспечно.- Не даст, мы с Андре заплатим. Раскошелимся,
развяжем кошельки, узелочки! - снова напела она, будто это была часть
вальса, соскользнувшего с пластинки.- Уже решили. Не хотим только вперед нее
лезть. Если откажет, мы устроим по-тихому. Если человек хочет учиться, нужно
дать ему возможность, верно? - Рене была согласна с этим, но ей неловко было
признаться.- Нравится тебе наша комната?
- Очень! - Рене подошла к книжной полке, потрогала книги - они были все
новые, будто только вышли из-под печатного станка.
- Надо другие шторы повесить,- следуя за ее взглядом, сказала Сюзанна,
не переставая наблюдать за нею.- Эти сюда не подходят: тяжелые слишком. У
нас здесь все легкое, на тонких ножках. Я в Париже одни присмотрела: в
оборочках и с подвязками. Как в Мулен-Руж! - прибавила она кокетливо.-
Хотела купить, но Андре сказал, подождем, когда это случится,- скажем тогда,
что они гигиеничнее... Тебя книжки интересуют? - спросила она, видя, что
Рене незримо тянется к книжной полке.- Кого нашла?
- Колетт.
- Не читала?
- Нет. Мы не проходили. Современная?
- Конечно. У меня других нет. Возьми почитай. Только после экзаменов:
слишком легкомысленная. Любовники, ветреные женщины. Хорошо читать, когда у
самой жизнь добропорядочная. Для развлечения. Какой тебе кулон подарить? Я
много приготовила...- и высыпала на стол несколько штук сразу.
- Это вам Андре подарил?
- Эти? Принес показать просто. Образцы продукции. Мне он из чистого
золота дарит. Ты золото любишь?
- Нет.
- Потому что у тебя нет его. Как любить того, чего нету... Но и я от
него не в восторге. Я камешки люблю.- Она заулыбалась, стеснительно и
лукаво, будто выболтала заветную тайну, запела: - Камешки камешки, где были
- у бабушки!
- Бриллианты? - Познания Рене в этой области были самые ограниченные.
- Почему? Эти как раз не самые красивые. Всякие: красные, синие,
зеленые. Люблю, когда играют и переливаются... Подарить тебе? - надумала она
вдруг.
Рене почти испугалась:
- Не надо!
- Боишься? Потом перестанешь бояться. Когда вырастешь. Это Андре мне
дарит. Если случится что, говорит, всегда продать можно. Те же деньги. Тебе
нравится Андре?
- Очень!
Сюзанна кивнула с удовлетворением.
- И мне тоже. А что нам, женщинам, еще нужно, верно?.. Или ты учиться
хочешь?
- Да. Я этот возьму,- Рене потянулась за кулоном, более других ей
понравившимся.
- Возьми два.
- Зачем?
- Менять будешь. Сегодня один, завтра другой.
- Одного хватит.
- Значит, постоянная женщина,- вывела из этого Сюзанна и примолкла, не
зная, что еще поведать и подарить своей немногословной племяннице...
Дядя Камилл был в ином роде - ни Андре, ни Робер, а что-то среднее
между ними обоими. Он позвал Рене в конторку, находившуюся на территории
вокзала: показать, как он работает, но забыл об этом и, когда она пришла,
удивился и глянул с неудовольствием, как на непрошеную гостью, но пригласил
все-таки:
- Это ты? Заходи... Хотя и не вовремя. У нас заседание секции...
Кроме него в комнатке за узким столом сидели двое в рабочих спецовках:
один - коренастый и разговорчивый, другой - долговязый и бессловесный; перед
ними лежали листки с черновыми записями.
- Скоро взносы сдавать, а у нас, как всегда, в кассе пусто: обо всем в
последнюю минуту думаем. К нам кроме железной дороги Даммари-ле-Лис приписан
- тут-то и морока вся...- и обернулся к товарищам. Рене села в стороне,
послеживая за ними, и они засовещались с прежней горячностью. Верная своим
привычкам, она покосилась в сторону однорядной книжной полки, на которую
сверху были навалены истрепанные, засаленные брошюры: среди них она издали
увидела известного ею автора.
- Что нашла? - в первый и последний раз полюбопытствовал Камилл.
- Энгельса.
- Основоположник научного коммунизма. Тебе рано еще. Сдай сначала
экзамены. А то ляпнешь про него - тебя завернут с ходу. На чем мы
остановились? - спросил он товарищей.- На ком, вернее?
Речь шла о сборе денег с сочувствующих, или, как тогда говорили, с
симпатизантов. Проблема была деликатная: с одной стороны, они не обязаны
были платить, с другой - если с кого и можно было взять, то только с них и
ни с кого больше.
- С Альбера будем в этот раз? - спросил Камилла коренастый: дядя был,
видно, главным в этой чрезвычайной комиссии.
- С какого?
- Рени, конечно.
- С врача? - Камилл помедлил, будто в городе было несколько людей с
таким именем и фамилией.- Сколько он в прошлый раз дал?
- Десять франков. Он деньги лопатой гребет.
- Альбер Рени,- не слушая его, повторил Камилл и тронул в раздумье
подбородок.- Как бы нам не оттолкнуть его от себя совсем? Может, через раз
просить будем? Не отойдет он от нашего движения?
