Джек Лондон. Мартин Иден
страница №6
...ороте сшибались друг с другом. Время шло, и двевраждебные оравы притихли. Никогда еще не видели они такого
накала ярости и ужаснулись. Эти двое оказались еще более
жестокими, чем они сами. Безоглядность первых минут, пыл силы и
молодости сменились осторожной расчетливостью. Ни тому, ни
другому не удавалось взять верх. "Верная ничья"-- донеслось до
Мартина. Потом он сделал ложный выпад вправо, влево, получил
ответный яростный удар и почувствовал — рассечена скула.
Голыми руками такого не сделаешь. Рана была страшная, среди
зрителей поднялся ропот изумления. Мартин залился кровью. Но не
выдал подозрения. Он повел себя невероятно осторожно,--он
хорошо знал, на какое коварство и гнусную низость способны его
собратья. Он помедлил, присматриваясь, потом будто в бешенстве
кинулся, но на полдороге остановился — увидел наконец, как
блеснул металл.
--Подыми руку — заорал он.-- Свинчаткой меня вдарил.
Обе своры, злобно рыча, рванулись вперед. Еще миг, и
начнется общая потасовка, и он не сможет отомстить. Он
осатанел.
— Все прочь! — хрипло завопил он.-- Поняли? Эй вы,
поняли?
И все шарахнулись назад. Сами звери, в нем они увидели
сверхзверя и, укрощенные, подчинились.
— Никто не суйся, уж я с ним сочтусь! Гони свинчатку!
Чурбан, отрезвев и малость струхнув, отдал гнусное оружие.
— Это ты ему передал, ты, Рыжий, за спинами
пролез,--продолжал Мартин и швырнул свинчатку в воду.-- Я видал
— рядом отираешься, еще подумал, какого черта. Опять чего
затеешь, забью насмерть. Понял?
И опять они дрались, в полнейшем изнеможении, в
изнеможении безмерном, невообразимом, и наконец толпа зверей,
насытясь видом крови, в страхе от происходящего, забыла о
распрях и стала упрашивать их разойтись. Видно было, Чурбан
вот-вот рухнет и испустит дух или испустит дух стоя;
изуродованный кулаками Мартина и уже на себя непохожий, он
дрогнул, заколебался; но Мартин ринулся на него и осатанело
бил, бил опять и опять.
Казалось, прошла вечность. Чурбан слабел на глазах, а
удары с обеих сторон все сыпались, и тут раздался хруст и
правая рука Мартина бессильно повисла. Перелом. Все слышали
хруст и поняли, что он означает; понял, и Чурбан, как тигр
кинулся на искалеченного врага и обрушил на него град ударов.
Команда Мартина рванулась вперед, готовая вступиться.
Оглушенный беспрерывно сыплющимися на него ударами, Мартин
невольно всхлипывал и стонал в безмерном отчаянии, в муке, но
остановил защитников бешеной неистовой бранью.
Он бил одной левой, и, пока бил, упряма, почт в
полубеспамятстве, до него донесся словно издалека приглушенный
опасливый ропот обеих команд и чей-то дрожащий голос:
--Это ж, ребята, не драка. Убийство, надо их растащить.
Но растаскивать не стали, и Мартин был рад и устало,
безостановочно бил левой, лупил кровавое месиво, что маячило
напротив,-- не лицо, нет, что-то мерзкое, страшное, качалось
перед его затуманенными глазами и невнятно бормотало,
безымянное, невыразимо гнусное, и упорно не исчезало. И он
лупил, лупил, все медленнее и медленнее, и последние остатки
жизненной силы вытекали из него, и проходили века, вечность,
огромные промежутки времени, и наконец он будто сквозь туман
заметил, как это безымянное оседает, медленно оседает на грубый
дощатый настил моста. И вот Мартин стоит над ним и, качаясь на
подламывающихся дрожащих ногах и в поисках опоры цепляясь за
воздух, говорит чужим, неузнаваемым голосом:
— Ну что, хватит с тебя? Слышь, хватит с тебя? Он
повторял все одно и то же, опять и опять-- требовательно,
умоляюще, угрожающе, а потом почувствовал: ребята из его
команды держат его, похлопывают по спине; пытаются натянуть на
него куртку. И тогда на него нахлынула тьма, и он канул в
небытие.
Жестяной будильник на столе неутомимо тикал, подсчитывая
секунды, но Мартин Иден по-прежнему сидел, уронив голову на
руки, и не слышал счета секунд. Ничего уже он не слышал. Ни о
чем не думал. С такой полнотой пережил он тогдашнее сызнова,
что, как и тогда, на мосту Восьмой улицы, потерял сознанье.
Долгую минуту, длились тьма и беспамятство. Потом, будто
восстав из мертвых, он вскочил, глаза загорелись, по лицу
катился пот.
— Я одолел тебя, Чурбан!--закричал он.--Одиннадцать лет
понадобилось, но я тебя одолел!
Колени дрожали, такая накатила на него слабость, он,
спотыкаясь, шагнул к кровати, опустился на край. Он был еще в
тисках прошлого. Недоумевающе, тревожно огляделся по сторонам,
пытаясь понять, где он, и наконец ему попалась на глаза кипа
рукописей в углу. И колеса памяти закрутились, перенесли
его на четыре года вперед, и он вновь осознал настоящее,
книги, которые вошли в его жизнь, мир, открывшийся ему с их
страниц, свои мечты и честолюбивые замыслы, свою любовь к
бледному, воздушному созданию, девушке нежной и укрытой от
жизненных волнений, которая умерла бы от ужаса, окажись она
хоть на миг, свидетельницей того, что он сейчас пережил,-- той
мерзости жизни, из которой он выбрался.
Он встал, поглядел на себя в зеркало.
— Итак, ты поднимаешься из грязи, Мартин Иден,--
торжественно произнес он.-- Протираешь глаза, чтобы увидеть
сияние, и устремляешься к звездам, подобно всему живому до
тебя, и даешь умереть в тебе обезьяне и тигру, и готов
отвоевать бесценнейшее наследие, какие бы могущественные силы
им ни владели.
Он пристальней всмотрелся в свое отражение и рассмеялся.
— Малость истерики и мелодрамы, а? — осведомился он.--Ну
да ничего. Ты одолел Чурбана, одолеешь и редакторов, хоть бы
пришлось потратить дважды по одиннадцать лет. Не можешь ты
остановиться на полпути. Надо идти дальше. Сражаться до конца,
и никаких гвоздей.
Глава 16
Будильник зазвонил, вырвав Мартина из сна, да так резко,
что, если бы не его великолепный организм, у него бы тотчас
разболелась голова. Он спал крепко, но проснулся мгновенно
будто кошка, и проснулся полный нетерпенья, радуясь, что пять
часов беспамятства позади. Он терпеть не мог сонное забытье.
