Джек Лондон. Мартин Иден
страница №7
.... Руфь кивнула.— Мне не хотелось так говорить, но это верно. Он
неотесанный, грубый, сильный... чересчур сильный... Его жизнь
не была...
Она замялась, не могла договорить. Так ново было говорить
на подобные темы с матерью. И опять мать докончила ее мысль.
— Его жизнь была не безупречна, вот что ты хотела
сказать.
Опять Руфь кивнула и опять залилась краской.
— Да, об этом,-- сказала она.-- Хоть и не по своей вине,
но он слишком часто соприкасался с...
— С грязью?
— Да, с грязью. И он меня пугает. Иной раз я в ужас
прихожу, с такой легкостью он рассказывает о своих прежних
безрассудствах, будто это совершенные пустяки. А это ведь
далеко не пустяк, правда?
Они сидели обнявшись, и, когда Руфь замолчала, миссис Морэ
погладила руку дочери, ждала, что она еще скажет.
— Но он мне ужасно интересен,-- продолжала Руфь.-- В
каком-то смысле он мой подопечный. И потом, он мой первый
друг-мужчина... ну, не совсем друг, вернее, сразу и друг и
подопечный. А подчас, когда он меня пугает, мне кажется, я
завела бульдога, просто для развлечения, как иные заводят
подружек, но бульдог не игрушка, он тянет вовсю, показывает
зубы, и страшно, вдруг сорвется с поводка.
И опять мать ждала.
— Я думаю, он меня и занимает, почти как бульдог. И в нем
много хорошего... хотя много и такого, что мне не понравилось
бы, ну, при других отношениях. Вот видишь, я обо всем этом
подумала. Он бранится, курит, пьет, он дрался, он сам мне
говорил, и ему это нравится... так и сказал. Он совсем не
такой, каким должен быть мужчина... каким я хотела бы видеть
(тут голос ее стал еле слышен)... мужа. И потом, он чересчур
сильный. Мой избранник должен быть высокий, стройный,
темноволосый... изящный, пленительный принц. Нет, мне не грозит
опасность влюбиться в Мартина Идена. Худшей участи я и
представить не могу.
— Но я не это имела в виду,-- уклончиво возразила мать.--
А о нем ты подумала? Видишь ли, он такой во всех отношениях
неподходящий, и вдруг он тебя полюбит?
— Но он... он уже полюбил!-- воскликнула Руфь.
— Этого следовало ожидать,-- мягко сказала миссис Морз.--
Всякий, кто тебя узнает, непременно полюбит. Как может быть
иначе?
— А Олни меня терпеть не может!-- горячо воскликнула
Руфь.-- И я его тоже. При нем меня так и тянет язвить. Просто
не могу его не поддеть, а если почему-то не поддену, так все
равно он меня подденет. А с Мартином Иденом мне хорошо. Еще
никто меня никогда так не любил... то есть, ни один мужчина...
такой любовью. А это чудесно — быть любимой... такой любовью.
Сама понимаешь, мамочка, о чем я. Так приятно чувствовать себя
женщиной.-- Всхлипнув, Руфь уткнулась лицом в колени матери.--
Наверное, по-твоему, я очень гадкая, но я честно тебе
рассказываю, что чувствую.
Миссис Морз слушала со странной печалью и с радостью. Ее
дочурка, девочка, ставшая бакалавром изящных искусств, исчезла,
уступила место дочери-женщине. Опыт удался. Странный пробел в
натуре Руфи заполнился, заполнился безболезненно. Неотесанный
матрос сыграл свою роль, и, хотя Руфь не полюбила его, он
заставил ее почувствовать себя женщиной.
— У него дрожат руки,-- призналась Руфь, от смущения все
не смея поднять голову.-- Это так забавно, так смешно, но мне и
жаль его. А когда руки у него уж очень дрожат, а глаза уж очень
сияют, ну, тогда я отчитываю его за то, что он живет не так,
как надо, а, стараясь исправиться, идет неверным путем, Но он,
меня боготворит, я знаю. Его глаза и руки не лгут. И при мысли
об этом, при одной только мысли об этом я чувствую себя совсем
взрослой и еще чувствую, есть у меня что-то, что принадлежит
только мне... как у всех девушек... и... и молодых женщин. А
еще я знаю, прежде я была не такая, как все, я понимала, что
тебя это тревожит. Ты думала что не даешь мне заметить свою
тайную тревогу, а я заметила и очень хотела... "преуспеть", как
говорит Мартин Иден.
То был заветный час для матери и дочери, они сумерничали и
разговаривали со слезами на глазах, и Руфь была сама невинность
и откровенность, мать же, исполненная сочувствия и понимания,
спокойно наставляла ее и направляла.
— Он на четыре года моложе тебя,-- сказала она.-- И никак
не обеспечен. Ни положения, ни жалованья. Он непрактичен. Если
он тебя любит, ему во имя здравого смысла следовало найти
место, что дало бы ему право жениться, а он занимается
пустяками — пишет рассказики и тешит себя мечтами, как дитя
малое. Боюсь, Мартин Иден никогда не повзрослеет. Ему не
хватает сознания ответственности. Он не способен взяться за
дело, достойное мужчины, как твой отец и все наши знакомые...
хотя бы как мистер Батлер. Боюсь, Мартин Иден никогда не
научится зарабатывать деньги. А для счастья деньги необходимы,
так устроен наш мир... не миллионные состояния нужны, нет, но
достаточные средства, чтобы жить прилично и с комфортом. Он...
он никогда не заговаривал о своих чувствах?
— Ни слоном не обмолвился. Даже не пытался А если бы
попытался, я бы его остановила, понимаешь, мамочка, я ведь его
не люблю.
— Очень рада. Не хотелось бы мне, чтобы моя дочь, моя
единственная дочь, воплощение чистоты и добродетели, полюбила
такого человека. На свете есть подлинно достойные мужчины--
чистые, преданные мужественные. Надо только подождать. В один
прекрасный день тебе встретится такой человек, ты его полюбишь,
и он полюбит тебя, и ты будешь счастлива с ним, как были всегда
счастливы друг с другом я и твой отец. И есть одно, о чем
всегда следует помнить...
— Да, мамочка?
Негромко, с нежностью в голосе миссис Морз сказала:
— Это дети.
— Я... я об этом думала,-- призналась Руфь, вспоминая,
как. случалось, досаждали ей эти нескромные мысли, и опять
залилась краской девичьего смущения оттого, что проходится
говорить об этом вслух.
— Именно из-за детей мистер Иден тебе совершенно не
подходит,-- решительно продолжала миссис Морз.-- Они не должны
унаследовать ничего нечистого, а ему, боюсь, как раз чистоты
недостает. Твой отец рассказывал мне, как живут матросы, и... и
ты сама понимаешь.