- Не отойдет! А отойдет, так живо напомним. Враз клиентуру отобьем. Он
в Даммари-ле-Лис живет, а не в поганом Мелене.
- Нельзя интеллигенцию отталкивать. Она может пригодиться... Он на
прошлой неделе одну из наших пролечил,- виновато объяснил он.- Совершенно
бесплатно.
- Это кого же? - Долговязый, как оказалось, был не вовсе лишен дара
речи.
- Нашу родственницу по матери. Из Фонтенбло... Матери не откажешь - ты
ведь ее знаешь.
- Булочницу? - вмешался другой, знавший всех в городе и за его
пределами.
- Да,- и Камилл поспешил прибавить: - Но чисто рабочего происхождения.
Коренастый глянул скептически, но не стал возражать: в ячейке царила
дисциплина и субординация.
- Так брать или нет?
- Попроси два франка. Скажи, на бинты для демонстрантов - ему это
понятно будет. Как-никак, его профессия.
Коренастый занес в блокнот.
- Кому идти? Я к нему не пойду: он давеча мимо меня прошел и не
поздоровался. И на прошлой неделе тоже. Совсем зазнался.
- Поль сходит.- Камилл оборотился к долговязому, и тот молча кивнул.-
Скажешь, Камилл привет передает. Пролетарский. Кто дальше? Камилл Руссо? Это
тот, что всем сочувствует? Его в списке правых видели. Мне об этом сказал
совершенно достоверный источник из их лагеря. А еще мой тезка!
Коренастый был настроен в отношении Камилла Руссо куда добродушнее:
видно, у каждого здесь были свои любимцы и антипатии.
- Боятся промахнуться,- объяснил он.- Но он хорошо дает. Вы, говорит,
моя тайная любовь. Так в прошлый раз сказал. И в гостиную позвал. Обычно
дальше прихожей не пускают.
- Эту тайную любовь нужно двойным обложением наказывать. Мы не в
борделе. Нам не только их деньги нужны - но и публичные признания этих
умников. Хотя они часто гроша ломаного не стоят. Пусть даст сорок. Для
митинга в честь Советской России. Мы там такое угощение закатим, что
полгорода придет. Так наверху велели. Особо важное мероприятие... Руссо
этот. Вечно на двух стульях сидит.
- К нему идти? - спросил долговязый: он был у них главный мытарь.
- А как же? Он к тебе не придет - ты для него не та птица. Где он,
интересно, правым платит? В карточном притоне, наверно. На улице Фаберже.
Они все там собираются. Капиталисты - они и в свободное время только и умеют
что деньги делать. Другого ничего не знают и знать не хотят.
- Где это?- поинтересовался коренастый.
- А ты не знаешь? - пренебрежительно удивился Камилл.- На углу с
маршалом Петеном. Там вечно шторы занавешены - не видел разве? А не даст - и
на него управу найдем. Он у нас охотник, ему раз в год разрешение надо брать
на отстрел уток, а у нас в мэрии свой человек в этом отделе - он у нас тогда
побегает и попляшет. Денег нет,- пожаловался он Рене.- Листовки напечатать -
и то не на что. То, что собираем, почти все департамент себе берет: у партии
там свои проблемы. В прошлом году кое что мэрия оплатила, так в этом пришли
проверять - скандал закатили: мол, городские деньги на партийные нужды
направляете! Чуть до суда дело не дошло!
- Что народные деньги на их любовниц и на колониальные войны идут - это
их не волнует,- проворчал коренастый.
- О чем ты говоришь?! - воскликнул Камилл.- Народные деньги для них -их
собственные! У нас каждый франк на счету, а они в миллионах обсчитываются!
Ничего! Скоро все переменится: кто был ничем, тот станет всем - кто это
сказал, Рене?
- Энгельс.
- Правильно! - одобрил тот.- Сразу видно, своя в доску. Он вместе с
Марксом. Заложили основы нашего мировоззрения!..
Через месяц бабка сообщила ей, что семья будет платить за учебу, но
жить она будет в Стене - последнее было произнесено ею категорически и
бесповоротно. Платил за учебу Андре: выразил такое пожелание...
Рене прощалась с ними со сложным, противоречивым чувством. Ее здесь
приняли, приютили на время, но полностью своей не признали и на продолжении
родства не настаивали. Сказали, что всегда будут ей рады, но о комнате уже
не было речи: она была член семьи, с которым вели себя не по-родственному.
Но она не возражала, а согласилась и с этим. Дело было не в поведении
отцовского семейства: в конце концов, они и к отцу так относились, и ей не
на что было жаловаться. Ей показалось в какой-то момент при расставании, что
она сама привыкла или приучила себя к тому, что у нее ничего нет и не было,
и ей стало грустно от этого, потому что каждому хочется хоть что-то иметь в
этом мире, хоть чем-то да свободно распоряжаться - особенно когда вокруг
тебя столько людей, живущих с легкостью и в достатке...