Слишком много всего надо сделать, слишком насыщена жизнь. Жаль
каждого украденного сном мгновения, и не успел еще оттрещать
будильник, а он уже сунул голову в таз, и от ледяной воды
пробрала дрожь наслаждения.
Но не пошел сегодня день по заведенному порядку. Не ждал
его незаконченный рассказ, не было и нового замысла, которому
не терпелось бы воплотиться в слова. Накануне Мартин занимался
допоздна, и сейчас близился час завтрака. Он взялся было за
главу из Фиска, но не мог сосредоточиться и закрыл книгу.
Сегодня начинается новое сражение-- на какое-то время он
перестанет писать. В нем поднялась печаль сродни той, с какою
покидаешь отчий дом и семью. Он посмотрел на сложенные в углу
рукописи. Вот оно. Он уходит от них, от своих злосчастных,
опозоренных, всеми отвергнутых детей. Он нагнулся, стал их
листать, перечитывать отдельные куски. Самое любимое --
"Выпивка" — удостоилось чтения вслух, и "Приключение" тоже.
Рассказ "Радость", последнее его детище, законченный накануне и
брошенный в угол из-за отсутствия марок, особенно нравился ему.
— Не понимаю,-- бормотал он.-- Или, может, не понимают
редакторы. Чем это плохо? Каждый месяц печатают много хуже.
Все, что они печатают, хуже... ну, почти все.
После завтрака он вложил пишущую машинку в футляр и повез
в Окленд.
— Я задолжал за месяц,-- сказал он служащему в конторе
проката.-- Но вы передайте управляющему, я сейчас еду работать,
примерно через месяц вернусь и рассчитаюсь.
Он переправился на пароме в Сан-Франциско и зашагал к бюро
по найму.
— Нужна работа, годится любая,-- сказал он агенту, но его
прервал на полуслове только что вошедший парень, одетый с
дешевым шиком,-- так одеваются рабочие, которых тянет к
красивой жизни. Агент безнадежно покачал головой.
— Ничего не подвернулось, а? — сказал парень.-- А мне
нынче хоть кого, а надо позарез.
Он обернулся, пристально посмотрел на Мартина, Мартин
ответил таким же пристальным взглядом, увидел опухшее, словно
бы слинявшее лицо, красивое и безвольное, и понял, парень кутил
ночь напролет.
.-- Работу ищешь?-- осведомился тот.-- А что умеешь?
— Черную работу, моряцкую, на машинке печатаю, только
стенографию не знаю, верхом ездить могу, никакой работой не
погнушаюсь, возьмусь за любую,-- был ответ. Парень кивнул.
--Подходяще. Я-- Доусон, Джо Доусон, мне нужен человек в
прачечную.
— Не знаю, потяну ли.-- Перед Мартином мелькнула забавная
картинка: он гладит воздушные дамские вещички. Но парень
отчего-то ему приглянулся, и он прибавил: — Хотя простую
стирку могу. Уж этому-то я в плаванье научился.
С минуту Джо Доусон раздумывал.
— Слышь, давай попробуем столковаться. Сказать, об чем
речь?
Мартин кивнул.
— Так вот, прачечная маленькая, за городом, при
гостинице, значит, в Горячих ключах. Работают двое, главный и
помощник. Главный-- я. Ты работаешь не на меня, а только под
моим началом. Ну как, подучиться согласен?
Мартин ответил не сразу. Предложенье соблазнительное.
Всего несколько месяцев в прачечной, и опять будет время
учиться. Он умеет и работать и учиться в полную силу.
— Жратва что надо и отдельная комната,-- сказал Джо.
Это решило дело. Отдельная комната, где можно будет без
помехи жечь лампу.
— Но работа адова,-- прибавил тот. Мартин
многозначительно погладил выпиравшие на руках бицепсы.
— Не на легкой работе нажиты.
— Тогда давай столкуемся.-- Джо потрогал голову.-- Ух,
башка трещит, прямо глаза не смотрят. Вчера вечером напился...
все спустил... все как есть. Значит, мы так с тобой будем.
Платят двоим сотню, да еще жилье и стол. Мне шло шестьдесят,
помощнику сорок. Но прежний знал дело. Ты новичок. Покуда тебя
обучу, спервоначалу еще и твоей работы хлебну. Считай, сейчас
положу тебе тридцать, а потом дойдет и до сорока. Без обмана.
Как выучишься управляться сам, сразу получишь сорок.
— Идет,-- объявил Мартин, протянул руку, и они отменялись
рукопожатием.-- Вперед сколько-нибудь не дашь-- на проезд и еще
всякое?
— Пропился вчистую,-- горестно ответил Джо и опять
потрогал гудящую голову.-- Только и есть обратный билет.
— И я на мели... за квартиру отдам последнее.
— Улизни,-- присоветовал Джо.
— Не могу. Сестре задолжал.
Джо озадаченно присвистнул, и так прикинул и эдак, но
ничего не придумал.
— Опрокинем по стаканчику, на это хватит,-- уныло сказал
он.-- Пошли, может, чего и сообразим. Мартин отказался.
— Непьющий?
На этот раз Мартин кивнул, и Джо пожаловался:
— Мне бы так! Да не получается,-- сказал он, будто
оправдываясь.-- Всю неделю работаешь как проклятый, ясно, потом
напиваешься. А не напьюсь, так глотку себе перережу, не то всю
лавочку спалю. А ты непьющий, это хорошо. Так и держи.
Мартин понимал, какая пропасть отделяет его от этого
человека — виной тому книги,-- но без труда перемахнул через
пропасть назад. Всю жизнь он прожил среди рабочего люда, и дух
товарищества накрепко соединил его с теми, кто в поте лица
добывает свой хлеб. Задачу, как добраться до места, он решил
сам, у Джо слишком трещала голова. Вещи он отправит по билету
Джо. А сам-- на то есть велосипед. До места семьдесят миль. За
воскресенье он доедет, и в понедельник утром можно приступать к
работе. А пока пойдет домой, сложит пожитки. Прощаться ему не с
кем. Руфь и вся ее семья проводит лето в горах Сиерра-Невады,
на озере Тахо.
В воскресенье вечером, усталый, пропыленный, он приехал в
Горячие ключи. Джо бурно его приветствовал. Все воскресенье он
работал, обмотав гудящую с
похмелья голову мокрым полотенцем.
. — С прошлой недели стирка накопилась, я ж за тобой
ездил,-- объяснил он.-- Сундук твой прибыл. Он в твоей комнате.
Ну и тяжеленный. Чего это в нем? Золотые слитки?
