Джек Лондон. Мартин Иден
страница №2
...к лучше. При этоймысли он повеселел. Будто стал ближе к Ней. И начал сравнивать
себя с этими студентами. Ощутил свое сильное мускулистое
тело,-- да, он наверняка покрепче будет. А вот головы ихние
набиты знаниями, и они могут разговаривать с ней на ее языке.
Осознав это он пришел в уныние. Но мозги-то у нас на что? --
мысленно воскликнул он. Чего они смогли, то и он сможет.
Узнавали про жизнь по книгам, а он-то жил вовсю по-настоящему.
Он тоже много чего знает, только совсем про другое. Есть ли
среди них такие, кто, умеет вязать узлы, стоять за штурвалом,
на вахте? Жизнь его развернулась перед ним вереницей картин --
опасности, риск, лишения, тяжкий труд. Он припомнил свои
неудачи, .передряги, в какие попадал, пока набирался
ума-разума. Уж в этом-то он их превзошел. Рано или поздно им
тоже придется зажить подлинной. жизнью, и хватить лиха. Очень
хорошо. Покуда они будут проходить эту науку, он сможет изучать
другую сторону жизни по книгам.
Трамвай пересекал местность, отделявшую Окленд от Беркли,
дома здесь были редки, и Мартин глядел в оба, чтоб не прозевать
знакомый двухэтажный домик с самодовольной вывеской "Розничная
торговля Хиггинботема за наличный расчет". На углу Мартин Иден
сошел. Задержался взглядом на вывеске. Она говорила ему больше,
чем сами слова. Буквы и те выдавали самовлюбленное ничтожество,
душонку, склонную к мелким подлостям. Бернард Хиггинботем был
женат на сестре Мартина, и Мартин Идеи хорошо его изучил. Он
отпер дверь своим ключом и поднялся на второй этаж. Здесь
обитал его зять. Бакалейная лавка помещалась внизу. В воздухе
стоял запах гниющих овощей. Ощупью пробираясь по коридору,
Мартин споткнулся об игрушечную коляску, брошенную кем-то из
его многочисленных племянников и племянниц, и с грохотом
стукнулся о дверь. "Скряга! — пронеслась мысль.--
Скаредничает, грошовую лампочку не зажжет, а квартирантам
недолго и шею сломать".
Он нашарил дверную ручку и вошел в освещенную комнату, где
сидели его сестра и Хиггинботем. Она латала мужнины брюки, а
он, тощий, длинный, развалился на двух стульях,-- со второго
свешивались ноги в поношенных домашних туфлях. Оторвавшись от
газеты, он взглянул поверх нее на вошедшего темными лживыми
колючими глазами. При виде зятя в Мартине всегда поднималось
отвращение. Никак не понять, что нашла в этом Хиггинботеме
сестра. Этакое вредное насекомое, так и подмывает раздавить его
ногой. "Hичего, когда-нибудь я еще набью ему морду,"-- нередко
утешал себя Мартин, вынужденный терпеть его присутствие. Глазки
зятя, злобные, точно у хорька, впились в него с
неудовольствием.
— Ну, чего еще? — резко спросил Мартин.-- Bыкладывай.
— Эту дверь красили только на прошлой неделе,-- угрожающе
и вместе жалобно произнес мистер Хиггинботем.-- А ты знаешь,
сколько нынче дерут профсоюзники. Ходил бы поосторожней.
Мартин собрался было ответить, да раздумал — что толку
связываться. Не задерживаясь взглядом на подлом, мерзком
человечишке, он посмотрел на литографию на стене. И поразился.
Прежде она всегда нравилась ему, а сейчас будто увидел впервые.
Барахло — вот что это такое, как все и этом доме. Мысленно он
вернулся в дом, откуда только что ушел, и увидел сперва
картины, а потом Ее — пожимая ему руку на прощанье, она
глядела на него так славно, по-доброму. Он забыл, где
находится, забыл про Бернарда Хиггинботема, пока сей джентльмен
не спросил:
— Призрак что ли увидел?
Мартин очнулся, посмотрел в ехидные, свирепые, трусливые
глаза-бусинки, и перед ним, как на экране, возникли эти же
глаза, когда Хиггинботем продает что-нибудь внизу, в лавке,--
подобострастные, самодовольные, масленые и льстивые.
— Да,-- ответил Мартин.-- Увидел призрак. Спокойной ночи.
Спокойной ночи, Гертруда.
Он пошел из комнаты, споткнулся о распоровшийся шов
заштопанного ковра.
— Не хлопай дверью,-- остерег Хиггинботем.
Мартина бросило в жар, но он сдержался и без стука
притворил за собой дверь..
Хиггинботем с торжеством поглядел на жену.
— Напился, — хрипло прошептал он. — Говорил я тебе,
малый напьется.
Она покорно кивнула.
— Глаза у него очень блестели,-- согласилась она, — и
воротничка нету, а уходил в воротничке. Но,
может, и всего-то выпил стаканчик-другой.
— Да его ноги не держат,-- заявил супруг.-- Я-то видел.
Идет — спотыкается. Сама слыхала, в коридоре чуть не
грохнулся.
— Наверно, об Алисину коляску споткнулся, — сказала
она,-- В темноте не видать.
В душе Хиггинботем поднимался гнев, и голос он тоже
возвысил. Весь день в лавке он был тише воды, ниже травы,
дожидаясь вечера, когда среди домашних можно наконец стать
самим собой.
— Говорят тебе, твой драгоценный братец пришел пьяный.
Он чеканил слова холодно, резко, безжалостно, точно
штамповальная машина. Жена вздохнула и промолчала. Была она
крупная, тучная, всегда неряшливо одетая, всегда замученная
бременем своей плоти, домашних забот и мужнина нрава.
— Говорят тебе, сидит это в нем, от папаши унаследовал,--
продолжал Хиггинботем тоном обвинителя.-- Помрет в канаве, тем
же манером. Сама знаешь.
Жена со вздохом кивнула и продолжала шить. Оба не
сомневались, что Мартин вернулся пьяный. Не способные
воспринять красоту, они не распознали в блестящих глазах и
пылающих щеках примет первой юношеской любви.
— Прекрасный пример подает детям, — вдруг фыркнул
Хиггинботем, нарушив молчание, его злила безответность жены.