7
Лицей носил имя Расина и располагался в аристократическом квартале
Парижа - на том его радиусе, что идет от центра к Сен-Дени и Стену, так что
Рене, чтоб добраться до учебы, нужно было лишь проехать час на трамвае и
пройти полчаса пешком, получая всякий раз наглядный урок планировки большого
города, состоящей в центростремительном и неприметном исчезновении нищеты и
броском центробежном приращении богатства. В лицее были высокие арчатые залы
и длинные, узкие и столь же высокие коридоры. Он был построен пятьдесят лет
назад - как учебное заведение, за эти годы успел выйти из моды, но и в
старости смотрелся величественно: как обломок уходящей в прошлое эпохи.
Ученицы здесь заметно отличались от бывших одноклассниц Рене: они были, с
одной стороны, более независимы, взрослы и самостоятельны, с другой -
скреплены более жесткой и неприметной на первый взгляд дисциплиной. В
прежней школе было больше послушного стада, но больше и порывистой,
непредсказуемой вольницы. Преподаватели здесь вынуждены были считаться с
лицеистками и соблюдать известную осторожность: родители их были
обеспеченные и часто влиятельные люди.
Рене получила стипендию, давшую ей возможность учиться, не платя за
образование. Она с успехом прошла собеседование и привела в восторг двух
экзаменаторш, рассказав им о противоположных мирах и безднах по Паскалю.
Мэтр Пишо, лицейский преподаватель литературы, на экзамене не присутствовал,
но был о нем наслышан и встретил ее с нескрываемым любопытством. Это было
первое занятие Рене в новой школе и как бы ее представление классу, который
тоже ее разглядывал - но не как мэтр Пишо, в упор и без стеснения, а мельком
и ненароком: как умеют это дети и подростки, не желающие выдавать свое
любопытство.
- Кто что прочел за лето? - Мэтр Пишо оглядел своих питомиц.- По лицам
вижу - утруждали себя не очень. Невинны, как агнцы, чьи глаза не утомлены
чтением.- Это был старик-холостяк с заостренным кпереди лицом, с белой,
когда-то богатой шевелюрой и перхотью на воротнике, которую он недовольно и
небрежно с себя стряхивал.- С вами все ясно. А вот новая где?..- и поискал
Рене глазами, хотя давно ее высмотрел.- Ты осилила что-нибудь?
- Я много что прочла. Целые дни читала.
Рене не оробела от его бесцеремонного обращения: она была не из робких,
а когда к ней приставали с расспросами, делалась строптивей прежнего.
- Других дел не было? Клубнику полоть? Или фасоль? Что там еще - в этих
огородах полют? Я сто лет этим не занимался. И в детстве, помню, безбожно
отлынивал.
- У меня бабушка огородом занималась.
- Да?..- Месье Пишо знал о ее простом происхождении и о том, что она
будет учиться на казенный счет, но не стал распространяться на эту тему: в
лицее считали дурном тоном говорить о денежном положении учениц (хотя
постоянно о нем помнили) - и только глянул иронически.- И что же ты любишь
больше всего? Какие книги, я имею в виду.
- Трагедии. Что-нибудь героическое.
Ответы ее: вопреки смыслу слов - звучали задорно и почти насмешливо.
Класс принял их поэтому за скрытую издевку и одобрительно заерзал на
стульях: решили, что пришла новая озорница и забавница.
- А комедии - нет? - спросил на всякий случай месье Пишо.
- Нет. Что над людьми смеяться? Я этого не одобряю.
Класс засмеялся. Теперь и месье Пишо уверовал, что над ним потешаются и
водят его за нос. Но поскольку придраться было не к чему: все было в высшей
степени чинно и благообразно - он решил ничего не заметить, но отступить в
тень и переключиться, в целях маскировки, на собственную персону.
- А я вот - наоборот, комиком стал. Гримасы корчу, а они хохочут. Так
ведь, Селеста?.. Где она?..- Он снова поискал по рядам, нашел союзницу,
неудачно прошелся на ее счет: - Это ты? Я тебя не узнал. Вон какая за лето
вымахала!
Это была фамильярность, непозволительная даже для шута, которого он
сейчас разыгрывал. Селеста возразила:
- Не вымахала, а выросла, месье Пишо.
- Какая разница? Это синонимы.
- Пусть синонимы, но вымахивают пусть другие. А я расти буду.
- И дальше?..- но Селеста оставила без внимания новую скабрезность и
пренебрежительно отмолчалась. Это была рослая, преждевременно созревшая
блондинка, бывшая здесь верховодкой. Учителя любят таких: они для них как бы
рупор и лицо класса - с ними можно вести переговоры, но можно и нарваться на
отпор, на мелкие неприятности.
- Ладно. И здесь не нашел сочувствия.- И снова оборотился к Рене,
по-прежнему его интересовавшей.- Что ты такое про бездны Паскаля говорила?
На экзамене. Говорят, слезу у мадам Шагрен прошибла. Расскажи и им тоже. Они
ж, небось, не знают. Хотя проходили...- и глянул на нее вопросительно, а на
остальных - с легкой каверзой.- Что там за бездны? На ровном месте?
Рене примолкла. Она почувствовала подвох, но отступать было некуда.
- Своими словами рассказать?
- А чьими же?