Джо сел на кровати, а Мартин принялся разбирать вещи. Они
были в ящике из-под консервов для завтрака, и Хиггинботем
стребовал за него полдоллара. Мартин прибил к ящику две
веревочные ручки, чтобы его можно было сдать в багаж. Джо
смотрел, вытаращив глаза,-- из ящика появились рубашки,
несколько смен белья, а потом пошли книги и еще книги.
— До самого дна книги?-- спросил он. Мартин кивнул и
продолжал выкладывать книги на кухонный столик, который заменял
в комнате умывальник.
— Ишь ты! — вырвалось у Джо; он помолчал, соображая, как
к этому отнестись. До чего-то додумался.
— Слышь, а тебе девчонки — как... без интереса?--
полюбопытствовал он.
— Не очень,-- был ответ.-- Раньше вовсю бегал, пока не
взялся за. книги. Как взялся, времени не хватает.
— А здесь и вовсе не хватит. Будешь работать да спать,
боле ничего.
Мартин подумал, что спит ночью только пять часов, и
улыбнулся. Его комната помещалась над прачечной, в том же
строении, что и мотор, который качал воду, давал электрический
ток и приводил в движение стиральные машины. Механик, живущий в
соседней комнате, заглянул познакомиться с новым подручным и
помог Мартину удлинить провод у электрической лампочки, чтобы
можно было переносить ее от стола к кровати.
Наутро Мартина подняли в четверть седьмого, чтобы поспеть
к завтраку без четверти семь. В том же доме, где прачечная,
оказалась ванна для гостиничной прислуги, и он потряс Джо тем,
что принял холодную ванну.
— Ай да ты, ну молодец,-- заявил Джо, когда они сели
завтракать в углу гостиничной кухни.
За столом с ними сидели механик, садовник, подручный
садовника и двое или трое конюхов. Ели торопливо, угрюмо,
разговаривали мало, и, слушая их, Мартин понял, как далеко он
от них ушел. Их ограниченность угнетала его, не терпелось
поскорей отделаться от этой компании. Так же наспех, как они,
он проглотил дрянное водянистое варево и, когда оказался за
порогом кухни, вздохнул с облегчением.
Маленькая паровая прачечная была отлично оборудована,
современнейшие машины выполняли всю доступную машине работу.
Джо растолковал Мартину что и как, и тот принялся сортировать
груды грязного белья, а сам Джо включил стиральную машину и
начал перемешивать жидкое мыло, такое едкое, что пришлось ему
обмотать рот, нос и глаза махровыми полотенцами и он стал
походить на мумию. Докончив разборку, Мартин помог выжимать
белье. После стирки белье загружали в бак, крутящийся со
скоростью несколько тысяч оборотов в минуту, и центробежная
сила выжимала воду. Потом Мартину пришлось сновать от выжималки
к сушилке и обратно, а между делом еще и отделить от остального
белья чулки и носки. После полудня один подавал чулки и носки
под отжимный каток, другой складывал их, а тем. временем
разогревались утюги: Потом до шести — горячие утюги и нижнее
белье, и в шесть Джо с сомнением покачал головой.
( Не управились,-- сказал он.-- Придется работать после
ужина.
И после ужина они работали до десяти, в слепящем
электрическом свете, пока не отгладили, не сложили в
кастелянской последнюю штуку нижнего белья. Был жаркий
калифорнийский вечер, и даже при распахнутых настежь окнах
помещение, где на раскаленной докрасна плите нагревались утюги,
обратилось в пекло. Мартин и Джо, в нижних рубашках и в трусах,
с голыми руками, обливались потом и ловили ртом воздух.
— Все равно как грузить судно в тропиках,-- сказал
Мартин, когда они поднялись наверх.
— Приладишься,-- отозвался Джо.-- Хватка у тебя есть.
Если и дальше так будешь, просидишь на тридцати долларах от
силы месяц. На второй получишь свои сорок. Только не говори,
будто впервой за утюг взялся. Все одно не поверю.
— Сроду ни одной тряпки не выгладил, до сегодняшнего дня,
право слово,-- возразил Мартин.
У себя в комнате он почувствовал, до чего устал, и
удивился,-- забыл, что четырнадцать часов провел на ногах и
работал без роздыха. Поставил будильник на шесть утра и
отсчитал назад пять часов — получился час ночи. До часу можно
читать. Скинул башмаки, давая отдых распухшим ногам,-- и уселся
за стол с книгами. Открыл Фиска на том месте, где остановился
два дня назад, и принялся читать. Но первый же абзац поставил
его в тупик, и он принялся читать сначала. Потом заснул.
Проснулся, все мышцы цепенели и ныли, холодный ветер с гор
задувал в окно, пробирал насквозь. Мартин посмотрел на часы.
Они показывали два. Проспал четыре часа. Он разделся, забрался
в кровать и, едва опустив голову на подушку, заснул.
Во вторник они тоже не давали себе передышки. Мартина
восхищала скорость, с какой работал Джо. У него все в руках
горело. Нервы и мышцы напряжены до предела, за долгий рабочий
день ни секунды не потратил зря. Весь сосредоточенный на
работе, на том, как выгадать время, он указывал Мартину, что
там, где тот делает пять движений, довольно трех, а где три,
хватит двух. "Экономия движений", так определил это Мартин, и
присматривался, и старательно подражал. Он и сам был работник
хоть куда, быстрый и ловкий, и неизменно гордился тем, что
никому не приходится что-то доделывать за него и никто не может
его обогнать. Вот и сейчас он работал так же сосредоточенно,
целеустремленно, на лету ловил советы и подсказки напарника.
Ему удавалось пройтись по воротничкам и манжетам так, что между
слоями материи не застревал крахмал и они потом не пузырились
при глажке, и делал он это с такой быстротой, что заслужил
похвалу Джо.
Работа не прерывалась ни на минуту, не одно так другое.
Джо не медлил, не мешкал, мигом переходил от дела к делу. Они
накрахмалили двести белых сорочек-- одним рывком хватали
сорочку так, что манжеты, воротничок, манишка оказывались в
вытянутой вперед правой руке. Одновременно левой рукой
подтягивали остальное, чтобы не попало в крахмал, а правую
окунали в крахмал, такой горячий, что, если каждый раз не
сунуть руку в ведро с холодной водой, он прилипнет к руке. И
они работали в этот вечер до половины одиннадцатого --
подкрахмаливали отделанное оборками тонкое и воздушное дамское
бельишко. — Я за тропики, чтоб никакой тебе одежки,-- со
смехом заявил Мартин.
— Тогда я безработный,-- серьезно возразил Джо.-- Я
никакой другой работы не умею.
— А эту умеешь дай бог всякому,
— Еще бы! С одиннадцати годов начал, в Контра-Коста, в
Окленде, стряхивал воду до отжимного катка. Восемнадцать годов
минуло, а я только в прачечных и работал. Но и то сказать, на
такую каторгу попал впервой. Тут по крайности еще одного надо.