Руфь в знак согласия сжала руку матери; Ей казалось, будто
она и вправду поняла, хотя представлялось ей что-то смутное,
непостижимое, что-то ужасное, недоступное воображению.
— Ты ведь знаешь, я всегда обо всем тебе говорю,-- начала
она.-- Только иногда ты меня спрашивай, вот как в этот раз. Мне
хотелось с тобой поделиться, но я не знала, как это сказать. Я
знаю, это излишняя стыдливость, но ты мне помоги. Иногда
спрашивай меня, вот как в этот раз... помогай мне с тобой
делиться. Мамочка, ведь ты тоже женщина! — восторженно
воскликнула она, когда они встали, и, осознав странно
сладостное равенство с матерью, сжала ее руки, выпрямилась, в
сумерках посмотрела ей в лицо.-- Если бы не наш разговор, мне и
в голову бы это не пришло. Пока я не сознавала, что я женщина,
я и о тебе так не думала.
— Мы обе женщины,-- сказала мать, притянула Руфь к себе и
поцеловала.-- Мы обе женщины,-- повторила она, когда они, обняв
друг друга за талию, выходили из комнаты, радостно
взволнованные, что они теперь по-новому сроднились.
— Наша дочурка стала женщиной,-- часом позже с гордостью
сказала мужу миссис Морз.
Он долгим внимательным взглядом посмотрел на жену.
— Другими словами,-- сказал он,-- другими словами, она
влюбилась.
— Нет, но она любима,-- с улыбкой возразила жена.-- Опыт
удался. Наконец-то она пробудилась.
— Тогда надо от него отделаться,-- быстро, сухо, деловито
заявил Морз.
Но супруга покачала головой
— В этом нет необходимости. Руфь сказала, что он через
несколько дней уходит в плавание. А когда вернется, ее здесь не
будет. Мы отошлем ее к тетушке Кларе. И притом год на Востоке--
в другой обстановке, среди других людей, других представлений--
именно это ей и нужно.
Глава 20
Мартина опять одолело желание писать. Рассказы и стихи
сими собой возникали в голове, и он делал заметки на будущее,
когда выложит все это на бумагу. Но не писал. Устроил себе
короткие каникулы, решил посвятить их любви и отдыху, и в том и
в другом преуспевал. Скоро жизнь уже опять бурлила в нем, и
каждый раз при встрече с ним Руфь в первую минуту по-прежнему
ошеломляли его сила и могучее здоровье.
— Будь осторожна,-- снова предупредила ее мать.-- Боюсь,
ты слишком часто видишься с Мартином Иденом.
Но Руфь смеялась-- ей ничто не грозит. Она уверена в себе,
и ведь через считанные дни он уходит в плаванье. А потом, когда
возвратится, она будет уже гостить на другом краю континента.
Однако его сила и могучее здоровье завораживали ее. Ему тоже
сказали о ее предполагаемом отъезде, и он чувствовал, что надо
спешить. Но он понятия не имел, как ухаживать за такой
девушкой. Да еще мешал богатый опыт обращения с девушками и
женщинами нимало на нее не похожими. Они знали, что такое
любовь, и жизнь, и флирт, Руфь же ровно ничего об этом не
знала. Ее поразительное целомудрие страшило его, замораживало
готовые сорваться с языка пылкие слова. помимо его воли
убеждало, что он ее недостоин. Мешало и другое. Он никогда еще
не любил. В его насыщенном событиями прошлом женщины нравились
ему, иные увлекали, а вот настоящей любви он не знал. Стоило
небрежно, по-хозяйски свистнуть, и женщина уже тут как тут. То
были просто развлечения, эпизоды, часть игры, в которую играют
мужчины, но почти всегда далеко не самая важная для них часть.
А теперь он впервые оказался в роли просителя-- нежного,
робкого, неуверенного. Он не знал, как себя вести, не знал
языка любви, а кристальная чистота любимой пугала его.
Сталкиваясь с жизнью, в самых разных ее обличьях, кружась
в изменчивом ее водовороте, Мартин усвоил одно правило: когда
играешь в незнакомую игру, первый ход предоставь другому.
Правило это выручало его тысячи раз, да в придачу отточило его
наблюдательность. Он умел приглядываться к тому, что незнакомо,
и дождаться, когда обнаружится, в чем тут слабость, где
уязвимое место. Все равно как в кулачном бою пробными ударами
пытаться обнаружить слабину противника. И обнаружив ее,-- этому
его научил долгий опыт — использовать ее, использовать вовсю.
Так и теперь-- он ждал, приглядывался к Руфи, ему отчаянно
хотелось заговорить о своей любви, но он не смел. Боялся ее
испугать и не был уверен в себе. И даже не догадывался, что
ведет себя именно так, как надо. Любовь появилась на свете еще
прежде членораздельной речи, с первых же шагов научилась
выражать себя самыми верными способами и уже никогда не
забывала их. Как повелось исстари, без затей, Мартин и ухаживал
за Руфью. Поначалу он даже не подозревал, об этом. но потом
догадался. Прикосновенье руки к ее руке было куда красноречивее
любых слов, а его сила потрясала воображение Руфи и влекла
неотразимей всех напечатанных в книгах стихов и высказанной
сливами страсти бессчетных поколений влюбленных. На все, что он
мог бы выговорить. она отозвалась бы наполовину, а вот касанье
руки, самое мимолетное соприкосновенье взывало прямо к
инстинкту. Ее рассудок был молод, как она сама, а женские
инстинкты стары, как род человеческий" и еще того старше.
Молоды они были в той далекой древности, когда молода была
любовь, и оттого они мудрее условностей, убеждений и всего
прочего, что появилось позднее. Итак, рассудок ее оказался ни
при чем. Здесь он не требовался, и Руфь не отдавала себе
отчета, с какой силой Мартин порою взывал к той стороне ее
натуры, которая требовала любви. И при этом было ясно как день,
что он ее любит, и она радовалась доказательствам его любви--
сиянью глаз, излучающих нежность, дрожи рук, неизменному жарко
вспыхивающему под загаром румянцу. Она пошла даже дальше,--
робко поощряла его, но так деликатно. что он и не подозревал об
этом, да Руфь и сама едва ли подозревала, ведь это получалось
само собой. Она трепетала при виде этих доказательств своего
женского могущества и, как истинная дочь Евы, с наслаждением,
играючи, его мучила.