- Паскаля. Лучше все равно не скажешь,- и стала читать нараспев,
вначале несерьезно, почти шутливо, затем невольно разволновалась, и голос ее
задрожал и напрягся: "Человек - всего лишь тростник, слабейшее из созданий,
но это тростник мыслящий. Чтобы уничтожить его, не надо всей Вселенной:
достаточно дуновения ветра, капли воды. Но пусть Вселенная уничтожит его -
человек все равно выше ее, потому что знает, что расстается с ней и что
слабее ее, а она этого не знает..."
- Про тростник - хорошо. Они должны это знать, но все равно полезно
лишний раз послушать. Наизусть шпарит,- сказал он классу с видимым
удовольствием.
- Времени было много - вот и выучила,- сказала Рене.
- Нечего было делать и выучила,- неточно повторил он, запоминая.- Давай
теперь про бездны.
- Бездны я сама с тростником сопоставила. Это мое изобретение.
- Да ну?! - совсем уже удивился он.- И как они звучат вместе?
- Сейчас скажу... Рассуждение про тростник кончается словами: "Итак,
все наше достоинство - в способности думать. Только мысль возвышает нас, а
не пространство и время, в которых мы ничто. Постараемся же мыслить верно -
в этом основа нравственности..."- и примолкла, раздумывая над продолжением.
- Хорошо - будем мыслить правильно,- повторил он, следуя за этой хорошо
известной ему мыслью,- в этом основа морали.- Скептик и атеист, он понимал
всю таящуюся в этих словах пропасть сомнения, и это-то и вызывало в нем
удовольствие, которым он не мог поделиться со своими слушательницами.- А
бездны где? Ты же к ним нас подвести хотела? Где связь? - подторопил он ее,
потому что был нетерпелив и непоседлив.
- В том, что человек должен, но не может мыслить правильно. Так он сам
пишет в отрывке о двух безднах.- Рене поглядела на него с особой
проницательностью и стала, приблизительно уже, читать на память Паскаля: -
Перед нами две бесконечности. Одна огромно большая, другая беспредельно
малая. Человек находится между ними, между двумя крайностями. Он может
наблюдать и понимать только то, что окружает его и лежит перед его глазами,
что близко ему размерами. Середина - наш удел, нам не дано преступить
границ, предназначенных нам природой. С одной стороны, все достоинство в
мысли, с другой - не познать непознаваемое. Где выход? Нет выхода,- с
грустным разумением сообщила она ему и снова прочла на память: "Начни
человек с самого себя, он бы понял, что ему не дано выйти за собственные
границы. Мыслимо ли, чтобы часть познала целое?.."
- "Чтобы часть познала целое!" - вскричал учитель.- И опять наизусть! -
Это дословное цитирование в особенности вывело его из себя: взволновало его
заскорузлое сердце - вместе с дрожащими струнами ее голоса.- Все! Я тебе за
год вперед отлично ставлю - только не читай нам больше всего этого!
- Почему? - возразила Селеста, которой и Паскаль, и Рене понравились.-
Можно и почитать. Хоть знать будем.
- Видишь, еще и помогать мне будешь,- сказал Пишо - уже потише.- Ты,
небось, преподавателем литературы хочешь стать?
- Почему? - Рене не думала о таком будущем.
- А кем ты еще можешь быть? - с неожиданной сухостью спросил он.- С
такими восторгами и с таким происхождением?.. "Человек должен, но не может
мыслить правильно." Этим обычно кончают жизнь, а ты, Рене Марсо, ее
начинаешь. Хорошо, если преподавателем литературы станешь. Иначе добром это
не кончится...
После урока девушки обступили Рене, сидевшую до этого особняком на
отдельной парте.
- Ловко ты его поддела,- похвалила Селеста, одобрительно глядя на нее.-
В лужу посадила. Он сам Паскаля не знает - если и знал когда, то забыл
давно. Пыжится, а толку мало.
- Мы его не любим,- подтвердила и другая, Пьеретта.- А я про Паскаля
ничего не слышала. Надо почитать будет. У меня дома должен быть. У родителей
целый шкаф литературы. Только не читают.
- Нужно правильно мыслить,- протянула третья, Летиция: она на следующем
уроке пересела к Рене, чтоб рассказать ей о своей любви к мальчику, который
старше ее: все остальные об этом слышали.- А как тут мыслить, когда в голову
целый день одно и то же лезет.
- И что тебе в голову лезет? - Пьеретта прекрасно знала, что именно, но
решила познакомить ее таким образом с новенькой.
- Пьер, конечно! - Летиции был настолько приятен предмет разговора, что
она готова была говорить о нем с утра до вечера.
- Как вы целуетесь?
- Если бы! Я бы не против. Хуже в тыщу раз!..- И поскольку все ждали,
поведала: - Как он после меня к другим женщинам идет. К нехорошим.
- К проституткам, что ль? - Селеста любила называть вещи своими
именами.- Да он сдрейфит сто раз, прежде чем подойдет к такой.
- А ты откуда знаешь? - ревниво спросила та.
- Что ж я, его не видела? Смотрела, как вы возле школы стояли. Он
сюда-то боится войти - не то что в бордель.
- Куда?! Ой какие ты слова говоришь! - скривилась та.- Теперь только о
нем думать и буду!