Завтра работаем весь вечер. В среду вечером всегда запускаю
отжимный каток-- воротнички да манжеты.
Мартин завел будильник, подсел к столу и открыл Фиска. Но
и первый абзац не дочитал. Строчки затуманились, слились, он
стал клевать носом. Поднялся, походил взад-вперед, безжалостно
колотил кулаками по голове, но сонное оцепенение одолеть не
удалось. Поставил перед собой книгу, подпер веки пальцами — и
заснул с широко открытыми глазами. Тогда он сдался и, едва
сознавая, что делает, разделся и повалился на кровать. Он спал
семь часов тяжелым сном животного и, разбуженный трезвоном
будильника, почувствовал, что еще не выспался.
— Много читаешь? — спросил Джо. Мартин покачал головой.
— Не горюй. Нынче вечером надо все прокатать, а уж в
четверг пошабашим в шесть. Тогда почитаешь.
В тот день Мартин стирал шерстяное вручную в большом баке
с едким жидким мылом, с помощью хитроумного приспособленья --
втулки от фургонного колеса и поршня, соединенных с пружиной
над баком.
— Мое изобретенье,-- гордо сказал Джо.-- Это будет
получше стиральной доски и твоих костяшек, да еще выгадываешь
полчаса в неделю, не меньше, полчаса в эдаком деле не пустяк.
Разглаживать катком воротнички и манжеты тоже придумал
Джо.
— Кроме как в этой прачечной, боле нигде так не делают,--
объяснил он вечером, когда они трудились до седьмого поту уже
при ярком свете электрических лампочек.-- А без этого в субботу
в три часа не кончишь. Я наловчился, вот в чем соль. Надо
подгадать температуру и давление и прокатать три раза. Гляди!--
Он помахал манжетой.-- Ни вручную, ни на гладильной машине
лучше не получится.
В четверг Джо пришел в бешенство. Принесли лишний узел --
фасонного дамского белья.
— Хватит,-- заявил он.-- Сыт по горло. Хватит с меня. На
черта мне это, всю неделю надрывался как каторжный, каждую
минутку сберегал, а мне подкидывают лишнюю кучу фасонного в
крахмал? У нас тут свободная страна, и я скажу этому жирному
голландцу, кто он такой есть. Так прямо и скажу. Самыми
простыми словами. Будет знать, как подбрасывать лишку!
— Придется работать до ночи,-- сказал он уже через
минуту; он передумал и подчинился судьбе.
И Мартин в тот вечер тоже не читал. Всю неделю он не видел
газет и, как ни странно, ничуть по ним не соскучился. Не до
новостей ему было. Слишком он устал, измучился, ничего его не
интересовало, и однако к концу дня в субботу, если они в три
кончат, он задумал съездить на велосипеде в Окленд. Это
семьдесят миль, и столько же назад в воскресенье во второй
половине дня, и уж что-что, а отдохнуть перед новой рабочей
неделей он не успеет. Было бы легче поехать поездом, но билет в
оба конца два с половиной доллара, а он намерен скопить денег.
Глава 17
Мартин многому научился. В первую неделю они с Джо однажды
за полдня обработали двести белых сорочек. Джо управлялся с
гладильной машиной-- горячими утюгами, подвешенными на стальной
пружине и опускавшимися как пресс. Он гладил стойку, обшлага,
ворот, расправлял их под нужным углом к сорочке и наводил
глянец на манишку. Едва кончив, кидал сорочку на полку между
ним и Мартином, тот хватал ее и "доводил". Иначе говоря, гладил
все, что не накрахмалено.
Изматывающая работа, час за часом, в бешеном темпе.
Поодаль, на просторных верандах гостиницы, мужчины и женщины в
белых прохладных одеждах потягивали ледяные напитки, умеряли
жар. А в прачечной нечем было дышать. Огромная плита
раскалялась только что не добела, утюги двигались взад-вперед
по влажной ткани, и над ними клубился жаркий пар. Накал утюгов
был совсем не тот, что дома у хозяйки. Утюг, который шипит,
когда его тронешь мокрым пальцем, для Мартина и Джо был
недостаточно горячий, их утюги так не попробуешь. Они проверяли
утюг, поднося его близко к щеке, и определяли, хорош ли,
полагаясь на какое-то таинственное чутье, которое восхищало
Мартина, но оставалось непонятным. Если только что взятый утюг
оказывался чересчур горяч, его подвешивали на железный крюк и
окунали в холодную воду. И опять же тут требовалась безупречная
верность сужденья. Лишняя доля секунды в воде — и неуловимая
толика жара потеряна; а Мартин еще успевал иной раз подивиться
развившейся у него точности, автоматической точности,
безошибочной, как у машины.
Но дивиться было недосуг. Работа требовала предельной
сосредоточенности. Весь он, и голова и руки, в непрестанном
напряжении-- он просто разумная машина, и все, что делало его
человеком, теперь служит этому машинному разуму. Для вселенной,
для ее великих загадок в сознании уже нет места. Все широкие
просторные коридоры мозга наглухо закрыты и запечатаны. Только
один уголок души еще отзывается на внешний мир-- будто
штурманская рубка, откуда он управляет мышцами рук, десятью
ловкими пальцами да утюгами, что проворно двигаются по своей
курящейся паром дорожке-- столько-то плавных, размеренных
движений, и ни единым больше, такой-то длины размах руки, и ни
на волос больше,-- по несчетным рукавам, бокам, спинам и нижним
краям-- и аккуратно, чтобы не помять,-- отбрасывает отглаженную
сорочку на приемную раму. И, торопливо отбрасывая, уже
протягивает руку за следующей сорочкой. И так час за часом, а
между тем мир за стенами прачечной замирает под пылающим
солнцем Калифорнии. Но в жаркой духоте прачечной работа не
замирает ни на миг. Постояльцам гостиницы, отдыхающим на
прохладных верандах, требуется чистое белье.
Мартин обливался потом. Он без конца пил воду, но такая
стояла жара и таких усилий требовала работа, что влагой
исходила вся его плоть, все поры. В море всегда, кроме редких
самых напряженных часов, за работой вполне можно было
поразмыслить о своем. Капитану корабля было подвластно время
Мартина, а вот хозяину гостиницы оказались подвластны и его
мысли. Мартин только и думал что о выматывающей душу,
изнуряющей тело работе. Ни о чем другом думать уже не было сил.
Он больше не помнил, что любит Руфь. Она как будто и не
существовала — загнанной душе некогда было о ней вспомнить.
Лишь когда он, еле волоча ноги, добирался поздно вечером до
постели или утром за завтраком, она мимолетно возникала в
памяти.
— Вот он где, ад, верно? — заметил однажды Джо. Мартин
кивнул, но его взяло зло. И так ясно, чего болтать. За работой
они не разговаривали. Разговоры нарушали ритм, вот как сейчас
— Мартин сбился, не провел вовремя, утюгом, и, чтобы вернуться
к прежнему ритму, пришлось сделать два лишних движения.