Иногда ему хотелось даже, чтобы она больше ему перечила.-- Если
еще раз придет выпивший, пускай выметайся. Поняла? Не желаю
терпеть его дебоширство, нечего ему пьянством растлевать
невинных деток.-- Хиггинботему нравилось новое для него слово,
недавно вычитанное в газете.-- Да, растлевать, вот как это
называется.
И опять жена только вздохнула, горестно покачала головой и
все продолжала шить. Хиггинботем вернулся к газете.
— А за последнюю неделю он заплатил? — метнул он поверх
газетного листа.
Она кивнула, потом прибавила:
— Кой-какие деньжата у него еще есть.
— А когда опять в море?
— Видать, когда спустит все заработанное,-- ответила она.
— Вчера в Сан-Франциско ездил приглядеть корабль. Только он
еще при деньгах, и разборчивый он, не на всякий корабль станет
наниматься.
— Нечего ему, голодранцу задирать нос,-- фыркнул
Хиггинботем.-- Разборчивый нашелся!
— Он чего-то говорил, мол, какая-то шхуна готовится плыть
на край света, клад будут искать... если, мол, хватит у него
денег дождаться, поплывет с ними.
— Захотел бы остепениться, я б его взял возчиком,--
сказал супруг, но в голосе не было и намека на
благожелательность.-- Том взял расчет.
На лице жены отразились тревога и недоумение.
— Сегодня, вечером ушел. Нанялся к Карузерам. Они будут
ему платить больше, мне это не по карману.
— Говорила я тебе, уйдет он,-- воскликнула жена.-- Ты
мало ему платил, он больше стоит.
— Потише у меня,-- взъелся Хиггинботем.-- Тыщу раз тебе
говорил, не суйся в мои дела. Дождешься у меня.
— Мне все равно,-- она шмыгнула носом.--Том был хороший
парнишка.
Супруг свирепо поглядел на нее. Совсем от рук отбилась.
— Не был бы твой братец бездельником, я взял бы его
возчиком,-- проворчал он.
— За стол и жилье он плати, — возразила она.-- И он мне
брат, и ничего тебе пока что не задолжал, какое у тебя право
бесперечь к нему цепляться. Я ведь тоже не бесчувственная, хоть
и прожила с тобой семь лет.
— А сказала ему, пускай бросает читать за полночь, не то
будешь брать с него за газ? — спросил Хиггинботем.
Жена не ответила. Бунтарский дух ее сник, задавленный в
глубине усталой плоти. Муж торжествовал. Победа осталась за
ним. Глаза блеснули, с наслаждением он слушал, как она хлюпает
носом. Он упивался, унижая ее, унизить ее теперь куда легче,
чем бывало в первые годы супружества, пока орава детворы и
вечные мужнины придирки не измотали ее вконец.
— Ну, скажешь завтра, только и делов,-- продолжал
Хиггинботем.-- И вот что, пока не забыл, пошли-ка завтра за
Мэриан, пускай посидит с детишками. Тома-то нет, придется
самому стать за возчика, а ты, имей в виду, будешь заместо меня
в лавке.
— Так ведь завтра у меня стирка,-- слабо возразила жена.
— Тогда встань пораньше и сперва постирай. Я до десяти не
выеду.
Он злобно зашуршал газетой и опять принялся читать.
Глава 4
Мартин Иден у которого от стычки с зятем все кипело
внутри, ощупью пробрался по темному коридору и вошел к себе в
крохотную каморку для прислуги, где только и умещались кровать,
умывальник да стул. Мистер Хиггинботем из скаредности прислугу
не держал — жена и сама справится. К тому же комната прислуги
позволяла пускать не одного, а двух квартирантов. Мартин
положил Суинберна и Браунинга на стул, снял пиджак и сел на
кровать. Пружины одышливо заскрипели под ним, но он не обратил
на это внимания. Начал было снимать башмаки, но вдруг уперся
взглядом в стену напротив, где на белой штукатурке проступали
длинные грязно-бурые пятна — следы протекшего сквозь крышу
дождя, и увидел: на этом нечистом фоне то плывут, то вспыхивают
видения. Он забыл про башмаки, и смотрел долго-долго, потом
губы его дрогнули и он шепнул: "Руфь!"
"Руфь!" Он и помыслить не мог, что обыкновенный звук может
быть так прекрасен. Имя это ласкало слух, и Мартин упоенно
повторял его: "Руфь!" То был талисман, волшебное слово,
заклинанье. Стоит прошептать его — и вот уже перед ним мерцает
ее лицо, золотым сияньем заливает грязную стену. И не только
стену. Оно уплывает в бесконечность, и душа устремляется за ним
в эти золотые глубины на поиск ее души. Все лучшее, что было в
Мартине, изливалось великолепным потоком. Уже одна мысль о ней
облагораживала и очищала его, делала лучше и рождала желание
стать лучше. Это было ново. Никогда еще не встречал он женщину,
рядом с которой стал 6ы лучше. Наоборот, все они будили в нем
животное. Он этого и не подозревал, но как ни жалок был их дар,
многие отдали ему лучшее, что в них было. Никогда не
задумываясь о самом себе, он не догадывался, что есть в нем
что-то, пробуждающее любовь в женских сердцах,-- и потому их
так к нему влечет. Женщины часто его добивались, сам же он
ничуть их не добивался; и никогда бы не подумал, что благодаря
ему иные женщины становились лучше. До сих пор он смотрел на
них с беззаботной снисходительностью, а теперь ему казалось,
женщины вечно цеплялись за него, тянули вниз своими грязными
руками. Было это несправедливо по отношению к ним и к себе. Но,
впервые задумавшись о самом себе, он и не мог судить по
справедливости, прошлое теперь виделось ему позорным, и он
сгорал от стыда.
Он порывисто поднялся и попробовал разглядеть себя в
грязном зеркале над умывальником. Провел по зеркалу полотенцем
и опять стал себя рассматривать, долго, внимательно. Впервые в
жизни он посмотрел на себя по-настоящему. Глаза у него были
зоркие, но до этой самой минуты замечали лишь вечно изменчивую
картину мира, в который он всматривался так жадно, что
всматриваться в себя было уже недосуг. Он увидел голову и лицо
молодого двадцатилетнего парня, но, непривычный оценивать
мужскую внешность, не понял, что тут хорошо, а что плохо. На
широкий выпуклый лоб падают темный каштановые пряди, волнистые,
даже чуть кудрявятся — ими восхищалась каждая женщина, каждой
хотелось гладить их ласково, перебирать. Но он лишь скользнул
по этой гриве взглядом, решив, что в Ее глазах это не
достоинство, зато долго, задумчиво разглядывал высокий
квадратный лоб, стараясь проникнуть внутрь, понять, хорошая ли
у него голова. Толковые ли мозги скрываются за этим лбом — вот
вопрос, который сейчас его донимал. На что они способны? Далеко
ли они его поведут? Приведут ли к Ней?