А Мартин, от недостатка опыта и от избытка страсти потеряв
дар речи, ухаживал за ней бесхитростно и неуклюже, пользуясь
все тем же языком прикосновений. Ей нравилось, когда он касался
ее руки, больше чем нравилось, как-то сладко волновало. Этого
Мартин не понимал, но ясно понимал, что он Руфи не противен. Не
сказать, чтобы руки их встречались часто, разве лишь когда они
здоровались и прощались; но когда готовили в дорогу велосипеды
и перевязывали ремнями книги стихов, собираясь за город, или
сидя рядом перелистывали страницы, рука одного нет-нет да и
касалась ненароком руки другого. И когда, склонясь над книжкой,
они упивались прекрасными страницами, волосы ее нет-нет да и
касались его щеки, а плечо-- плеча. Она улыбалась про себя,
едва ни с того ни с сего ей вдруг захочется взъерошить ему
волосы; ему же, когда они уставали от чтения, отчаянно хотелось
положить голову ей на колени и с закрытыми глазами помечтать о
будущем, о поре, когда они будут вместе. В прошлом, на
воскресных пикниках в Шелмонд-парке или в Шетзен-парке, он,
бывало, клал голову к девушке на колени и, вовсе о ней не
думая, безмятежно засыпал крепким сном, а девушка заслоняла его
лицо от солнца, и смотрела на него влюбленными глазами, и
дивилась, с какой царственной небрежностью он принимает ее
любовь. Прежде ему ничего не стоило положить голову на девичьи
колени, а вот когда рядом Руфь, об этом и помыслить невозможно.
Однако именно в этой сдержанности и таилась сила его обаяния.
Именно благодаря своей сдержанности он и не отпугивал Руфь. Она
же, утонченная и робкая, вовсе не догадывалась, какой опасный
оборот принимают их отношения. Едва заметно и не сознавая
этого, она тянулась к Мартину, день ото дня он становился ей
ближе, и он жаждал сделать следующий шаг, но не смел.
Но однажды он посмел — застав ее как-то среди дня в
затененной гостиной, с мучительной головной болью.
— Ничто не помогает,-- ответила она па его расспросы.-- И
я никогда не принимаю порошки от головной боли, доктор Холл мне
запретил.
— Пожалуй, я могу вас вылечить безо всяких лекарств,--
сказал Мартин.-- Я, конечно, не уверен, но можно попробовать.
Это всего лишь массаж. Я выучился этому фокусу у японца. Все
они великие мастера массажа. Потом учился еще раз, немного
по-другому, на Гавайях. Они называют свой массаж "ломи-ломи".
Он помогает почти во всех случаях, когда помогают лекарства, и
еще во многих, когда лекарства не помогают.
Едва ощутив на лбу и висках руки Мартина, Руфь глубоко
вздохнула.
— Как хорошо,-- сказала она. Спустя полчаса она опять
заговорила, спросила только:
— Вы не устали?
Спросила просто из вежливости — наперед знала, каков
будет ответ, И погрузилась в дремотное раздумье о том, как
успокоительна, как целебна его сила. Из кончиков его пальцев
струилась жизнь и, казалось, изгоняла боль-- наконец боль
утихла,. Руфь уснула, и Мартин тихонько выскользнул из комнаты.
В этот вечер она позвонила ему по телефону и
поблагодарила.
— Я проспала до самого ужина,-- сказала Руфь.-- Вы
совершенно исцелили меня, мистер Иден, просто не знаю, как вас
благодарить.
Он отвечал пылко, сбивчиво, ошалев от счастья, и, пока шел
этот телефонный разговор, в мыслях все время трепетало
воспоминание о Браунинге и хрупкой Элизабет Баррет. Что было
сделано однажды, можно сделать еще раз, и он, Мартин Иден,
способен это сделать и сделает — для Руфи Морз. Он вернулся к
себе в комнату, к "Социологии" Спенсера, что лежала раскрытая
на кровати. Но читать не мог. Любовь терзала его, подчинила
волю, и, наперекор прежнему решению, он оказался за столиком в
чернильных пятнах. В тот вечер Мартин сочинил сонет, и он стал
первым в любовном цикле из пятидесяти сонетов, который закончен
был за два месяца. Он писал и думал при этом о "Любовных
сонетах с португальского", писал в состоянии наилучшем для
истинного творчества, на огромном подъеме, в муках, в
сладостном безумии
любви.
Многие часы, когда он оставался один, без Руфи, Мартин
посвящал "Стихам о любви" и чтению дома или в публичных
библиотеках, лучше ознакомился там с последними журналами, с их
направлением и содержанием. Часы, которые он проводил подле
Руфи, будили то надежу, то сомнения и одинаково сводили с ума.
Спустя неделю после того как Мартин сиял у Руфи головную боль,
Норман затеял прогулку при луне по озеру Мерритт, Артур и Олни
его поддержали, Мартин единственный умел управляться с лодкой,
и пришлось ему взяться за это. Руфь села рядом с ним на корме,
а трое молодых людей расположились посредине и яростно,
многословно заспорили о делах студенческих.
Луна еще не взошла, Руфь смотрела на усыпанный звездами
небосвод, с Мартином она не обменялась ни словом, и вдруг ей
стало очень одиноко. Она взглянула на Мартина. Порыв ветра так
накренил лодку, что на палубу плеснула вода, а Мартин, одной
рукой держа румпель, другой управляя грот-штоком, чуть изменил
курс и в то же время зорко всматривался вперед, стараясь
увидеть северный берег. Он не замечал взгляда Руфи, и она
внимательно приглядывалась к нему, пытаясь понять и
представить, что за душевный вывих заставляет его, на редкость
способного молодого человека, растрачивать время впустую --
писать стихи и рассказы, посредственные и обреченные на
неуспех.
При слабом свете звезд блуждающий взгляд Руфи различал
гордую посадку головы на могучей шее, и, как прежде, захотелось
обхватить эту шею руками. Сила, прежде ненавистная, теперь
притягивала. Ощущение одиночества стало острей, накатила
усталость. Утомительно было сидеть в кренящейся лодке,
вспомнилось, как Мартин излечил ее, когда у нее разболелась
голова и какой на. нее снизошел божественный покой. Сейчас он
рядом, совсем рядом, и лодка будто клонит ее к нему. И вдруг
захотелось прислониться к Мартину, опереться, довериться, его
силе; едва зародившееся желание это, не успела Руфь его
осознать, завладело ею и заставило прислониться к Мартину. Или
это накренилась лодка? Бог весть. Руфь не знала этого, не
поняла. Знала только, что прислонилась к Мартину, и так хорошо
ей стало, так умиротворенно и покойно. Может, во всем виновата
лодка — качнула ее к Мартину. Но Руфь не пыталась выпрямиться.
Она прислонялась к его плечу,-- слегка, но все-таки
прислонялась, и не отодвинулась, когда он чуть изменил позу,
чтобы ей было удобней.