- Нашли что обсуждать,- сказала Пьеретта, не глядя на Рене и уже не
скрывая иронии.- Тебе сказано: думай правильно - в этом твое счастье.
- Для счастья, положим, маловато,- признала Селеста.- Думай не думай, а
если денег нет, ничего хорошего не надумаешь.
- Да и кто решать будет,- сказала четвертая, самая разумная из них и
самая рассудительная,- правильно я думаю или нет? Если месье Пишо только.
- Для этого учиться надо,- полушутя-полусерьезно возразила Рене.-
Книжки читать.- Девушки потупились и примолкли.- Я сюда учиться пришла,-
сказала Рене с вызовом, будто кто-то оспаривал у нее это право.
- Все сюда для этого пришли,- возразила Селеста.- Что тут еще делать? -
А другая, до того не проронившая ни слова, спросила невпопад, или у нее это
вырвалось:
- Зачем тебе это? Бедная, что ли?
Ее одернули, подруги обменялись с ней выразительными взглядами, ничего
вслух не сказали, но взгляды их были красноречивее, чем ее случайная
обмолвка...
8
Дома успехи ее были приняты с гордостью, хотя и без излишнего восторга.
Родители промолчали, когда она объявила им о поступлении в лицей: дочь
уходила в чужие, неведомые края, и у них не находилось слов ей в напутствие.
Жоржетта подошла, правда, пару раз к новым учебникам, взяла их с
осторожностью и даже опаской, будто они вышли из-под другого печатного
станка, нежели прежние, открыла, попробовала вчитаться, отложила эту затею.
Жан вообще не брал книг в руки - этот торчал после работы в кафе и на улице,
был на людях, там говорил и слушал, и ему не нужно было ничего другого.
Он продолжал брать Рене на свои cходки - называл ее теперь "моей
падчерицей-лицеисткой". Жоржетта была этим недовольна. Вначале она, по
обыкновению своему, молчала - только неприязненно супилась, затем не
выдержала:
- Может, ты оставишь ее в покое? Она еще уроков не выучила.
- Да у нас сегодня ничего не будет. Обсудим только план работы на год.
И бутылочку раздавим.- Жан почувствовал себя виноватым и попытался таким
образом отшутиться. Жоржетта не поняла, вспыхнула:
- Ей и пить с вами?
- Да ты что, мать?! - искренне удивился он.- Что ты говоришь вообще?
Мне бумагу надо завтра отослать. А я строки не могу сочинить. Говорить -
пожалуйста, хоть с утра до вечера, а писать - баста, тормоз... Пусть сама
решает, идти или нет,- сказал он затем, не желая брать на себя всю полноту
ответственности.- Она уже взрослая.
- Я хожу туда не потому, что меня Жан зовет,- сказала Рене матери, и та
уставилась на нее в недоумении.- Я тоже считаю, что за права рабочих нужно
бороться.
- Видишь, как мы ее распропагандировали! - обрадовался отчим.- Она
вообще молодец - я ее недооценивал...
Матери это все не понравилось, но она, будучи самолюбива и обидчива,
больше в их дела не вмешивалась.
Между тем Рене не только думала, что надо бороться за свои права, но и
считала, что Жан и его приятели не спешат с этим: много говорят и мало
делают, а иногда просто ищут повод для выпивки. В ней с возрастом проснулось
нетерпение, требующее поступков и не удовлетворяющееся словесами. Это и
привело ее к событию, которое повлияло на все последующие в ее жизни.
Поначалу оно представлялось незначительным, но так устроен белый свет, что
наибольшее влияние на нашу судьбу имеют именно такие, относительно невинные,
наши действия. Всему причиной была еще и ее чрезмерная грамотность, никому
не принесшая в жизни счастья, и рано пробудившаяся любовь к ученому
остроумию, к тому, что сами французы называют "bon mot", "бонмо", а мы их за
это - "бонмотистами". Но главное было, конечно, что она перешла от слов к
делу,- это была ступенька, поднявшая ее на новый пролет опасной и шаткой
лестницы.
Они возвращались как-то с отчимом домой после очередного заседания
ячейки. Жан не успел в этот раз залить бушевавший в нем пожар любимым
красным и не мог поэтому успокоиться: цеплялся то за одно, то за другое...
- Гляди! - возмутился он, увидев плакат на стене дома.- Опять
приклеили! По ночам, что ль, стараются? Или пока мы в кафе сидим,
прохлаждаемся? Хоть патрули на улицу выставляй. Увидел бы - руки оторвал, с
их пасквилями вместе! - и, подойдя к стене, начал отдирать от нее плотно
приклеенную афишу.
Она изображала переползающего через границу коммуниста со звездочкой на
ушанке и с ножом в зубах. Сверху были слова "Французская акция" - это была
близкая к фашистам правая организация, угрожавшая таким образом перебежчикам
из красного зарубежья. В Стене правых было немного, они не осмеливались
выходить на улицы, но в Париже в некоторых кварталах подобными рисунками
были заклеены целые улицы.
- "Французская акция" - реакция,- загадочно произнесла Рене, глядя, как
отчим рвет на куски содранную им со стены бумагу.