Интересно, видна ли душа в этих серо-стальных глазах,
часто совсем голубых, вдвойне зорких оттого, что привыкли
всматриваться в соленые дали озаренного солнцем океана. И еще
интересно, какими его глаза кажутся ей. Он попробовал
вообразить, что чувствует она, глядя в его глаза, но фокус не
удался. Он вполне мог влезть в чужую шкуру,-- но лишь если
знал, чем и как тот человек живет. А чем и как живет она? Она
чудо, загадка, где уж ему угадать хоть одну ее мысль! Ладно, по
крайней мере, глаза у него честные, низости и подлости в них
нет. Коричневое от загaра лицо поразило его. Ему и невдомек
было, что он такой черный. Он закатал рукав рубашки, сравнил
белую кожу ниже локтя, изнутри, с лицом. Да, все-таки он белый
человек. Но руки тоже загорелые. Он вывернул руку, другой рукой
перекатил бицепс, посмотрел с той стороны, куда меньше всего
достает солнце. Рука там совсем белая. Подумал, что бронзовое
лицо, отраженное в зеркале, когда-то было таким же белым, и
засмеялся: ему и в мысль не пришло, что немного найдется на
свете бледноликих фей, которые могли похвастаться кожей светлей
и глаже, чем у него, светлей, чем там, где ее не опалило
яростное солнце.
Рот был бы совсем как у херувима, если бы не одна
особенность его полных чувственных губ: в минуту напряжения он
крепко их сжимает. Порою стиснет в ниточку — и рот становится
суровый, непреклонный, даже аскетический. У него губы бойца и
любовника. Того, кто способен упиваться сладостью жизни, а
может ею пренебречь и властвовать над жизнью. Подбородок и
нижняя челюсть сильные, чуть выдаются вперед с оттенком той же
воинственности. Сила в нем уравновешивает чувственность и как
бы привносит в нее свежесть, заставляя любить красоту только
здоровую и отзываться ощущениям чистым. А меж губами сверкают
зубы, которые не ведали забот дантиста и не нуждались в его
помощи. Белые зубы, крепкие, ровные, решил Мартин, разглядывая
их. И, разглядывая, вдруг забеспокоился. Откуда-то из глубин
памяти всплыло смутное впечатление: вроде есть на свете люди,
которые каждый день чистят зубы. Люди, что стоят куда выше
него, люди ее круга. Наверно, и она каждый день чистит зубы.
Что бы она подумала, узнай она, что он отродясь не чистил,
зубы? Он непременно купит зубную щетку, будет и у него такая
привычка. Завтра же начнет, не откладывая. Одними только
подвигами до нее не дотянешься. Придется и в обиходе своем все
менять, и зубы чистить, и ошейник носить, хотя надеть
крахмальный воротничок для него — все равно что отречься от
свободы.
Он все не опускал руку, потирая большим пальцем мозолистую
ладонь и разглядывая ее — грязь будто въелась в самую плоть,
никакой щеткой не отдерешь. А какая ладонь у нее! Вспомнил и
чуть не захлебнулся восторгом. Точно лепесток розы, подумал он;
прохладная и нежная, будто снежинка. Вот уж не представлял, что
женская рука, всего лишь рука, может быть такой восхитительно
нежной... Вообразилось чудо — как она ласкает, такая рука, он
поймал себя на этой мысли и виновато покраснел. Слишком грубо,
не годится так думать о ней. Такая мысль вроде спорит с
возвышенностью ее души. Вся она — хрупкий светлый дух,
недосягаемый для всего низменного, плотского; и все-таки опять
и опять возвращалось это ощущение — ее нежная ладонь в его
руке. Он привык к шершавым, мозолистым рукам фабричных девчонок
и женщин, занятых тяжелой работой. Что ж, понятно, отчего их
руки такие жесткие, но ее ладонь... Она такая нежная оттого,
что никогда не знала труда. С благоговейным страхом он подумал:
а ведь кому-то незачем работать ради куска хлеба, и между ним и
Руфью разверзлась пропасть. Ему вдруг представилась эта
аристократия — люди, которые не трудятся. Будто огромный
бронзовый идол вырос перед ним на стене, надменный и
могущественный. Сам он работал с детства, кажется, даже первые
воспоминания связаны с работой, и все его родные работали ради
куска хлеба. Вот Гертруда. Руки ее загрубели от бесконечной
домашней работы и то и дело распухают от стирки, багровеют,
точно вареная говядина. А вот другая, его сестра, Мэриан.
Прошлым летом она работала на консервном заводе, и ее славные
тоненькие ручки теперь все в шрамах от ножей, резавших
помидоры. Да еще по суставу на двух пальцах отхватила прошлой
зимой резальная машина на картонажной фабрике. В памяти
остались загрубелые ладони матери, когда она лежала в гробу. И
отец работал до последнего вздоха; к тому времени, как он умер,
ладони его покрывали мозоли в добрых полдюйма толщиной. А у Нее
руки мягкие, и у ее матери, и даже у братьев. Вот это всего
поразительней; вернейший, ошеломляющий знак высшей касты, знак
того, как бесконечно далека Руфь от него, Мартина.
Горько усмехнувшись, он опять сел на кровать и наконец
снял башмаки. Дурак. Опьянел от женского лица, от нежных белых
ручек. А потом у него перед глазами, на грязной штукатурке
стены, вдруг возникла картина. Он стоит у мрачного
многоквартирного дома. Поздний вечер, лондонский Ист-Энд, и
подле него стоит Марджи, пятнадцатилетняя фабричная девчонка.
Он проводил ее домой после обеда, который раз в году хозяин
устраивает для рабочих. Она жила в этом мрачном доме, где и
свинье-то не место. Он протянул руку на прощанье. Марджи
подставила губы для поцелуя, но он не собирался ее целовать.