Это было безумство, но Руфь не желала себе признаться в
безумстве. Она уже не та, что прежде, теперь она — женщина, и
по-женски жаждет к кому-то прильнуть, и, лишь едва-едва
прислонись к плечу Мартина, жажду эту словно бы утолила. И уже
не чувствовала усталости. А Мартин молчал. Заговори он, чары
рассеялись бы. Но своей сдержанностью в любви он их длил. Он
был ошеломлен, голова кружилась. Он не понимал, что происходит.
Это же чудо-- уж не бредит ли он? Он подавил безумное желание
выпустить парус и румпель и сжать Руфь в объятиях. Чутье
подсказало: нет, это не годится, и он порадовался, что руки
заняты, благо есть парус и румпель, и отогнал искушенье. Но он
уже не так осторожно приводил судно к ветру, бессовестно
выплескивал ветер из паруса, лишь бы продлить путь к северному
берегу. На подходе к берегу придется маневрировать, и отрадная
близость нарушится. Искусно управляя парусом, он замедлил ход
лодки, но так, что спорщики ничего не заметили, и мысленно
простил все самые трудные в его жизни плавания, ведь они
подарили ему такую дивную ночь, научив властвовать над морем, и
лодкой, и ветром, и вот Руфь сидит подле него, и на плече он
ощущает милую ему тяжесть.
Всходила луна, и, едва ее свет коснулся паруса и жемчужным
сияньем озарил лодку, Руфь отстранилась от Мартина. И в тот же
миг почувствовала, что и он отстраняется. Бессознательно оба
постарались, чтобы те трое ничего не заметили. Без слов оба
ощутили всю сокровенность случившегося. И Руфь сидела поодаль
от него, щеки ее горели, теперь-то она осознала, что произошло.
Она виновата в чем-то таком, что хотела бы скрыть и от братьев,
и от Одни. Отчего же она так поступила? Никогда еще она не
делала ничего подобного, а ведь и прежде не раз лунными ночами
каталась на лодке с молодыми людьми. Никогда ей ничего такого
не хотелось. Ее охватил стыд, ошеломила загадочность
пробуждающегося в ней женского начала. Украдкой она глянула на
Мартина-- он был сейчас занят лодкой, менял курс-- и готова
была возненавидеть его, ведь это из-за него, она повела себя
так постыдно, так нескромно. Подумать только, из-за него!
Наверно, мама была права, они слишком часто видятся. Никогда
больше такого не случится, решила она, и видеться они впредь
будут реже. Несуразная мысль пришла ей в голову-- при первой же
встрече наедине объяснить, солгать, упомянуть мимоходом, будто
перед тем, как взошла луна, ей чуть не стало дурно. И сразу
вспомнилось, как они отстранились друг от друга, едва появилась
разоблачительница-луна, и Руфь поняла, он догадается, что она
лжет.
А потом дни понеслись стремглав, и Руфь уже не узнавала
себя в странной непонятной незнакомке, которая вытеснила ее
прежнюю, — это новое, донельзя своенравное существо не желало
разбираться в своих мыслях и чувствах, отказывалось заглянуть в
будущее, подумать о себе и о том, куда же ее несет течением.
Захватывающая тайна лихорадила ее, то пугала, то чаровала, и
неизменно приводила в недоумение. Лишь одно она знала твердо, и
это обеспечивало ей безопасность. Она не позволит, чтобы Мартин
заговорил о своей любви. Лишь бы, не допустить признания, и все
обойдется. Через считанные дни он уйдет в море. И даже если он
заговорит, все обойдется. Как может быть иначе, ведь она не
любит его. Разумеется, для него это будут мучительные полчаса,
и полчаса неловкости для нее — ведь впервые ей сделают
предложение. При этой мысли она трепетала от радости. Она
настоящая женщина-- есть мужчина, который вот-вот попросит ее
руки. То был немалый соблазн для ее женской сути. Самая основа
ее жизни, всего того, что делало Руфь Руфью, дрожала, как
струна. Мысль эта билась в мозгу, словно притянутый пламенем
мотылек. Дошло до того, что Руфь уже представляла, как Мартин
делает ей предложение, сама подыскивала для него слова и тут же
репетировала свой отказ, смягчала его добротой и призывала
Мартина перенести это как подобает истинному благородному
мужчине. И ему необходимо отказаться от курения. Непременно
надо его убедить. Но нет, нельзя допускать, чтобы он заговорил.
Его можно остановить, и это она обещала маме. Ее обдало жаром,
щеки горели, с сожалением рассталась она с картиной, которую
так живо вообразила. Первое предложение подождет более
подходящего времени более приемлемого поклонника.
Глава 21
Наступил дивный осенний день, он дышал теплом и истомой,
полон был чуткой тишины уходящего лета, день калифорнийского
бабьего лета, когда солнце подернуто дымкой и от легких
дуновений блуждающего ветерка даже не всколыхнется дремотный
воздух. Легчайшая лиловая мгла, не туман, но марево, сотканное
из цветных паутинок, пряталось в укромных уголках меж холмами.
И на холмах клубом дыма лежал Сан-Франциско. Разделяющий их
залив матово отсвечивал, словно расплавленный металл, на нем
замерли или неспешно дрейфовали с ленивым приливом парусники.
Далекая Тамальпайс, едва видная за серебристой дымкой, громадой
вздымалась у Золотых ворот, под склоняющимся к западу солнцем
пролив казался дорогой из тусклого золота. А дальше, смутный,
необъятный, раскинулся Тихий океан, и над ним, у горизонта,
беспорядочно громоздились облака и двигались к суше предвестьем
неистового дыхания зимы.
Лето доживало последние дни. Но оно медлило, выцветало и
меркло на холмах, все щедрее разливало багрянец по долинам,
ткало себе дымчатый саван из угасающего могущества и
насытившегося буйства и умирало в спокойном довольстве оттого,
что прожило жизнь и жизнь эта была хороша. Среди холмов, на
любимом своем пригорке Мартин и Руфь сидели рядом, склонясь над
книгой, и он читал вслух любовные сонеты женщины, которая
любила Браунинга, как любили мало кого из мужчин.
Но не читалось им сегодня. Слишком сильно было очарование
этой бренной красоты. Золотая летняя пора умирала как жила,
прекрасная, нераскаянная, сладострастная, а воздух был густо
настоян на памятных восторгах и довольстве. И настой этот
опьянял их обоих мечтами, истомой, размывал решимость и волю, и
за смутной дымкой, за багряными туманами уже не различить было
строгие лики нравственных устоев и здравого смысла.
Размягченного, растроганного Мартина опять и опять обдавало
жаром. Головы их были совсем рядом, и, стоило блуждающему
ветерку шевельнуть ее волосы и они касались лица Мартина.
страницы плыли у него перед глазами.
— По-моему, вы читаете и ни одно слово до вас не
доходит,-- сказала Руфь в какую-то минуту, когда он сбился и
перепутал строчки.