В пятницу утром запустили стиральную машину. Дважды в
неделю надо было стирать гостиничное белье: простыни,
наволочки, покрывала, скатерти, салфетки. Покончив со стиркой,
тут же взялись за фасонное белье. Обращение с ним требовалось
неспешное, искусное, осторожное, и Мартин овладел мастерством
не сразу. К тому же рисковать тут было нельзя. Ошибки кончались
катастрофой.
— Гляди-ка,-- сказал Джо, протягивая Мартину тонкий как
паутина чехол корсета, который можно было спрятать в кулаке.--
Подпалишь-- двадцать долларов из жалованья долой.
И Мартин не подпалил эту паутинку, он расслабил мышцы, но
напряг внимание и при этом сочувственно слушал, как ругательски
ругается Джо, потея и мучась над красивыми вещичками, что носят
женщины, которым не приходится самим их стирать. Для Мартина
стирка фасонного белья была как страшный сон, и для Джо тоже.
Фасонное белье пожирало их с трудом сэкономленные минуты. Оно
отняло у них целый день. :В семь вечера они отложила его и
прокатали постельное, скатерти и прочее гостиничное белье. С
десяти, когда постояльцы уже спали, опять потели над фасонным
бельем до полуночи, до часу, до двух. В половине третьего
наконец отделались.
Утром в субботу опять фасонное и вся мелочь, и к трем
часам дня со всей недельной работой покончили.
— Неужто опять будешь семьдесят миль до Окленда крутить
педали? — спросил Джо, когда они сидели на крыльце и
победоносно покуривали. — Надо,-- был ответ.
— Чего тебя несет, к девчонке?
— Нет, сэкономлю два с половиной доллара на
железнодорожном билете. Хочу обменять книги в библиотеке.
— Послал бы срочной почтой. В один конец всего четвертак.
Мартин призадумался.
— А завтра передохни,-- настаивал Джо.-- Без роздыха не
вытянешь. По себе знаю. Я вчистую вымотался.
Оно и видно было. Всю неделю он яростно работал, неутомимо
отвоевывал у времени секунды и минуты, ловко избегал
промедлений и сокрушал препятствия, источал неодолимую
энергию,-- мощный человек-мотор, он работал, не щадя сил, все
горело у него в руках, и вот теперь, завершив недельный труд,
он был в полном изнеможении. Он вконец умаялся, вымотался,
измученное красивое лицо осунулось. Он вяло попыхивал
сигаретой, и голос звучал до странности глухо, бесцветно. Огня,
живости-- как не бывало. Жалкая это была победа.
— А на той неделе опять начинай сызнова,-- грустно сказал
он.-- И на черта мне это сдалось? Бывает, рад бы податься в
бродяги. Ихний брат не работает, а с голоду ж не помирает.
Слышь! Сейчас бы кружку пива, да пороху не хватает топать за
ней в поселок. Ты не дури, оставайся, а книжки свои пошли
срочной почтой.
— А все воскресенье что тут делать? — спросил Мартин.
— Отдыхать. Ты сам не знаешь, до чего замучился. Да я в
воскресенье вовсе замученный, газету и то читать сил нет. Раз
было захворал я тифом. Два месяца с половиной в больнице
отлежал. И никакой тебе работы. Во была красота.
Мартин принял ванну, а после ванны оказалось, Джо исчез.
Скорей всего пошел выпить кружку пива, решил Мартин, но
прошагать полмили, лишь бы в этом удостовериться, слишком
длинное путешествие. Он скинул башмаки, лег на кровать и
попытался сообразить, что делать дальше. За книгу и не брался.
Такой он был измочаленный, даже в сон не клонило. и он лежал,
оцепенев от усталости, почти без мыслей, до самого ужина. Джо к
столу не явился, и лишь когда Мартин услышал слова садовника,
мол, Джо. видать, загулял в баре, он понял, что к чему. Сразу
после ужина он лег спать, а поутру решил, что отдохнул на
славу. Джо все не возвращался; Мартин раздобыл воскресную
газету и улегся в тенистом уголке под деревьями. Он и не
заметил, как прошло утро. Спать он не спал, и никто его не
тревожил, а меж тем газета осталась недочитанная. Он опять
взялся за нее после обеда, и тут его сморил сон.
Так прошло воскресенье, в понедельник он уже крутился как
белка в колесе, разбирал грязное белье, а Джо, крепко обвязав
голову полотенцем, со стонами и проклятьями запустил стиральную
машину и перемешивал жидкое мыло.
— Просто не могу без этого,-- объяснил он.-- Как подходит
вечер субботы, должен выпить, хоть тресни.
Прошла еще неделя, великое сражение, что ежедневно
затягивалось до позднего вечера при электрическом свете,
завершилось победой в субботу в три часа дня, и Джо вкусил свой
миг убогого торжества, а потом его опять потянуло искать
забвения в ближнем кабаке. Мартин и это воскресенье провел как
первое. Спал в тени деревьев, с трудом, бесцельно проглядывал
газету, не один час провалялся так, ничего не делал, ни о чем
не думал. Слишком его сморило, и никакие мыслей не было, одно
лишь недовольство собой. Он был сам себе противен, словно
что-то в нем подгнило или вылезла наружу какая-то сидевшая в
нем мерзость. Божественный огонь в нем угас. Честолюбие
притупилось, Мартин уже не ощущал его уколов, не хватало
жизненной силы. Он был мертв. Казалось, мертва душа. Он
обратился в скотину, в рабочую скотину. Стал слеп к красоте
солнечных лучей, просквозивших зеленую листву, и глух к лазури
небосвода, которая, бывало, нашептывала ему о просторах
вселенной, о тайнах, трепетно ждущих-- когда же их раскроют.
Жизнь казалась нестерпимо бессмысленной и скучной, от нее
мутило. Зеркало внутреннего зрения скрыла черная завеса, а
воображение лежало в затемненной больничной палате, куда не
проникал ни единый луч света. Он завидовал Джо — там, в
поселке, он буйствует и дебоширит, хмельной дурман бродит у
него в голове, бушует хмельная радость и льются хмельные слезы,
он неправдоподобно, восхитительно пьян и не помнит об утре
понедельника, о предстоящей неделе убийственного труда.
Миновала третья неделя, и Мартин возненавидел себя,
возненавидел жизнь. Угнетало ощущение, что он неудачник. Не зря
редакторы отвергали его писанину. Теперь он ясно это понимал и
смеялся над собой и над своими мечтами. Руфь вернула ему
"Голоса моря" почтой. Письмо ее он прочел равнодушно. Она
всячески постаралась убедить его, что стихи ей понравились, что
они хороши. Но лгать она не умела, не умела и обманывать себя.