Почему-то он ее побаивался. И тогда она лихорадочно стиснула
его руку. Он почувствовал, какая у нее жесткая мозолистая
ладонь, и волна жалости захлестнула его. Он увидел ее тоскливые
голодные глаза, истощенное недоеданием почти еще детское тело,
пугливо и неистово рванувшееся из детства к зрелости. И он
обнял ее с бесконечным состраданием, наклонился и поцеловал в
губы. Она негромко радостно вскрикнула и по-кошачьи прильнула к
нему. Несчастный заморыш! Мартин все вглядывался в эту картину
далекого прошлого. По коже поползли мурашки, как в то вечер
когда она приникла к нему и сердце его согрела жалость. Какая
серая картина, все склизко серое, и под моросящим дождем
склизкие камни мостовой. А потом лучезарное сиянье разлилось по
стене, и, заслоняя ту картину, проступило, замерцало бледное
лицо Руфи в короне золотых волос, далекое и недосягаемое, как
звезда.
Он взял со стула книги — Браунинга и Суинберна — и
поцеловал их. "А все равно- она мне сказала
прийти опять",-- подумал он. Еще раз глянул на себя в
зеркало и громко, торжественно произнес:
— Мартин Иден, завтра первым делом пойдешь в библиотеку и
почитаешь, как полагается вести себя в обществе. Понятно?
Он погасил свет, и под тяжестью его тела заскрипели
пружины.
— И еще надо бросить сквернословить, дружище, надо
бросить сквернословить,-- сказал он вслух.
Он задремал, потом заснул, и такие ему снились диковинные
сны, какие может увидеть разве что курильщик опиума.
Глава 5
Наутро он проснулся и после радужных снов очутился в
парной духоте, все пропахло мыльной пеной и грязным бельем,
сотрясалось от дребезжания и скрежета тяжких будней. Выйдя из
своей каморки, Мартин услыхал хлюпанье воды, резкий окрик,
громкую затрещину — это задерганная сестра отвела душу на
кем-то из своих многочисленных отпрысков. Вопль малыша пронзил
Мартина как ножом. Он ощутил, что все, даже самый воздух,
которым он дышит, мерзко, низменно. Как далеко это от красоты и
покоя, которыми полон дом Руфи. Там мир духовный, здесь --
материальный, и притом низменно материальный.
— Элфрид, поди сюда,-- позвал он плачущего малыша и полез
в карман брюк за деньгами, он держал их небрежно и тратил с той
же легкостью, с какой жил. Сунул мальчонке монету в двадцать
пять центов, прижал его на минутку к себе, хотелось унять его
слезы.
— А теперь беги, купи леденцов, да смотри поделись с
братьями и сестрами. Купи таких, чтоб сосать подольше.
Гертруда подняла разгоряченное лицо от корыта и глянула на
него.
— Хватило бы к пятицентовика. Всегда ты так, не знаешь
цену деньгам. Теперь малый объестся, живот заболит.
— Ничего, сестренка, — весело возразил Мартин.--Над
моими деньгами трястись нечего. Доброе тебе утро, и поцеловал
бы, да ты вот занятая.
Быть бы с сестрой поласковее, хорошая она, и по-своему его
любит. Но с годами она все больше становится на себя не похожа,
бывает, ее не поймешь. Тяжкая работа, куча ребятишек, сварливый
муж — наверно, из-за всего этого она так переменилась. И вдруг
— Мартину вообразилось, будто все ее существо вбирает в себя
что-то от гниющих овощей, вонючей мыльной воды и замусоленной
мелочи, которую она принимает за прилавком.
— Поди позавтракай,-- буркнула она, хотя в душе была
довольна. Из всего бродячего выводка братьев Мартин всегда был
ее любимцем.-- И прибавила, вдруг ощутив как что-то дрогнуло в
ее сердце: — Дайка-ка я тебя поцелую.
Большим и указательным пальцем она сняла стекающую пену с
одной руки, потом с другой. Мартин обхватил ее расплывшуюся
талию и поцеловал влажные от жары и пара губы. Ее глаза
наполнились слезами — не столько от сильного чувства, сколько
от слабости, которую вызывала вечная непосильная работа. Сестра
оттолкнула его, но он уже успел заметить ее слезы.
— Завтрак в духовке, — поспешно сказала она. — Джим,
должно, уж встал. Я спозаранку на ногах, стирка, у меня. А
теперь пошевеливайся и поскорей выметайся. Дома нынче хорошего
не жди, Том-то взял pacчет, придется Бернарду самому побывать
за возчика..
Мартин пошел на кухню, а сердце щемило, распаренное лицо
сестры, ее неряшливый вид растравляли душу. Будь у нее на это
немного времени, она бы его любила. Но она до полусмерти
замучена. Скотина Бернард Хиггинботем, совсем ее загонял. И
однако Мартин поневоле почувствовал, что в сестрином поцелуе не
было никакой прелести. Правда, то был необычный поцелуй. Уже
многие годы Гертруда целовала его, лишь когда он уходил в
плаванье или возвращался. Но сегодняшний поцелуй отдавал
мыльной пеной, а губы у нее дряблые. Они не прижались к его
губам быстро, сильно, как положено в поцелуе. Это был поцелуй
усталой женщины, чья усталость копилась так долго, что она
разучилась целоваться. Мартин помнил ее девушкой — до того,
как выйти замуж, она, бывало, после тяжелого рабочего дня в
прачечной ночь напролет танцевала с лучшими танцорами, а наутро
прямиком с танцев опять отправлялась в прачечную — и хоть бы
что. А потом он подумал о Руфи, у нее, наверно, губы прохладные
и нежные, ведь вся она — прохлада и нежность. Должно быть, она
и целует, как пожимает руку, как смотрит на тебя,--
бесхитростно, от души. Он осмелился представить, будто ее губы
коснулись его губ, да так живо это представил, что у него
закружилась голова и показалось, он парит в облаке розовых
лепестков и весь пропитался их ароматом.
На кухне он застал Джима, второго квартиранта, тот лениво
ел овсяную кашу и смотрел скучливо, отсутствующим взглядом. Он
был подручным слесаря, и его слабовольный подбородок,
сластолюбие и вместе с тем трусоватая тупость были верным
знаком, что в жизни ему не преуспеть.
— Чего не ешь? — спросил он, когда Мартин уныло ковырнул
уже простывшую недоваренную кашу.-- Опять вчера напился?
Мартин покачал головой. Все, что вокруг, угнетало своим
убожеством. Казалось, Руфь Морз теперь от него дальше прежнего.
— А я напился,-- беспокойно хихикнув, похвастался Джим.--
Набрался под завязку. И девчонка подвернулась первый сорт!
Домой меня Билли доставил.