- Что ты сказала? - вернувшись, спросил он, взбешенный и
взбудораженный.- Видишь, как они это представляют?! Шпионы через границу с
ножами в зубах переползают! Провокаторы! Натравливают на нас полицию! Хотя
те сами хороши! Заодно с ними! Одна шайка-лейка!
- Акция-реакция,- повторила Рене и объяснила: - Две буквы, а все
меняют. Если приписать сбоку. Французская реакция получается.
- Это точно! - невпопад согласился отчим.- Акционеры - они реакционеры
и есть, одна лавочка!
Но Рене уперлась. В воображении своем она уже превращала коммуниста с
ножом в его партийного антипода - с помощью всего лишь двух букв алфавита.
Да еще отчим как назло сказал:
- Слушай, тут от меня требуют, чтоб я подростковую секцию при ячейке
организовал! - Гнев словно взболтнул его память, и он глянул на нее
просительно.- Составь список - я отправлю. Себя секретарем сделай - для
блезиру. От них иначе не отделаешься.
- Нехорошо обманывать.- Рене не хотелось начинать работу в партии с
обмана и посылать вверх список несуществующей секции, но она сообразила, что
ее идея хорошо согласуется с директивой, спущенной сверху.
- Да я понимаю! - с досадой сказал он.- Какие тут детские секции, когда
взрослых раз-два и обчелся! Я Максу так и сказал - это тот, кто нас в
департаменте ведет, а он: я сам в таком же положении, такой же ерундой
занимаюсь: мне сверху шлют, из Федерации, а тем из Центрального комитета, а
кто за ними, одному Анри известно - или кто у них там сейчас за главного.
Меняются же все время. Понадобилось кому-то детей в наши дела впутывать:
надо и их в революцию вовлекать. Здравый смысл терять начинаем. А что ты
хочешь? Наверху те же бездари и чиновники... Есть у тебя кого в список
включить?
- Бернара если только.
- Ну если только Бернара, плохо наше дело! - засмеялся он.- Революция,
Рене, в опасности...
Пока они шли домой, она окончательно надумала сколотить группу
единомышленников и отметить ее рождение шуткой с плакатом: с самого начала
задавая тон своей последующей партийной деятельности - тон иронической
вольтерьянской насмешки над власть имущими и блестящего филологического
изыска...
Идея была хороша, но как всякая другая революционная затея едва не
споткнулась о малое - об отсутствие средств и, главное, исполнителей.
Она начала все-таки с Бернара: больше было не с кого. Бернар был старше
ее: ему было лет пятнадцать-шестнадцать. Это был задумчивый, угловатый
подросток, ни с кем не водивший дружбы и словно застывший в ожидании. Он
приходил на собрания ячейки, отсиживал здесь часы: словно отбывал
повинность, помалкивал, а, если к нему обращались, поспешно кивал и
немедленно соглашался, но так, что никто не знал, о чем он при этом думает.
Вообще было неясно, зачем он ходит в ячейку, но об этом здесь не спрашивали
и к нему если не привыкли, то притерпелись. Его мать была консьержка в одном
из немногих богатых домов Стена. Как-то они возвращались с Рене домой, и из
его путаных и невразумительных полуобъяснений-полупризнаний она поняла, что
мать его в обиде на жильцов, которые относятся к ней свысока, не как к своей
ровне, он же принимает это за должное, но зато всем прочим в жизни тяготится
и не знает, чем займется в будущем: у него ни к чему душа не лежала.
Рене пошла к нему: приняв решение, она ни перед чем не останавливалась.
Консьержка с сыном жили при подъезде в комнате с кухней: жилье было отделено
от лестничной клетки стеклянной перегородкой, через нее можно было наблюдать
за входящими в дом, не покидая плиты и готовки пищи. Мать была на своем
посту, Бернар - в смежной комнатке: он вышел оттуда неслышно и лишь спустя
некоторое время, хотя сразу услыхал, что пришла Рене: решил узнать сначала,
для чего именно. Мать слушала Рене недоверчиво, потом с явным недовольством.
- Никуда он не пойдет! - отрубила она, хотя Бернар к этому времени
стоял рядом и мог бы сам собой распорядиться.- Что ты предлагаешь? Плакаты
срывать? - и закрыла дверь в подъезд, чтоб, не приведи Господь, никто не
услышал.
- Не срывать, а переделать. Там приписать кое-что надо. Можно и не
снимать, на месте оставить.- Рене была в шутливом настроении и хотела, чтоб
другие отнеслись к делу так же.
- За это, милая, оштрафовать могут! - осадила ее консьержка.- И в
участок свести. А у меня денег на адвоката нет - вызволять его оттуда... И
тебе это ни к чему. Ты, говорят, в лицей попала? - Она глянула на Рене с
нескрываемой завистью.- Помогли, наверно?.. И тебя там по головке не
погладят, если узнают. Тебе-то это зачем? - сказала она еще раз.- Ты,
считай, уже устроена. Это мой балбес,- оборотилась она к неловко молчащему
сыну,- никак не определится. Учиться дальше не может: мудрено слишком, а
работы подходящей нет. Хорошие места разобраны, а на плохое я его и сама не
отправлю...
Бернар все молчал: теперь достаточно красноречиво. Рене поняла, что для
нелегальной работы он не годится. Она задала все-таки еще один вопрос:
- А в списки секции его вводить? У нас при ячейке секция организуется.