Мартин посмотрел на нее горящим взглядом, смутился было и
вдруг выпалил:
— По-моему, и до вас тоже не доходит. О чем был последний
сонет?
— Не знаю,-- честно, со смехом призналась она.-- Уже
забыла. Давайте не будем больше читать. День так хорош.
— Не скоро мы опять приедем сюда,-- печально произнес
Мартин. — Там, на горизонте, собирается шторм.
Книга выскользнула у него из рук на землю, и они забылись,
и молча, дремотно смотрели на дремлющий залив, смотрели — и не
видели. Руфь искоса глянула на шею Мартина. И не склонилась к
нему, нет. Ее повлекла какая-то сила ей неподвластная, сильнее
земного тяготения, неодолимая, как судьба. Лишь какой-нибудь
дюйм разделял их — и вот уже не разделяет. Плечо ее коснулось
его плеча легко, точно мотылек цветка, и так же легко он
ответил на ее прикосновенье. Она почувствовала, как плечо его
подалось к ней и весь он затрепетал. Сейчас бы ей отодвинуться.
Но ничто уже не зависело от нее. Она не владела своей волей --
в сладостном безумии, что охватило ее, о воле, о самообладании
уже не думалось.
Рука Мартина несмело потянулась, коснулась ее талии. В
мучительном восторге она ждала, прислушивалась к этому
медленному движению. Ждала, сама не зная чего — она тяжело
дышала, губы горели, пересохли, сердце неистово колотилось, ее
пронизывало лихорадочное предвкушенье. Рука Мартина поднялась
выше, он притянул Руфь к себе, притянул медленно, нежно. Она
уже не в силах была ждать. Устало вздохнула и вдруг неожиданно
для себя порывисто прижалась головой к груди Мартина. Он тотчас
наклонил голову, и Руфь потянулась губами к его губам.
Должно быть, это любовь, подумала она в единственный миг,
когда еще способна была подумать. Какой стыд, если это не
любовь. Да нет, конечно же, любовь. И она еще крепче прижалась
к нему, прильнула всем телом. И почти сразу чуть высвободилась
из его объятий, порывисто, ликующе обвила руками загорелую шею.
Острая сладкая боль пронзила ее, боль любви, утоленного
желания; глухо застонав, она разжала руки, и почти в обмороке
сникла в объятиях Мартина.
До сих пор ни слова не было сказано, и еще долго они не
говорили ни слова. Дважды Мартин наклонялся и целовал ее, и оба
раза она робко отвечала поцелуем и счастливо приникала к нему
всем телом. Она льнула к нему, не в силах оторваться, а он
бережно, легко поддерживал ее и невидящими глазами смотрел на
смутные очертания огромного города по ту сторону залива. В
кои-то веки никакие образы не теснились у него в мозгу. Только
пульсировали краски и огни, и отблески, жаркие, как этот день,
жаркие, как его любовь. Он наклонился к Руфи. Она нарушила
молчание.
— Когда вы полюбили меня?-- прошептала она.
— С самого начала, с первой минуты, как только вас
увидел. Влюбился до безумия, и чем дальше, тем отчаянней любил.
А сейчас люблю безумно, как никогда, Руфь, милая. Я просто
помешался, голова кругом идет от радости.
У нее вырвался долгий вздох.
— Как хорошо, что я женщина, Мартин... милый,-- вымолвила
она.
Мартин сжимал ее в объятиях опять и опять, потом спросил:
— А вы? Когда вы поняли?
— О, я понимала все время, почти с самого начала.
— Эх я, слепой крот! — воскликнул Мартин с ноткой досады
в голосе.-- У меня этого и в мыслях не было, пока я вот
сейчас... пока я не поцеловал тебя.
— Я не о том.-- Руфь чуть отодвинулась, посмотрела на
него.-- Я хотела сказать, я почти с самого начала знала, что ты
любишь меня.
— А ты? — требовательно спросил Мартин.
— Ко мне это пришло так внезапно.-- Руфь говорила очень
медленно, глаза излучали тепло, трепетное волнение и нежность,
легкий румянец проступил и остался на щеках.-- Я и не думала об
этом до той минуты, когда... когда ты обнял меня. И до той
минуты вовсе не думала, что могу выйти за тебя замуж, Мартин.
Как ты сумел меня околдовать?
— Сам не знаю,-- засмеялся Мартин,-- вот если только
любовью, я ведь так люблю, можно бы и каменное сердце
растопить, не то что живое женское сердце, а у тебя сердце
живой женщины.
— Я думала, любовь совсем не такая,-- как-то неожиданно
заявила Руфь.
— А какая?
— Я думала, все будет иначе.-- Руфь заглянула ему в
глаза, потом продолжала, потупясь:-- Понимаешь, я совсем ничего
не знала о любви.
Мартин хотел было опять притянуть ее к себе, но побоялся,
не слишком ли он жадничает, и лишь чуть напряглась рука. Но тут
же он почувствовал, как Руфь подалась навстречу, и вот она уже
опять в его объятиях и опять слились их губы.
— Что скажут мои родные? — вдруг в тревоге спросила Руфь
в одну из тех минут, когда Мартин отпускал ее.
— Не знаю. Стоит захотеть, и мы в любую минуту это
узнаем.
— А если мама против? Я просто боюсь ей говорить.
— Давай я скажу,-- храбро вызвался Мартин.-- По-моему,
твоей матери я не по вкусу, но я уж сумею завоевать ее
симпатию. Тот, кто сумел завоевать тебя, завоюет кого угодно. А
если нам это не удастся...
— Да?
— Что ж, у тебя буду я, а у меня-- ты. Но я думаю, миссис
Морз согласится на наш брак, отказ нам не грозит. Она слишком
тебя любит.
— Я не хотела бы разбить ей сердце, — задумчиво сказала
Руфь.
Он готов был заверить ее, что материнское сердце разбить
не так-то легко, но сказал другое:
— А любовь превыше всего.
— Знаешь, Мартин, иногда ты меня пугаешь. Вот и сейчас я
думаю, какой ты теперь, какой был прежде, и мне страшно. Ты
должен быть со мной очень, очень добрым. В конце концов, не
забудь, я еще девчонка. Я никогда еще не любила.
— Я тоже. Оба мы — дети. И нам выпало редкое счастье, мы
оба полюбили впервые — и не кого-нибудь, а друг друга.
— Но этого не может быть! — горячо воскликнула Руфь и
порывисто высвободилась из объятии Мартина. — С тобой этого не
может быть. Ты был матросом, а говорят, матросы... матросы...
Она осеклась, не договорила.
— Непременно заводят в каждом порту по жене? — подсказал
Мартин.-- Ты это хотела сказать?