Мартин кивком подтвердил, что слушает — так уж он был
устроен — выслушивал всякого, кто бы с ним ни заговорил,-- и
налил себе чашку чуть теплого кофе.
— В Лотос-клуб на танцы пойдешь вечером? — спросил
Джим.-- Пиво будет, а если нагрянет компания из Темескала,
заварушки не миновать. Мне-то плевать. Все равно поведу свою
подружку. Ух, и погано ж у меня во pтy!
Он скривился, попытался смыть мерзкий вкус глотком кофе.
— Ты Джулию знаешь?
Марин покачал головой.
— Подружка моя,-- объяснил Джим,-- пальчики оближешь.
Познакомил бы тебя с ней, да боюсь, отобьешь. И чего девчонки к
тебе льнут, ей-ей не пойму, а только все они от нас к тебе
кидаются, прямо тошно.
— У тебя ни одной не переманил,-- равнодушно ответил
Мартин. Надо ж как-то досидеть за завтраком.
— Ну да, не переманил,-- вскинулся Джим.-- А Мэгги?
— Ничего у меня с ней не было. Даже и не танцевал с ней
больше, только в тот вечер.
— Во-во, того раза и хватило! — воскликнул Джим,--
Станцевал ты с ней да поглядел на нее — крышка. Оно конечно, у
тебя на уме ничего такого не было, а она мне сразу от ворот
поворот. Больше и не глядит на меня. Знай все про тебя
спрашивает. Ты б только захотел, она б тебе живо свиданье
назначила.
— Так ведь я не хотел.
— А все едино. Где уж мне с тобой тягаться.-- Джим
посмотрел на него с восхищением.-- И чем это ты их зацепляешь,
Март?
— Не сохну по ним, вот чем,-- был ответ.
— Прикидываешься, мол, тебе до них и дела нет? — жадно
допытывался Джим.
Мартин призадумался, ответил не сразу.
— Пожалуй, и так можно, да сдается, оно по-другому. Мне и
правда нет до них дела... почти что. А ты прикинься, глядишь, и
подействует.
— Эх, не был ты вчера на танцульке в гараже Райли, — ни
с того ни с сего заявил Джим. — Многие ребята сплоховали. Был
там один красавчик из Западного Окленда. По кличке Крыса. Такой
ловкий. Никто в подметки ему не годился. Мы все жалели, что
тебя нет. А где тебя носило?
— Ездил в Окленд,-- ответил Мартин.
— Представление глядел?
Мартин отодвинул тарелку и встал.
— Вечером на танцах будешь? — крикнул вдогонку Джим.
— Нет, навряд ли,-- ответил Мартин.
Он спустился по лестнице и вышел на улицу, спеша
надышаться. В спертом воздухе квартиры он задыхался, а болтовня
подручного доводила до бешенства. В иные минуты он еле
сдерживался, готов был ткнуть того мордой в тарелку с кашей.
Казалось, чем дольше Джим болтает, тем дальше отступает от него
Руфь. Как стать достойным ее, когда водишь компанию с такой вот
скотиной? Марина ужаснула огромность встающей перед ним задачи,
придавило тяжкое бремя — принадлежность к рабочему люду. Все
держит его и не дает подняться — сестра, ее дом и семья,
подручный слесаря Джим, все, кого он знает, все, с чем связан
самой жизнью. Он ощутил оскомину от жизни, а ведь прежде она
радовала, хотя вокруг было все то же. Никогда его не одолевали
сомнения, разве только над книгами, так ведь книги они книги и
есть,-- красивые сказки о сказочном неправдоподобном мире. Но
теперь он увидел этот мир, подлинный, самый настоящий, и на
вершине его — цветок, женщину по имени Руфь; и с тех пор ему
суждена горечь и острая, болезненная тоска и мука
безнадежности, тем более жгучие, что питает их надежда.
Он поколебался, в какую читальню пойти, в Берклийскую или
Оклендскую, и порешил в Оклендскую, ведь в Окленде живет Руфь.
Как знать, вдруг он ее встретит там: библиотека — самое
подходящее для нее место. С чего начинать в библиотеке, он не
знал и долго бродил между бесчисленными рядами полок с
беллетристикой, и наконец девушка, похожая на француженку, с
тонкими чертами лица — она, видно, тут распоряжалась,--
сказала ему, что списочный отдел наверху. Он не сообразил
спросить совета у человека, сидящего там за столом, и
отправился путешествовать среди полок с книгами по философии.
Про философские книги он слыхал, но ему и не снилось что по
этой части столько понаписано. Высокие полки с громоздящимися
на них увесистыми томами вызывали растерянность и в то же время
подзадоривали. Тут было над чем поломать голову. В
математическом отделе он увидел книги по тригонометрии,
принялся было листать и в недоумении уставился на непонятные
формулы и цифры. Он же умеет читать на родном языке, а это
какая-то чужая речь. Норману и Артуру она известна. Он слышал
ее от них. А ведь они братья Руфи. Он ушел от этих полок в
отчаянии. Казалось, книги наступают со всех сторон, сейчас
раздавят. Раньше он и не догадывался, что запас человеческих
знаний так велик.
Стало страшно. Да разве его мозгу со всем этим совладать?
Потом вспомнилось, что есть же люди, и немало, кто с этим
совладал; и он шепотом дал себе великую клятву, страстно
поклялся, что, раз с этим справились те люди, справится и он,
он не глупее других.
Так он бродил там и разглядывал набитые мудростью
человечества полки, и уныние то и дело сменялось восторгом. В
одном из смешанных отделов он наткнулся на "Конспект Норрье".
Он благоговейно переворачивал страницы. Этот язык ему все же
сродни. Их роднит море. Потом он увидел "Навигационный
справочник" Боудича и книги Лекки и Маршалла. Вот он будет
изучать навигацию. Бросит пить, выучится и станет капитаном. В
эту минуту ему казалось: Руфь совсем рядом. Став капитаном, он
женится на ней (если она пойдет за него). А не пойдет, что ж,
благодаря Ей он станет жить достойно и все равно бросит пить.
Потом вспомнил про страховые компании и про судовладельцев, и
те и другие над капитаном хозяева, и те и другие могут его
погубить, а выгода у них прямо противоположная. Он окинул
взглядом комнату, десять тысяч книг, и прищурился. Нет, ну его,
море. В этом книжном богатстве — силища, и если ему суждены
великие дела, он должен совершить их на суше... И потом,
капитанам ведь не положено брать с собой в плавание жен.