Бернар задумался над предложением, но ответила снова матушка:
- В секцию можешь включить. В этом как раз ничего плохого. Пусть знают,
что есть такой. Запиши и какое-нибудь место ему выдели.
- Заместителем секретаря? - предложила Рене.
- Можно заместителем! - Она повеселела.- Годится. Ответственность
небольшая, а место видное. Если понадобится, найдут. Главное, чтоб в списках
значился. В Сен-Дени вон в мэрии все красные. Может, и у нас будут. Чего нам
бояться - верно, Бернар? Нам терять нечего...
С Бернаром не вышло. Она не знала, к кому обратиться еще, и пустилась
во все тяжкие: позвала алжирца Юсефа, за которого недавно заступилась. Тот,
хоть и плохо говорил по-французски, сразу понял, о чем идет речь, и замахал
руками, как мельница:
- Я политикой не занимаюсь! Это ваше дело - французское. Меня с работы
выгонят, если узнают. И меня и всю семью выселят!
- Никто не узнает, Юсеф. Мы все ночью сделаем.
- Ночью?! - еще больше перепугался он.- Чтоб меня полиция в участок
забрала! Оттуда еще ни один араб не возвращался! Ты что? С тобой даже стоять
опасно! Я тебя не знаю и ты меня не видела! - и огляделся по сторонам в
поисках спасения. Он, по обыкновению своему, перебарщивал, но страх его был
настоящий и не нуждался в особенном преувеличении.
- В кафе ходишь? - Рене захотелось напомнить ему о недавно оказанной ею
услуге.
- В кафе больше не хожу. Мы теперь у себя кофе пьем. У нас один такое
кофе варит - закачаешься! Только лицензии нет - для своих только. Ох опять
проболтался! - спохватился он.- Не говори никому, а то такой штраф наложат -
ввек не расплатишься! - и убежал от нее не оглядываясь.
И от него Рене ушла ни с чем. Обращаться было не к кому, и, как многие
зашедшие в тупик люди, Рене невольно вспомнила не тех, с кем ее связывали
дела, а тех, кто ей хоть немного, но нравился: так, когда прячутся от
стражей порядка, ищут в старых записных книжках адреса бывших любовниц.
Многие большие дела людей начинаются с любви - если не с большого чувства,
то с его проблеска или тени. Она вспомнила Жака, который хоть и не ухаживал
за ней по всем правилам искусства, но останавливался возле нее на улице,
уделял ей внимание и был непрочь познакомиться поближе. Она не отвечала
тогда на его авансы, но и не забыла их - с тем, чтобы теперь о них
вспомнить. Со дня знаменитой лекции об Энгельсе прошло два года. Жак сильно
изменился за это время, стал реже торчать на улице и не задерживался больше
у каждой нарядной юбки - только оборачивался на ходу и провожал очередной
собирающийся в складки колокол вдумчивым и пытливым взглядом. Рене повезло,
она случайно встретилась с ним возле дома - через пару дней после визита к
неприветливой консьержке и неудачной вербовки Юсефа.
Жак был принаряжен: в новой рубашке навыпуск, с черной широкой лентой,
повязанной вокруг шеи вместо галстука, в полосатых щегольских брючках, в
лакированных штиблетах - все это плохо шло к его простому скуластому лицу,
ко времени дня да и к самой улице, с ее выстроившимися в ряд, как за
подаянием, бедными обшарпанными домишками. Он кого-то ждал. Рене подошла
первая.
- Ты? - удивился он, будто не должен был встретить ее здесь, а ее
рассказ и просьбу выслушал с недоверием, которое тоже лишь недавно стало ему
свойственно.- Акция-реакция. В общем прикипела ты к ним. А я тут недавно
сидел с вашими.
Он сказал это так, будто Рене должна была знать о его отсидке, а она не
знала и спросила невпопад:
- За что?
Он уклонился от прямого ответа:
- Да прогулялся, понимаешь, где не надо,- и глянул выразительно.- На
три дня задержали - отпустили: сказали, чтоб пришел сегодня. Я вот и иду.
Думал: может, слинять, потом решил: нет у них ничего, чтоб засадить меня
надолго. В следующий раз - другое дело. А ваши - шумный народ. Большая шишка
от вас была, так они тот еще концерт устроили. И не ту баланду им дали и
газет, видите ли, нету. Голодовку объявили, песни весь день как оглашенные
пели, начальство вызывали - оно к ним бегало. Наши тихо сидят. Могут,
конечно, и побузить, если надо, но если нет, то зачем? Сиди не рыпайся, а
эти как нарочно шороху подняли. Политики: им чем больше шуму, тем лучше. Что
тебе?
- Плакаты дописать. Две буквы подставить. И над ними крючочек.
Он не стал вдаваться в подробности.
- Это тебе художник нужен.
- Чтоб две буквы написать?
- Буквы! У него кисточки должны быть, краски. Это тебе не Энгельса
читать. Заплатят что-нибудь?
Рене не была готова к этому самому простому на свете вопросу, но
отвечала искренне и с большой долей вероятия:
- Нет, наверно.