— Да,-- еле слышно ответила Руфь.
— Так ведь это не любовь,-- убежденно сказал Мартин.-- Я
бывал во многих портах, а пока в первый раз не увидел тебя,
понятия не имел о любви. Ты знаешь, когда я в тот вечер
простился и ушел, маня чуть не арестовали.
— Арестовали?
— Да. Полицейский принял меня за пьяного. А я и вправду
был пьян... от любви к тебе.
— Но ты сказал, что мы с тобой дети, а я сказала, с тобой
этого не может быть, а потом мы отвлеклись.
— Я сказал, что до тебя никогда никого не любил,--
ответил Мартин,-- Ты моя первая любовь, самая первая.
— Но ведь ты был матросом,-- возразила Руфь.
— А это вовсе не мешает мне полюбить тебя первую.
— Но у тебя были женщины... другие женщины...
И к величайшему изумлению Мартина Идена, она разразилась
слезами, и потребовалось немало поцелуев и ласки, чтобы утихла
эта буря. И все время в памяти Мартина вертелось киплинговское
"И знатная леди, и Джуди О'Грэди по сути схожи они".
Так оно и есть, решил он теперь, хотя романы, которые он
прочел, и уверили его было в другом. По романам он представлял
себе, что в хорошем обществе девушка удостаивает мужчину
вниманием только после того, как он, по всем правилам, попросит
ее руки. В его-то прежнем окружении никого особенно не смущало,
если юноши и девушки добивались близости, покоряли друг друга
поцелуями и ласками, но чтобы так же себя вели особы в хорошем
обществе, этого он вообразить не мог. И однако романы
ошибались. Вот оно, доказательство. Те же прикосновенья и
ласки, без слов, что действуют на девушек из рабочего класса,
действуют и на девушек из верхов. Все они из плоти и крови, все
по сути схожи; вспомнись ему прочитанный Спенсер, он бы и
раньше сообразил. Он держал Руфь в объятиях, успокаивал ее, а
сам радовался, что и знатная леди, и Джуди О'Грэди, в сущности,
так схожи. Эта простая истина приближала к нему Руфь, делала ее
досягаемой. Ее милое тело из той же плоти, что и у всех, и у
него самого. Нет преграды их браку. Лишь принадлежность к
разным классам разделяет их, а это различие чисто внешнее. Его
можно и преодолеть. Мартин как-то читал о рабе, который
возвысился и стал императором Рима. А раз так, может и он
возвыситься до Руфи. При всей ее чистоте и святости,
образованности и неземной красоте души, она по самой природе
своей просто женщина, такая же, как Лиззи Конноли и все прочие
лиззи конноли. Все, чего можно ждать от них, можно ждать и от
нее. Она способна любить и ненавидеть, пожалуй, даже закатить
истерику; и, конечно же, способна ревновать, как ревнует
сейчас, все тише всхлипывая напоследок в его объятиях.
— И потом, я старше тебя,-- вдруг сказала она, открыв
глаза и глядя на него снизу вверх,-- на три года.
— Ну нет, ты еще ребенок, по пережитому опыту я старше
тебя на сорок лет,-- возразил он.
А на самом деле, если говорить о любви, оба они были дети,
и как дети наивно и неумело проявляли свою любовь, и это
несмотря на ее университетский диплом и звание бакалавра и
несмотря на его знакомство с философией и суровый жизненный
опыт.
-Лучезарный день угасал понемногу, а они сидели и
разговаривали, как свойственно влюбленным, дивясь чуду любви и
капризу судьбы, что их свела, твердо убежденные, что любят так,
как до них никто никогда не любил. Упорно, опять и опять
возвращались они к своим первым впечатлениям друг о друге и
тщетно пытались разобраться, что же они чувствуют друг к другу
и насколько глубоко это чувство.
Вечернее солнце опускалось в громоздящиеся на западе
облака, и небо на горизонте порозовело, и даже в зените сияло
тем же теплым светом. Все вокруг затопил, окутал розовый свет,
и Руфь запела "Прощай, чудесный день". Пела тихонько, прильнув
к его плечу, рука в его руке, сердца отданы друг другу.
Глава 22
Когда Руфь вернулась домой, миссис Морз тотчас все поняла
по ее лицу, тут не требовалось и материнское чутье. Щеки еще
горели, яснее слов рассказывая нехитрую повесть, а всего
красноречивей были глаза-- огромные, сияющие, они со всей
несомненностью отражали внутреннее ликование.
— Что случилось? — спросила миссис Морз, дождавшись,
когда Руфь легла в постель.
— Ты знаешь? — дрожащими губами спросила Руфь.
Вместо ответа мать обняла ее, ласково погладила по голове.
— Он ничего не сказал,-- выпалила Руфь.-- Я не хотела,
чтобы так случилось, и я ни за что не позволила бы ему
сказать... только он и не сказал.
— Но раз не сказал, значит, и случиться ничего не могло,
правда?
— А все равно случилось.
— Бог с тобой, детка, что за вздор? — в недоумении
спросила миссис Морз.-- Право, я не понимаю, о чем ты. Что же
все-таки случилось?
Руфь удивленно посмотрела на мать.
— Я думала, ты поняла. Ну вот, мы с Мартином обручились.
Миссис Морз недоверчиво, досадливо засмеялась.
— Нет, он ничего не сказал,-- объяснила Руфь.-- Он просто
любит меня, вот и все. Я удивилась не меньше тебя. Он ни слова
не сказал. Просто обнял меня. И... и я потеряла голову. И он
целовал меня, и я его целовала. Я не могла удержаться. Просто
не могла иначе. И тогда я поняла, что люблю его.
Она замолчала, с надеждой ждала благословляющего поцелуя
матери, но миссис Морз холодно молчала.
. — Это ужасно, я знаю,-- упавшим голосом вновь
заговорила Руфь.-- Даже не знаю, простишь ли ты меня
когда-нибудь. Но я ничего не могла поделать. До той минуты я и
вообразить не могла, что его люблю. И ты, пожалуйста, сама
скажи папе.
— Может быть, не стоит говорить папе? Лучше я повидаюсь с
Мартином Иденом, побеседую с ним и все ему объясню. Он поймет и
освободит тебя от твоего обещания.
Руфь будто пружиной подбросило.
— Нет! нет! — воскликнула она.-- Я совсем не хочу
освобождаться. Я люблю его, любовь-- это чудесно. Я выйду за
него... конечно, если вы мне позволите.
— У нас с отцом другие планы, Руфь, детка. Нет, нет, мы
никого для тебя не выбрали, ничего похожего. Мы только хотим,
чтобы твоим мужем стал человек нашего круга, хороший,
достойный, истинный джентльмен, которого ты сама выберешь,
когда полюбишь его.