Она считала, что стихи не удались, и по каждому вымученному,
неглубокому суждению он чувствовал, что она их не одобряет. Что
ж, она права. Перечитывая теперь стихи, Мартин твердо в это
уверовал. Чувство красоты, ощущение чуда покинуло его, и. читая
стихи, он поймал себя на недоумении: с чего ему вздумалось
такое написать? Смелость языка показалась ему смехотворной,
меткие выражения — уродливыми, все было нелепо, фальшиво,
неправдоподобно. Будь у него силы хоть на какое-то действие, он
сразу бы сжег эти свои "Голоса". Но чтобы швырнуть их в огонь,
надо было еще пойти в котельную, гостиницы, стихи того не
стоили. Всю энергию поглощала стирка чужого белья. Для своих
дел ее не осталось.
Вот в воскресенье он непременно возьмет себя в руки и
ответит Руфи. Но в субботу днем, когда он вымылся после работы,
его охватило неодолимое желание забыться. "Пойду-ка я гляну,
как там Джо",-- сказал он себе и сразу же понял, что лжет. Но
осмыслить, откуда эта ложь, недоставало сил. А и были бы они,
все равно не стал бы он об этом думать, хотелось одного --
забыться. Медленно, небрежной походкой двинулся он в поселок, и
чем ближе к кабачку, тем быстрей, против воли, шагал.
— А я думал, ты непьющий,-- такими словами встретил его
Джо.
Мартин не унизился до оправданий, он спросил виски, налил
себе полный стакан и только тогда передал бутылку Джо.
— Давай поживей,-- сказал он резко. Джо замешкался с
бутылкой, и Мартин не стал его ждать, залпом выпил и налил еще.
— Теперь могу тебя подождать,-- мрачно сказал он,-- а
только поторапливайся.
Тот поторопился, и они выпили вместе.
— Допекла тебя работенка, а? — спросил Джо. Мартин не
пожелал об этом говорить.
— Работа — сущий ад, верно,-- продолжал Джо.-- А только
обидно мне глядеть, что ты запил, Март, ох, обидно. Ну, бывай
здоров!
Мартин пил молча, отрывисто заказывал еще выпивку, и
буфетчик, женоподобный малый с голубыми слезящимися глазами и
волосами, зализанными на прямой пробор, уже трепетал перед ним.
— Стыд и срам, как из нас, бедолаг, все соки выжимают, --
заметил Джо. Зашибаю я здорово, а то спалил бы ихнюю лавочку да
и смотался. Только то их и спасает, что зашибаю, верное слово.
Но Мартин промолчал. Еще стакан, еще, и наконец он ощутил,
как наползает хмельной дурман. Теперь-то он ожил — впервые за
три недели он ощутил дыхание жизни. Вернулись мечты. Вырвалось
из темной больничной палаты воображение, яркое, пылающее, и
пошло его соблазнять. Ясней ясного стало зеркало внутреннего
зрения, и снова в нем засияли, мгновенно сменяя друг друга,
мимолетные образы. Чудо и красота идут с ним об руку, снова он
всемогущ. Он пытался рассказать про это Джо, но у Джо были свои
видения — наивернейшие планы, как сбросить ярмо прачки и
гладильщика и самому стать владельцем распрекрасной паровой
прачечной.
— Слышь, Март, уж у меня ребятишки работать не будут,
нет, нипочем. А после шести ни одна живая душа не будет
работать. Слышь, чего я говорю? Машин будет вдосталь и рабочих
рук, не к чему надрываться с утра до ночи, и вот убей меня бог.
Март, я тебя поставлю управляющим, будешь ты тут старшой. Я уже
все обмозговала Бросаю зашибать и два года коплю деньгу...
накоплю, а потом...
Но Мартин отвернулся, предоставил ему делиться своими
планами с буфетчиком, а после отвлек этого достойнейшего мужа,
пускай подаст выпить двоим вновь пришедшим-- двум фермерам,
которые охотно приняли приглашение Мартина. Мартин был
неслыханно щедр, угощал всех и каждого-- батраков, конюха,
подручного садовника и самого буфетчика и вороватого бродягу,
что проскользнул сюда как тень и как тень маячил в конце
стойки.
Глава 18
В понедельник утром, загружая первую партию белья в
стиральную машину, Джо кряхтел и охал.
— Слышь, Март...-- начал он.
— Отвяжись! — рявкнул Мартин.
— Прости, Джо,-- сказал он в полдень, когда они сделали
перерыв на обед. Джо чуть не прослезился.
— Ничего, дружище,-- сказал он.-- В аду крутимся, другой
раз и. не стерпишь. А знаешь, я вроде полюбил тебя, право
слово. Потому и обидно сделалось. Я как спервоначалу на тебя
глянул, ты мне по душе пришелся.
Мартин пожал ему руку.
— Давай смотаемся,-- предложил Джо.-- Ну ее, эту
прачечную к чертям, пойдем бродяжить. Я отродясь не пробовал, а
сдается мне, невелика хитрость. И ничего делать не будем. Ты
только подумай — ничего не делать! Я когда хворал тифом, в
больнице лежал, во где была красота. Еще бы разок захворать.
Медленно тащилась неделя. Гостиница была, переполнена, и
прачечную без конца заваливали фасонным бельем. Джо и Мартин
совершали чудеса доблести. Они сражались до поздней ночи, при
свете электричества, еду глотали наспех, успевали даже
поработать полчаса до завтрака. Мартину стало не до холодных
ванн. Каждый гнал, гнал, гнал, и Джо властно подгонял
мгновенья, старательно собирал их в стадо, не терял ни единого,
без конца пересчитывал, точно скупец золото, крутился как
одержимый, как бешеный, неистовая машина, и помогала ей вторая
искусная машина, которая думала, будто была когда-то человеком,
неким Мартином Иденом.
Но подумать удавалось лишь в редкие минуты. Жилище мысли
было заперто, окна заколочены досками, а сам он-- только
призрачный сторож. Всего лишь тень. Джо прав. Оба они тени, и
нескончаем тяжкий труд в преддверии ада. Или все это сон?
Минутами, когда в жаркой и паркой духоте он водил по белью
тяжелыми раскаленными утюгами взад и вперед, ему чудилось, все
это и впрямь только сон. Совсем скоро, или, может, через тысячу
лет, он проснется в своей каморке, подле стола в чернильных
пятнах, и примется писать с того места, где остановился
накануне. Или, может, и это был тоже сон, и он проснется, когда
пора будет стать на вахту, вывалится из койки в кренящемся
кубрике, поднимется на палубу, под тропические звезды,
возьмется за штурвал и его обдует прохладным пассатом.
Настала суббота и все та же бесплодная победа в три
пополудни.