Наступил полдень, а там день стал клониться к вечеру.
Мартин забыл про еду, он рылся в книгах о правилах приличия --
ведь не только о том, какое новое дело выбрать, думал он, он
ломал голову и над совсем простым и определенным вопросом. Если
познакомился с девушкой из хорошего общества и она пригласила
тебя заходить, скоро ли можно зайти? Вот как сложился у него в
уме этот вопрос. Обширный свод правил хорошего тона ужаснул
его, и он запутался в лабиринте объяснений --. как принято у
воспитанных людей обмениваться визитными карточками. Он бросил
поиски. Он не нашел того, что искал, зато понял, какая прорва
времени требуется, чтобы, вести себя как положено воспитанному
человеку, и еще понял, что этому учатся с колыбели.
— Нашли, что вам было нужно? — спросил человек за
столом, когда Мартин уходил.
— Да, сэр, — ответил он.-- Хорошая у вас библиотека.
Тот кивнул.
— Приходите почаще, будем вам рады. Вы моряк?
— Да, сэр,-- ответил он.-- Еще приду.
И спускаясь по лестнице, с недоумением спросил себя: "А
как это он прознал, что я моряк!"
И весь первый квартал шел скованно, прямо, неуклюже, а
потом задумался, забылся и зашагал, как всегда, свободно,
враскачку.
Глава 6
Ужасное нетерпенье, сродни голоду, обуяло Мартина Идена.
Он жаждал вновь увидать девушку, чьи тоненькие ручки ухватили
его жизнь великаньей хваткой. И не мог набраться храбрости и
пойти к ней. Боялся, а вдруг прошло еще слишком мало времени и
он окажется виноват в страшном нарушении страшной штуки,
называемой этикетом. Долгие часы проводил он в Оклендской и
Берклийской библиотеках, да притом не только записался туда
сам, но записал своих сестер Гертруду и Мэриан и еще Джима, чье
согласие получил за несколько кружек пива. Он брал книги по
четырем абонементам, и теперь в его каморке допоздна горел свет
и мистер Хиггинботем стребовал с него за это, лишних пятьдесят
центов в неделю.
Он читал уйму книг, и они лишь обостряли его беспокойство.
Каждая страница каждой книги была щелкой, позволяющей заглянуть
в царство знаний. Чтение разжигало аппетит, и голод усиливался.
Притом Мартин не представлял, с чего надо начинать, н постоянно
ощущал; насколько ему не хватает знания самых азов. Ссылки на
имена и события, которые, как он понимал, должны были быть ясны
каждому, ставили его в тупик. Так же было и с поэзией, он читал
много стихов и приходил от них в неистовый восторг. Он прочел
стихотворения Суинберна, которых не было в томике, полученном
от Руфи, и прекрасно понял "Долорес". Но Руфь, конечно же, не
поняла, решил он. Где ей понять такое, при ее изысканной жизни?
Потом ему попались стихи Киплинга, и его захватила певучесть,
ритм, волшебство, в которые тот облекал все привычно знакомое.
Его изумило, как тонко этот поэт чувствует жизнь, какой он
проницательный психолог. Для Мартина психология была новым
словом. Он купил толковый словарь, что нанесло изрядный урон
его кошельку и приблизило день, когда придется снова уйти в
плавание, чтобы опять заработать денег. К тому же это привело в
ярость Хиггинботема, который предпочел бы, чтобы Мартин отдавал
свои деньги в уплату за жилье.
Подойти к дому Руфи днем Мартин не решался, зато вечерами
рыскал вокруг, точно вор, украдкой поглядывал на окна, ему были
милы даже стены, ее жилища. Несколько раз он чуть было не
попался на глаза ее братьям, а однажды шел следом за мистером
Морзом, на освещенных улицах всматривался в его лицо и при этом
всю дорогу мечтал о какой-нибудь внезапной опасности, чтобы
можно было кинуться и спасти ее отца. В другой вечер его бдение
было вознаграждено — в окне второго этажа мелькнула Руфь. Он
увидел только ее голову и плечи и поднятые руки — она
поправляла перед зеркалом прическу. То было лишь мгновенье, но
для Мартина хватило мгновения,-- кровь забурлила вином и запела
в жилах. А потом Руфь опустила штору. Но теперь он знал, где ее
комната, и с той поры часто топтался там, в тени дерева на
другой стороне улицы, и курил сигарету за сигаретой. Как-то
днем он увидел ее мать, та выходила из банка, и он лишний раз
убедился, какое огромное расстояние отделяет от него Руфь. Она
из тех, кто имеет дело с банками. Он отродясь не был в банке и
думал, что подобные учреждения посещают только очень богатые и
очень могущественные люди.
В одном отношении с ним произошел нравственный переворот.
На него подействовала ее опрятность и чистота, и всем своим
существом он теперь жаждал стать опрятным. Это необходимо,
иначе он никогда не будет достоин дышать одним с ней воздухом.
Он стал чистить зубы, скрести руки щеткой для мытья посуды и,
наконец, в аптечной витрине увидел щеточку для ногтей и
догадался, для чего она. Он купил ее, а продавец, поглядев на
его ногти, предложил ему еще и пилку для ногтей, так что он
завел еще одну туалетную принадлежность. В библиотеке ему
попалась книжка об уходе за телом, и он тотчас пристрастился
обливаться по утрам холодной водой, чей немало удивил Джима и
смутил Хиггинботема, который не одобрял подобные новомодные
фокусы, но всерьез задумался, не стребовать ли с Мартина
дополнительной платы за воду. Следующим шагом были отутюженные
брюки. Став внимательней к внешности, Мартин быстро заметил
разницу: у трудового люда штаны пузырятся на коленях, а у всех,
кто рангом повыше, ровная складка идет от колен к башмакам.
Узнал он и отчего так получается и вторгся в кухню сестры в
поисках утюга и гладильной доски. Поначалу у него случилась
беда: он непоправимо сжег одну пару брюк и купил новые, и этот
расход еще приблизил день, когда надо будет отправиться в
плавание.