— Но я уже люблю Мартина,-- печально возразила Руфь.
— Мы бы никак не стали влиять на твой выбор, но ты наша
дочь и с подобным замужеством мы примириться не можем. В тебе
столько утонченности, нежности, а этот человек даст тебе лишь
вульгарность и неотесанность. Он тебе во всех отношениях не
пара. Он не сможет содержать тебя. Мы не так глупы, чтобы
мечтать о миллионах, но достаток дело другое, и наша дочь
должна выйти замуж за человека, который обеспечит ей хотя бы
достаток, а не за искателя приключений без гроша в кармане, за
матроса, ковбоя, контрабандиста, бог весть кем он только не
был, да еще ко всему у него ветер в голове и ни малейшего
чувства ответственности.
Руфь молчала. Мысленно она соглашалась с каждым словом
матери.
— Он попусту тратит время на свою писанину, старается
достичь того, чего достигали лишь немногие люди, и притом с
высшим образованием. Тот, кто задумал жениться, должен к
женитьбе готовиться. А он? Я уже говорила, и я знаю. ты со мной
согласна, он лишен чувства ответственности. А как могло быть
иначе? Все матросы такие. Он не научился ни бережливости, ни
умеренности. Сколько лет швырял деньгами, это вошло в привычку.
Он, разумеется, не виноват, но такова уж его натура. А ты
подумала,-- сколь-
ко лет он вел беспутную жизнь? Это ведь неизбежно! Ты
подумала об этом, дочь моя? Ты ведь понимаешь, что значит выйти
замуж.
Руфь содрогнулась, прижалась к матери.
— Я думала.-- Руфь надолго умолкла. Для ее мысли не сразу
нашлись подходящие слова.-- Это ужасно. Думать об этом
неприятно. Я сказала тебе, это страшное несчастье, что я его
полюбила, но я ничего не могу с собой поделать. Ты могла не
полюбить папу? Бот и я так. Что-то есть во мне, в нем... я до
сегодняшнего дня и не подозревала... но что-то есть, и от этого
я не могу не любить его. Я не собиралась влюбляться в него, но
вот видишь, люблю,-- докончила Руфь с каким-то робким
торжеством.
Они говорили еще долго, и почти ни к чему не пришли, и под
конец согласились на том, что подождут некое неопределенное
время, ничего не предпринимая.
На том же согласились позднее в тот вечер и миссис Морз с
мужем, когда она призналась ему, какой неудачей обернулись ее
планы.
— Едва ли могло быть по-другому,-- рассудил мистер
Морз.-- Этот матрос — единственный молодой человек, с которым
она постоянно виделась. Должна же была она рано или поздно
проснуться, вот и проснулась, а тут как раз этот матрос,
единственный молодой человек поблизости, и конечно же, она тут
же в него влюбилась или вообразила, что влюбилась, разницы
никакой.
Миссис Морз предпочла не воевать с дочерью, а действовать
медленно, исподволь. Времени предостаточно, у Мартина не то
положение, чтобы он сейчас мог жениться.
— Пусть видится с ним сколько ей угодно,-- посоветовал
мистер Морз.-- Держу пари, чем лучше она его узнает, тем скорее
разлюбит. И дай ей побольше возможностей для сравнения. Пускай
в доме чаще бывает молодежь. Приглашай девушек и молодых людей
— пускай у нас бывают самые разные молодые люди, толковые, кто
чего-то уже достиг или на пути к этому, люди ее круга,
джентльмены. Будет ей наглядная мера для сравнения. Станет ясно
и понятно, что он такое. И в конце-то концов, он еще мальчишка,
ему всего двадцать один, Руфь тоже еще ребенок. У обоих это
ребяческое увлечение, они его перерастут.
На том и порешили. В семействе признали, что Мартин и Руфь
помолвлены, но никому о помолвке не сообщили. Надеялись, что в
конечном счете это не понадобится. Подразумевалось также, что
помолвка будет долгой. Мартина не просили ни устроиться на
службу, ни перестать писать. Они не собирались подталкивать его
на перемены к лучшему. А все поведение Мартина было на руку его
противникам, ибо меньше всего он думал устраиваться на службу.
— Не знаю, одобришь ли ты мой поступок! — сказал он Руфи
несколько дней спустя.-- Я решил, что жить и столоваться у
сестры слишком дорого, теперь буду жить отдельно. Я снял
маленькую комнатку в Северном Окленде, знаешь, там живет тихий
народ, кто ушел на покой, и все такое, и я купил керосинку, сам
буду на ней готовить.
Руфь безмерно обрадовалась. С особенным удовольствием
услышала о керосинке.
— Мистер Батлер тоже так начинал,-- сказала она.
Упоминание о сем достойном джентльмене несколько
покоробило Мартина, и он продолжал:
— Я наклеил марки на все свои рукописи и опять разослал
их в, редакции. Сегодня переселяюсь, а завтра начинаю работать.
— Подыскал место!-- воскликнула она, и примостилась к
нему, и сжала ему руку, и заулыбалась, всем существом выдавая
радостное удивление.-- И ничего мне не говорил! Что за место?
Мартин покачал головой.
— Я не о той работе, я опять буду писать.-- Лицо у Руфи
вытянулось, и он поспешно продолжал:-- Пойми меня правильно.
Теперь я уже не строю никаких воздушных замков. Это трезвый,
прозаический, деловой шаг. Это лучше, чем опять идти в море, и
денег я заработаю больше, чем можно заработать на любом месте в
Окленде, не имея специальности.
Понимаешь, за каникулы, которые я себе устроил, мне многое
стало ясно. Я не надрывался до бесчувствия на тяжелой работе и
не писал-- во всяком случае, для печати. Была только любовь к
тебе, да еще я много думал. И кое-что прочел, но это тоже
значило думать, читал я главным образом журналы. Я размышлял о
себе, о мире, о своем месте в мире, о своих возможностях, о
том, сумею ли завоевать положение, достойное тебя. А кроме
того, я читал "Философию стиля" Спенсера и понял многое, что
прямо касается меня — вернее, моих сочинений и, в сущности,
почти всех сочинений, которые каждый месяц появляются в
журналах.