— Чего ж, пойду выпью пивка,-- сказал Джо странно
бесцветным голосом, означавшим, как всегда после рабочей
недели, совершенный упадок сил.
И вдруг Мартин словно проснулся. Открыл сумку с
инструментами, смазал велосипед, смазал передачу, отрегулировал
подшипники. Джо только еще плелся к кабаку, когда Мартин
промчался, мимо,-- он низко пригнулся к рулю. Мерно и сильно,
вовсю мочь жал на педали, в лице решимость одолеть семьдесят
миль, подъемы, спуски, дорожную пыль. Ночевал он в Окленде, в
воскресенье проделал семьдесят миль обратного пути. А утром в
понедельник, усталый, начал новую рабочую неделю. Зато остался
трезв.
Миновала пятая неделя и шестая, Мартин жил и работал, как
машина, в нем сохранялся лишь проблеск чего-то, лишь теплилась
в душе искра и каждую субботу и воскресенье заставляла его с
бешеной скоростью одолевать сто сорок миль. Но это был не
отдых. Это действовала некая сверхмашина, помогая затушить
искру-- единственное, что еще осталось в нем от прошлой его
жизни. В конце седьмой недели, почти бессознательно, не в силах
противиться, он поплелся вместе с Джо в поселок, и утопил жизнь
в вине, и обрел жизнь до утра понедельника.
А потом опять в конце каждой недели одолевал на велосипеде
сто сорок миль, вытеснял оцепенение от безмерно тяжкой работы
новым оцепенением от усилий уж вовсе непомерных. В конце
третьего месяца он в третий раз пошел с Джо в поселок. Он
забылся, и снова жил, и, ожив, в миг озарения ясно увидел, что
сам обращает себя в животное-- не тем, что пьет, но тем, как
работает. Пьянство — следствие, а не причина. Оно следует за
этой работой так же неотвратимо, как вслед за днем наступает
ночь. Нет, обращаясь в рабочую скотину, он не покорит вершины
— вот что нашептало ему виски, и он согласно кивнул. Виски --
оно мудрое. Оно умеет раскрывать секреты.
Он спросил перо, бумагу, заказал выпивку на всех и, покуда
все вокруг с воодушевлением пили за его здоровье, оперся на
стойку и нацарапал несколько слов.
— Это телеграмма, Джо,-- сказал он--- На, читай.
Джо читал с пьяной добродушной ухмылкой. Но прочитанное,
похоже, отрезвило его. Он с упреком глянул на Мартина, на
глазах выступили слезы, потекли по щекам.
— Неужто бросаешь меня, Март?-- уныло спросил он.
Мартин кивнул, подозвал какого-то парня и велел снести
листок в телеграфную контору.
— Погоди!-- еле ворочая языком, пробормотал Джо.-- Дай
сообразить.
Он ухватился за стойку, ноги подкашивались, Мартин обнял
его за плечи, чтоб не свалился, покуда соображает.
— Пиши, оба уходим, стирать больше некому,-- вдруг
объявил Джо.-- Дай-ка, я подпишу.
— А ты-то с чего уходишь?-- спросил Мартин.
— С чего и ты.
— Но я пойду в море. А ты не можешь.
— Ага,-- был ответ,-- зато я бродяжить могу, вот что.
Мартин посмотрел на него испытующе и потом воскликнул:
— Черт подери, Джо, а ведь ты прав! Бродягой быть куда
лучше, чем ломовой лошадью. Поживешь, парень! Ты ж еще никогда
и не жил.
— Нет, я раз в больнице лежал,-- возразил Джо.-- Во была
красота. Тифом хворал... я тебе не рассказывал?
Мартин переправил в телеграмме, что расчет берут двое, а
не один. А Джо меж тем продолжал:
— Про выпивку в больнице и думать забыл. Чудно, правда?
Ну, а работаешь весь день как вол, тут уж без выпивки нельзя.
Примечал, как повара напиваются? Жуть!.. И пекари тоже. Такая у
них работа. Им без выпивки никак нельзя.. Слышь, дай-ка я
заплачу половину за телеграмму.
— Давай бросим жребий,-- предложил Мартин.
— Подходи все, пей,-- позвал Джо, вместе с Мартином кидая
на мокрую стойку игральные кости.
В понедельник утром Джо был вне себя от радостного
волнения. Не замечал, что разламывается голова, нисколько не
думал о работе. Стада мгновений ускользали и терялись, а
беспечный пастух смотрел в окно на солнце и на деревья.
— Ты только глянь!-- восклицал он.-- Это ж все мое!
Задаром! Захочу-- разлягусь вон там, под деревьями, и просплю
хоть тыщу лет. Март, слышь, Март, давай кончать мороку. На кои
ждать? Вон оно, раздолье, там спину гнуть не надо, у меня туда
билет... и никакого тебе обратного, черт меня подери!
Через несколько минут, наполняя тележку грязным бельем,
для стиральной машины, Джо заметил сорочку управляющего
гостиницы. Джо знал его метку, и вдруг его осенило: свободен!--
и он возликовал, бросил сорочку на пол и принялся топтать ее.
— Тебя бы эдак, тебя, чертова немчура! — заорал он.--
Тебя, тебя самого, вот так вот! На тебе, на тебе, на, вот тебе,
будь ты проклят! Эй, держите меня! Держите!
Мартин со смехом оттащил его к стиральной машине. Во
вторник вечером прибыли новые рабочие, и до конца недели
пришлось их обучать, натаскивать. Джо сидел в прачечной и
объяснял, что и как надо, а работать не работал.
— Пальцем не шевельну,-- объявил он.-- Пальцем не
шевельну! Пускай хоть нынче увольняют, только тогда и обучать
не стану, враз уйду. Хватит с меня, наработался! Буду теперь в
товарных вагонах раскатывать да в тенечке дремать. А вы
пошевеливайтесь, вы, рабочая скотинка! Во-во. Валяйте.
Надрывайтесь! До седьмого поту! А помрем, сгнием, что вы, что
я, так не все ль равно, как живешь-то?.. Ну? Вы мне скажите...
не все ль равно, в конце-то концов?
В субботу они получили жалованье, и пришла пора Джо с
Мартином расставаться.
— Видать, нечего и просить тебя, все одно не передумаешь,
не пойдешь со мной бродяжить?-- Погрустнев, спросил Джо.
Мартин покачал головой. Он стоял подле велосипеда, готовый
тронуться в путь. Они пожали друг другу руки, и Джо на миг
задержал руку Мартина.
— Мы еще повстречаемся, Март,-- сказал он.-- Вот ей-ей.
Нутром чую. До свиданья, Март, бывай здоров. Полюбился ты мне
черте как, право слово! Он одиноко стоял посреди дороги и
глядел вслед Мартину, пока тот не скрылся за поворотом.