Но перемены коснулись не только внешнего вида, они шли
глубже. Он еще курил, но больше не пил. Прежде ему казалось,
выпивка — самое что ни на есть мужское занятие, и он гордился,
что голова у него крепкая и уж почти все собутыльники валяются
под столом, а он все не хмелеет. Теперь же, встретив
кого-нибудь из товарищей по плаванию, а в Сан-Франциско их было
немало, он, как и раньше, угощал их, и они его угощали, но для
себя он заказывал кружку легкого пива или имбирную шипучку и
добродушно сносил их насмешки. А когда на них нападала пьяная
плаксивость, приглядывался к ним, видел, как пьяный понемногу
превращается в животное, и благодарил бога, что сам уже не
такой. Каждый жил не так, как хотел, и рад был про это забыть,
а напившись, эти тусклые тупые души уподоблялись богам, и
каждый становился владыкой в своем раю, вволю предавался пьяным
страстям. Мартину крепкие напитки были теперь ни к чему. Он был
пьян по-иному, глубже,-- пьянила Руфь, она зажгла в нем любовь
и на миг дала приобщиться к жизни возвышенной и вечной; пьянили
книги, они породили мириады навязчивых желаний, не дающих
покоя; пьянило и ощущение чистоты, которой он достиг, от нее
еще прибыло здоровья, бодрость духа и сила так и играли в нем.
Как-то вечером он наудачу пошел в театр — вдруг она тоже
там — и действительно углядел ее с галерки. Она шла по проходу
партера с Артуром и каким-то молодым человеком в очках, с
курчавой гривой, при виде которого в Мартине мигом вспыхнули и
опасения и ревность. Она села в первом ряду, и он уже мало что
видел в этот вечер, только ее — издали, словно в дымке --
хрупкие белые плечи и пышные золотистые волосы. Зато другие
смотрели по сторонам, и, изредка взлядывая на соседей; он
заметил двух девушек в ряду перед ним, чуть в стороне, они
оборачивались и бойко улыбались ему. Он всегда легко
знакомился. Не свойственно ему было задирать нос. В прежние
времена он улыбнулся бы в ответ, и не только, и подзадорил бы
их на новые улыбки. Но теперь все стало по-другому. Ответив
улыбкой, он отвернулся и намеренно не смотрел в сторону
девушек. Но несколько раз, забыв и думать про них, он случайно
встречал их улыбки. В один день себя не переделаешь, не мог он
подавить в себе присущее ему добродушие, и в такие минуты
тепло, дружески улыбался девушкам. Все это было привычно. Он
понимал, они по-женски заигрывают с ним. Но все теперь стало
по-другому. Далеко внизу, в партере, сидела единственная на
свете женщина, совсем иная, бесконечно непохожая на этих
девушек из его среды, и оттого они вызывали у него лишь жалость
и печаль. В душе он желал им обрести хоть малую толику ее
достоинств и светлой красоты. Но нипочем не обидел бы их за
кокетство. Оно не польстило ему, он даже почувствовал себя
униженным: не будь он простым матросом, с ним бы не заигрывали.
Принадлежи он к кругу Руфи, они не отважились бы на это, и при
каждом их взгляде Мартин чувствовал, как цепко держит его
родная среда, не давая вырваться.
Он встал раньше, чем занавес опустился в последний раз,--
хотел увидеть Руфь, когда она выйдет из театра. На тротуаре у
подъезда всегда толпятся мужчины, можно надвинуть кепку на
глаза, укрыться за чьей-нибудь спиной, и она его не заметит. В
толпе, которая хлынула из театра, он оказался из первых, но
едва занял место на краю тротуара, как появились обе девушки.
Он понял, они ищут его, и готов был сейчас проклясть в себе то,
что влечет к нему женщин; Понял, когда неторопливо будто
ненароком они подошли поближе. Замедлили шаг и, поравнявшись с
ним, оказались в гуще толпы. Одна, проходя, задела Мартина и
словно бы только теперь его заметила. Была она тоненькая,
темноволосая, с черными дерзкими глазами. Но обе улыбнулись
ему, и он ответил улыбкой.
— Привет! — сказал он.
Это вышло само собой — сколько раз все так и начиналось
при подобных случайных встречах. Да и как было не сказать.
Присущая ему широта натуры, терпимость и доброжелательность не
дали бы поскупиться на такую малость. Черноглазая девушка
приветливо улыбнулась, довольная и явно готовая остановиться, а
подружка, держа ее под руку, хихикнула и тоже явно не прочь
была задержаться. Он поспешно соображал. Вдруг Руфь выйдет и
увидит, что он разговаривает с ними, это не годится. Он круто
повернулся и естественно, будто так и надо, зашагал рядом с
черноглазой. Теперь-то он не был неловким, и язык не прилипал к
гортани. Он чувствовал себя в своей тарелке, распрекрасно
шутил, сыпал жаргонными словечками, острил — все, как и
положено поначалу при таких вот знакомствах и быстротечных
романах.. На углу, где почти весь людской поток двинулся прямо,
он хотел свернуть. Но черноглазая пошла следом, ухватила его за
руку повыше локтя и, увлекая за собой подругу, крикнула:
— Постой, Билл! Куда помчался? Чего это ты вдруг --
решил, что ль, избавиться от нас?
Он со смехом остановился и обернулся к ним. Видно было,
как позади них под фонарями движется толпа. А здесь темнее и
можно незамеченным увидеть, как мимо пройдет Руфь. Должна
пройти, ведь это дорога к ее дому.
— Как ее звать? — спросил он ту, что хихикала, кивнув на
черноглазую.
— У ней спроси, — прыснула она в ответ.
— Так как- же? — повернувшись к черноглазой, спросил он.
— А ты сам еще не назвался,-- возразила, она.
— А ты не спрашивала,-- Мартин улыбнулся.-- Зато сразу
попала в точку. Я и есть Билл, право слово.
— Прямо уж! — Она глянула ему в глаза горячо,
призывно.-- Ну, по-честному, как тебя?
И опять заглянула в глаза... Вся извечная женская суть
красноречиво выразилась в этом взгляде. И он без труда разгадал
ее, и уже знал наверняка, что, едва он пойдет в наступление,
она начнет застенчиво, мягко уклоняться, готовая в любую минуту
дать обратный ход, окажись он недостаточно напорист. И потом,
все-таки он живой человек, не мог он не ощутить, как она
привлекательна, и, конечно же, ее внимание льстило мужскому
тщеславию. Да, он отлично понимал эту игру; знал таких девчонок
как свои пять пальцев. Добропорядочные, по меркам их среды, она
тяжко трудятся, получают гроши и, презирая возможность себя
продать, чтобы зажить полегче, робко мечтают о крупице счастья
в пустыне жизни, а впереди, в будущем, борьба двух
возможностей: беспросветный тяжкий труд или черная пропасть
последнего падения, куда путь короче, хотя платят больше.