А все вместе-- мои мысли, и чтение, и любовь-- привело вот
к чему: я намерен заделаться литературным поденщиком. Я оставлю
пока что шедевры и займусь шутками, злободневными газетными
заметками, сенсационными сообщениями, стихотворными
фельетонами, юмористическими стишками-- всей этой чепухой, на
которую, видно, самый большой спрос. Кроме того, существуют
специальные агентства, они снабжают газеты материалами и
рассказами и всякой мелочью для воскресных приложений. Я могу
наловчиться и поставлять им то, что им требуется, и
зарабатывать на этом не меньше хорошего жалованья. Иные
литераторы, такие, знаешь, свободные художники получают
четыреста долларов в месяц, если не пятьсот. Я вовсе не жажду
уподобиться этой братии, но я буду зарабатывать вполне
достаточно и у меня будет еще вдоволь времени для себя, а ни на
какой службе это было бы невозможно. Конечно, у меня будет
время для занятий и для настоящей работы. В промежутках между
ремесленными поделками я буду пробовать себя в серьезной
литературе, буду заниматься ,и готовиться к серьезному
литературному труду. Мне и самому удивительно, какой я уже
прошел путь! Поначалу, когда я пробовал писать, мне писать было
не о чем, разве что о каких-то пустячных случаях из моей жизни,
и я не умел их толком понять и оценить. Ведь мыслей у меня не
было... В самом деле не было. Слов для мыслей и то не было.
Пережил я немало, но все это оставалось множеством лишенных
смысла картинок. А потом я стал набираться знаний и новых для
меня слов, и пережитое оказалось уже не просто множеством
картин. Все по-прежнему было ярко и зримо, но я еще и научился
понимать то, что вижу. Вот тогда я и начал писать
по-настоящему, "Приключение", "Радость", "Выпивка", "Вино
жизни", "Толчея", любовный цикл и "Голоса моря"-- это
настоящее. Я напишу и еще такое и лучше, но писать буду в
свободное время. Теперь я больше, не витаю в облаках. Сперва
поденщина и заработок, а уж потом шедевры. Я написал вчера
вечером полдюжины шуточек для юмористических еженедельников,
просто чтобы показать тебе, а когда собрался спать, мне вдруг
вздумалось на пробу написать триолет, тоже шуточный, и за час я
их сочинил четыре. Оплачивают их, должно быть, по доллару за
штуку. Четыре доллара за то, что пришло в голову перед сном.
Этому, конечно, грош цена, работенка скучная и дрянная, но
не скучней и не дрянней, чем корпеть над бухгалтерскими книгами
за шестьдесят долларов в месяц-- до самой смерти складывать
колонки бессмысленных цифр. И потом, эта писанина все же как-то
связана с литературой и оставляет мне время писать настоящее.
— Но что пользы писать настоящее, эти твои шедевры? --
требовательно спросила Руфь.-- Ты ведь не можешь их продать.
— Ну нет, могу,-- начал Мартин, но Руфь его перебила:
— Вот ты назвал все эти вещи, ты считаешь их хорошими, но
ведь ни одну не напечатали. Нельзя нам пожениться и жить на
шедевры, которые не продаются.
— Тогда мы поженимся и станем жить на триолеты, они-то
будут продаваться,-- храбро заверил он, обнял любимую и
притянул к себе, однако Руфь осталась холодна.
— Вот послушай,-- с напускной веселостью продолжал
Мартин.-- Не искусство, зато доллар.
Отлучился я кстати,
А ко мне между тем
Заявился приятель,
Думал денег занять он --
И напрасно совсем:
Он явился некстати
И отбыл ни с чем.1
Веселенький ритм этих стишков никак не вязался с унынием,
которое проступило на лице Мартина, когда он кончил. Вызвать
улыбку у Руфи ему не удалось. Она смотрела на него серьезно, с
тревогой.
1 Перевод стихов здесь и далее Н. Галь.
— Может быть, это и доллар,-- сказала она,-- но это
доллар шута, плата клоуну в цирке. Неужели ты не понимаешь,
Мартин, для тебя это унизительно. Я хочу, чтобы человек,
которого я люблю и уважаю, занимался чем-то более достойным и
утонченным, чем сочинение шуточек и жалких виршей.
— Ты хочешь, чтобы он походил... допустим, на мистера
Батлера? — подсказал Мартин.
— Я знаю, что ты не любишь мистера Батлера...
— Мистер Батлер человек как человек,-- прервал Мартин.--
Мне только не нравится, что у него несварение желудка. Но хоть
убей, не вижу разницы, сочинять ли шуточки и забавные стишки,
или печатать на машинке, писать под диктовку и вести конторские
книги. Все это средства, не цель. По-твоему, я должен начать со
счетовода, чтобы потом стать преуспевающим адвокатом или
коммерсантом. Я же хочу начать с литературной поденщины, а
затем стать настоящим писателем.
— Разница есть,-- настаивала Руфь.
— Какая же?
— Так ведь твои хорошие работы, те, которые ты сам
считаешь хорошими, ты не можешь продать. Ты пытался, сам
знаешь, но редакторы их не покупают.
— Руфь, милая, дай мне время,-- взмолился он.--
Ремесленная работа-- это же ненадолго, я не отношусь к ней
серьезно. Дай мне два года. За это время я добьюсь успеха, и
редакторы будут рады купить мои настоящие работы. Я знаю, что
говорю, я верю в себя. Я знаю, на что способен, знаю теперь и
что такое литература, знаю, какую труху поставляют изо дня в
день бездарные щелкоперы,-- и знаю, что через два года выйду на
прямую дорогу к успеху. А дельцом мне не стать, коммерсант из
меня никакой. Не по душе мне это. По-моему, все это-- скучное,
тупое, мелочное торгашество, путаница и обман. Да что говорить,
не гожусь я для этого. Дальше конторщика я не продвинусь, а
конторщик получает гроши, какое тогда у нас с тобой может быть
счастье? Я хочу, чтобы у тебя было все самое лучшее на свете, и
откажусь от этого только во имя чего-то, что будет еще лучше. И
я непременно добьюсь этого, добьюсь всего самого лучшего. Рядом
с доходом преуспевающего писателя деньги мистера Батлера --
просто мелочь. Нашумевшая книга приносит от пятидесяти до ста
тысяч долларов,-- иногда больше, иногда меньше, но, как
правило, примерно столько.
Руфь молчала, она была явно разочарована.
— Ну как? — спросил Мартин.
— Я надеялась и рассчитывала на другое. Я думала и
продолжаю думать, что тебе лучше всего изучить стенографию-- на
машинке ты печатать умеешь-- и пойти служить в контору к папе.
Ты очень способный, и я уверена, из тебя выйдет превосходный
адвокат.
Глава 23
Оттого что Руфь не верила в него как в писателя, она
ничего не утратила в его глазах. За эти каникулы-- короткую
передышку, которую он себе позволил, Мартин немало часов
разбирался в своих мыслях и чувствах и потому многое узнал о
себе. Он понял, что красота ему милее славы, а славы он ищет
главным образом из-за Руфи. Именно ради нее жаждет он славы. Он
хочет стать знаменитостью, "преуспеть", как он это назвал,--
чтобы любимая могла им гордиться, сочла его достойным себя.
Сам же он страстно любил красоту, и радость, которую
получал...