— Золото, а не парень,-- пробормотал он.-- Чистое золото.
И он поплелся по дороге к водокачке, там на запасном пути
с полдюжины пустых товарных вагонов ждали, когда их прицепят к
составу.
Глава 19
Руфь и все семейство Морзов были уже дома, и Мартин,
возвратись в Окленд, часто с ней виделся. Она стала бакалавром
и покончила с ученьем, а у него работа высосала все силы души и
тела, и он совсем не писал. Никогда еще не было у них друг для
друга столько свободного времени, и между ними быстро росла
новая близость.
Поначалу Мартин только и знал что отдыхал. Много спал,
долгими часами ничего не делал, думал и размышлял. Он словно
приходил в себя после тяжкого испытания. И впервые понял, что
возвращается к жизни, когда ощутил некоторый интерес к газете.
По- том снова начал читать-- немудрящие романы, стихи,-- а еще
через несколько дней с головой погрузился в давно заброшенного
Фиска. На редкость крепкий и здоровый, он обрел новые жизненные
силы, он обладал великолепным даром молодости-- быстро
воспрянуть телом и духом.
Он объявил Руфи, что, как только хорошенько отдохнет,
вновь отправится в плавание, и она не скрыла разочарования.
— Зачем вам это?-- спросила она.
— Для денег,-- был ответ.-- Надо запастись для следующей
атаки на редакторов. Деньги — ресурсы войны, в моем случае
деньги и терпение.
— Но если нужны только деньги, почему вы не остались в
прачечной?
— Потому что прачечная превращала меня в животное. При
такой работе поневоле запьешь. Руфь посмотрела на него с
ужасом.
— Неужели вы?..-- дрожащим голосом спросила она.
Так легко было бы вывернуться, но Мартин по природе своей
был правдив, да еще вспомнил давнее решение говорить правду,
чем бы это ни грозило.
— Да,-- ответил он,-- Бывало. Несколько раз. Она
вздрогнула и отодвинулась.
— Ни с одним человеком из тех, кого я знаю, этого не
бывало.
— Значит они не работали в прачечной гостиницы в Горячих
ключах.-- Мартин горько засмеялся.-- Труд — хорошая штука. Он
необходим для здоровья, так говорят все проповедники, и, бог
свидетель, я никогда не боялся тяжелой работы! Но, как
известно, хорошенького понемножку, а тамошняя прачечная это уже
чересчур. Потому я опять и ухожу в плавание. Думаю, это в
последний раз — когда вернусь, непременно возьму эти журналы
штурмом. Уверен.
Она молчала, явно не сочувствовала ему, и, глядя на нее,
Мартин угрюмо подумал: где же ей понять, через что он прошел!
— Когда-нибудь я об этом напишу-- "Вырождение под гнетом
труда", или "Психология пьянства в рабочем классе", или еще
как-нибудь в этом роде.
Никогда еще, с самой первой встречи, не были они так
далеки друг от друга, как в этот день. Признание Мартина,
откровенность, вызванная духом бунтарства, были отвратительны
Руфи. Но само это отвращенье потрясло ее много сильнее, чем
вызвавшая его причина. Так, значит, вот насколько стал ей
близок Мартин-- однажды осознанное, открытие это прокладывало
путь к еще большей близости. Притом Руфь еще и пожалела Мартина
и по наивности, по совершенному незнанию жизни, задумала его
перевоспитать. Она спасет этого неотесанного молодого человека,
идущего по неверному пути. Спасет от проклятья, наложенного на
него прежним окружением, спасет и, от него самого, ему же
наперекор. Она была уверена в высоком благородстве своих
побуждений и не подозревала, что источник их — тайная ревность
и жажда любви.
Стояла чудесная погожая осень, и они уезжали на
велосипедах за город, к холмам, и то он, то она вслух читали
стихи, прекрасные строки облагораживали душу, рождали
возвышенные мысли. Так она исподволь внушала ему необходимость
самоотречения, жертвенности, терпенья, трудолюбия и
целеустремленности — тех отвлеченных добродетелей, которые,
как она полагала, воплотились в ее отце, и в мистере Батлере, и
в Эндрю Карнеги, каковой из нищего мальчишки-эмигранта
превратился в филантропа, известного всему миру своими щедрыми
пожертвованиями на библиотеки.
Мартин дорожил этими днями, радовался им. Он яснее понимал
теперь ход ее мыслей, и душа ее уже не была для него
непостижимым чудом. Теперь он мог рассуждать с нею обо всем как
равный, и расхождения во взглядах никак не умаляли его любовь.
Напротив, он любил еще горячее, потому что любил ее такой,
какая была она на самом деле, и даже хрупкость прибавляла ей
прелести в его глазах. Он знал историю болезненной Элизабет
Баррет, которая многие годы не вставала с постели до того
самого дня, когда загорелась страстью к Браунингу и сбежала с
ним, выпрямилась, ощутила землю под ногами и увидела небо над
головой ( то, что сделал Браунинг для Элизабет Баррет, он,
Мартин, сделает для Руфи. Но прежде она должна его полюбить.
Остальное просто. Он даст ей силу и здоровье. Перед ним
мелькали картины их жизни в будущем: работа, уют, благополучие
во всем, и вот они вдвоем читают стихи и говорят о них, она
полулежит на полу, на разбросанных подушках и читает ему вслух.
Вот что будет определять их жизнь. И всегда ему рисовалась та
же картина. Или вслух читает он, обняв ее одной рукой, а она
положила голову ему на плечо. Или они вместе раздумывают над
страницами, полными красоты. К тому же Руфь любила природу, и
щедрое воображение Мартина переносило их чтения в иные места. И
вот они читают в долине отгороженной от всего мира крутыми
обрывистыми скалами, или на лугу, высоко в горах, или же среди
серых песчаных дюн, и у ног пенятся волны, или далеко-далеко в
тропиках на каком-нибудь острове-- детище вулкана, где
низвергаются водопады и взлетает облако мельчайших брызг и эта
влажная завеса колышется и трепещет при каждом дуновенье
прихотливого ветерка и уносится к океану. Но на переднем плане
всегда они вдвоем, он и Руфь, властелины красоты, они неизменно
читают и делятся мыслями, всегда на фоне природы, а еще дальше
в глубине всегда смутно, в дымке, видятся работа, успех,
заработанные им деньги, которые дают независимость от мира. и
от всех его сокровищ.
— Я бы посоветовала моей дочурке поостеречься,-- сказала
однажды Руфи миссис Морз.
— Я знаю, о чем ты. Но это невозможно. Он не... Руфь
покраснела, но виной тому было девичье смущение — ведь ей
впервые пришлось обсуждать то, что в жизни свято, и обсуждать с
матерью, которую она тоже свято чтила.
— Не твоего круга,-- докончила за нее мать...