- Ваши никогда не платят,- согласился он.- На халяву норовят. Сходи к
Леону - может, согласится от нечего делать. Он в клоповнике на Людовике
Четырнадцатом живет. Знаешь?
- Нет.
- Клоповника не знаешь? Что ж ты тогда знаешь вообще? А еще революцию
делать хочешь,- и рассказал ей, как найти Леона.- Только им одним не
обойдешься. Один писать буквы должен, двое на стреме стоять: один в одном
конце улицы, другой в другом. Я б тебе дал кого-нибудь, да видишь, мне
сейчас не до этого. К Филину обратись: скажи, от меня - он все сделает.
- А Филин кто?
- Филина не знать?! - изумился Жак.- Да его пол-Парижа знает - не то
что в Стене. На соседней улице он живет - его имя назови только, к тебе
десять ребят подбегут, свяжут тебя с ним. А если я снова понадоблюсь, к
Жозефине зайди: она в курсе, где я да что. Тоже вот - странная девушка, не
перестаю удивляться. Пока все в порядке было, знать меня не хотела, как
влип, так нате пожалуйста. Ты, говорит, пропадешь без меня совсем. Вы что:
поэтому только с нами и связываетесь, что боитесь, пропадем мы без вас?..- и
не дослушав ее ответа, направился к кому-то, кто ждал его в скромном
уединении: видно, нужно было закончить кой-какие дела, прежде чем идти к
фликам с повинною...
Клоповником называли стоявший на улице Короля-Солнце деревянный
флигель, маскирующийся штукатуркой под солидные каменные дома, высившиеся
рядом. Внутри его была череда одинаковых комнат, глядевших узкими окнами на
улицу и столь же узкими дверьми - на общий, шириной не больше метра,
внутренний коридор с балюстрадкою. Раньше здесь была гостиница, пришедшая в
упадок и в негодность и ставшая прибежищем разного рода неустроенных людей,
никогда не платящих вовремя. Ожидание квартплаты, с одной стороны, и
уклонение от нее, с другой, наполняли напряженную умственную и нравственную
жизнь этого заведения. Из бывших номеров шел затхлый и тяжелый запах
слежавшихся вещей и готовки на дешевом жиру - возможно, рыбьем. Рене
спросила, где найти Леона. Женщина, указавшая ей дорогу, посмотрела на нее
так, будто она шла на любовное свидание. Рене не стала обижаться: во-первых,
она ни в чем не была повинна, а в таких случаях обида сносится легче, что бы
моралисты ни говорили по этому поводу, во-вторых, было даже лучше, чтоб
женщина осталась при своем мнении: Рене только этого и надо было. Позже, в
расцвете лет и сил, когда она стала заниматься нелегальной деятельностью
вполне профессионально, она поняла, что любовное прикрытие - самое верное и
надежное из всех возможных. Трудно отличить одного конспиратора от другого:
идя на тайные свидания, мы прячемся от людских глаз и ведем себя как
подпольщики.
Леон сидел один среди глухо зашторенной комнаты. И без того было темно,
а он еще провалился в глубокое кресло, утонул в нем по самую голову. Когда
она вошла и окликнула его, он не сразу дал о себе знать, а сначала выждал,
потом привстал над спинкой кресла, отвел от окна край шторы. В комнату
влился узкой полосой скупой дневной свет и прорисовал очертания широкой,
просевшей мебели и жильца, худого и долговязого.
- Садись - там стул при входе. Скинь, если на нем что есть, на пол:
мать вечно все на него бросает. Будто другого места нет. И дверь шире
открой. Хозяин уже приходил сегодня, прочитал мораль свою. По второму разу
не пойдет: потому как без толку. Ты кто такая? Вроде знакомая, но
присмотреться надо. Против света не видно...- и раскрыл шторы пошире, дав
дорогу потоку света.
Это был черноволосый юноша лет семнадцати, тонкий в кости, с
одухотворенным, остановившимся лицом циника и мечтателя разом, с особой
грацией в движениях, то растянутых, замедленных, то напротив - резких и
прерывистых. Рене назвала себя. Он перебил, не дослушав:
- Рене? Я тебя знаю. Ты в лицей попала.
- Это важно?
- А ты думала? Не каждый день случается. Можно сказать, предмет общей
гордости. Матери теперь своим дочкам твердят: не все, мол, потеряно, учись -
глядишь, в люди выбьешься. Про парней уже не говорю: давно всем уши про тебя
прожужжали...
Не ясно было, говорит ли он всерьез или шутит - видно, то и другое
вместе. Рене вернулась к цели своего визита:
- Мне Жак посоветовал к тебе обратиться. У него неприятности сейчас.
Поэтому сам не пришел.
Леон глянул недоверчиво.
- Жак с вашей улицы? Что у тебя с ним общего? Если не считать того, что
он за всеми девушами ухлестывает. За тобой тоже?
- Да нет.- Рене посмеялась такому предположению.- Я не по этому делу...
Мне плакат один перерисовать нужно...- и поскольку Леон ничего из этого не
понял, рассказала ему план операции.
- И зачем тебе это? - он уразумел наконец, что ей нужно.- За кого ты
вообще заступаешься?
- За рабочих. Они за свою зарплату б...