— Билл,-- ответил Мартин и кивнул в подтверждение. --
Верное слово, Билл и есть.
— Не разыгрываешь? — допытывалась она.
— Никакой он не Билл, — встряла ее подруга.
— А ты почем знаешь? — спросил он.-- Ты ж меня раньше в
глаза не видала.
— А мне и так видать, заливаешь,-- был ответ.
— По-честному, Билл, как тебя звать-то? — спросила
черноглазая.
— Сойдет хоть Билл,-- признался он.
Она игриво ткнула его в плечо.
— Я ж знала, врешь, а все одно, ты славный парень.
Он поймал ее зовущую руку и ощутил на ладони знакомые
рубцы и меты,
— Когда с консервного ушла? — спросил он.
— А ты почем знаешь? Да он мысли угадывает! — в один
голос воскликнули девушки.
Он вел с ними бессмысленный разговор, обычный между теми,
кто не умеет мыслить, а перед его внутренним взором высились
библиотечные полки, хранящие вековечную мудрость человечества.
С горечью улыбнулся он этой несообразности, и его одолели
сомнения. Но меж тем, что он видел внутренним зрением, и
шутливой болтовней он успевал следить за текущей мимо толпой из
театра. И вот он увидел Ее в свете фонарей, между братом и
незнакомым молодым человеком в очках, и сердце у него упало.
Так долго ждал он этой минуты. Он успел заметить что-то
светлое, пушистое, что укрывало ее царственную головку, заметил
благородство линий ее укутанной фигурки, изящество ее осанки и
руки, которая слегка приподняла юбку; и вот уже ее не видно, а
перед ним девушки с консервной фабрики с их безвкусными
попытками принарядиться, с безнадежными потугами сохранить
опрятность, в дешевых платьях, с дешевыми лентами, с
дешевенькими кольцами на пальцах. Его потянули за рукав, и
он услышал голос:
— Проснись, Вилл! Чего это с тобой?
— Что ты говоришь? — спросил он.
— Да ничего,-- ответила темноглазая, вскинув голову.-- Я
только сказала...
— Что?
— Я говорю, хорошо бы ты где ни то откопал приятеля...
для нее (показав на подругу), и мы б куда сходили выпили
фруктовой воды с мороженым, а то кофе или еще чего.
Мартина вдруг одолела душевная тошнота. Слишком резок был
переход от Руфи — к такому. Совсем рядом с дерзкими
вызывающими глазами этой девушки сияли ему из непостижимых
глубин непорочности ясные лучистые, точно у святой, глаза Руфи.
И он ощутил, как в нем встрепенулись силы. Он лучше своего
окружения. Жизнь для него означает больше, чем для этих
фабричных девчонок которые только и думают о мороженом да
ухажере. А ведь в мыслях он всегда жил иной, тайной жизнью. Он
пытался поделиться ими, но не нашлось ни одной женщины, да, и
ни одного мужчины, кто бы его понял. Пытался, да, но только
озадачивал слушателей. А раз его мысли выше их понимания,
значит, и сам он должен быть выше, убеждал он себя сейчас. В
нем заговорила сила, и он сжал кулаки. Если для него жизнь
означает больше, так и потребовать от нее надо больше; но с
таких вот разве чего стребуешь. Этим дерзким черным глазам
нечего ему предложить. Известно, какие за ними скрываются
мысли,-- о мороженом да еще кой о чем. А вот глаза рядом с
ними, глаза как у святой,-- они предлагали все мыслимое и
немыслимое, до чего он еще и додуматься не мог. Книги и картины
предлагают они, красоту и покой и все утонченное изящество
более возвышенного существования. Ему знаком ход каждой мысли
этой черноглазой. Все равно как часовой механизм. Можно
проследить движение каждого колесика. Они зовут к низменному
удовольствию, ограниченному, как могила, оно быстро приедается,
и за ним ждет лишь могила. А глаза святой зовут к тайне, к
невообразимому чуду, к жизни вечной. Он увидел в них ее душу и
свою душу тоже.
— Одно плохо в этой программе,-- вслух сказал он.--
свиданье у меня.
В глазах девушки вспыхнуло разочарование.
— Не иначе, больного друга надо навестить,-- съехидничала
она.
— Нет, настоящее свиданье, как полагается..-- Мартин
запнулся.-- С девушкой.
— Не врешь, нет? — серьезно спросила она.
Он посмотрел ей прямо в глаза:
— Нет, верно говорю. А чего б нам в другой раз не
встретиться? Ты так и не сказала, как тебя звать. И живешь где?
— Лиззи,-- ответила она, смягчаясь, сжала его локоть, на
минуту прильнула к нему.-- Лиззи Конноли. Живу на углу Пятой и
Maркет-стрит.
Он еще немного поболтал с ними и распрощался. И домой
пошел не сразу; стоя под деревом, где обычно нес свою вахту, он
смотрел на окно и шептал: "У меня свиданье с тобой, Руфь.
Только с тобой".
Глава 7
С того вечера, когда он впервые увидел Руфь, он целую
неделю просидел над книгами, а пойти к ней все не решался... Не
раз бывало — наберется храбрости и уже готов пойти, но опять
одолеют сомнения и решимость тает. Он не знал, в какой час
полагается зайти, спросить об этом было не у кого, и он боялся
безнадежно оплошать. От прежних приятелей и прежних привычек он
отошел, новых приятелей не завел, только и оставалось что
читать, и он посвящал чтению столько часов, что не выдержал бы
и десяток пар обычных глаз. Но у него зрение было превосходное,
да и вообще превосходное, редкостное здоровье. К тому же ум у
него был вовсе нетронутым. Всю жизнь оставался нетронутым, не
ведающим отвлеченных мыслей, какие может зародить книга, он был
точно добрая почва,-- и вполне созрел для посева. Его не
изнуряли ученьем, и он так жадно вгрызался н книжную
премудрость, что не оторвешь.
К концу недели Мартину казалось, прошли столетия,-- так
далеко позади осталась прежняя жизнь, прежние взгляды. Но ему
отчаянно не хватало подготовки. Он пытался читать книги,
которые требовали многолетнего, специального образования.
Сегодня он берется за книгу по древней философии, а назавтра --
по сверхсовременной, и от столкновения противоречивых идей
голова идет кругом. Так же вышло и с экономистами. В библиотеке
он увидел на одной полке Карла Маркса, Рикардо, Адама Смита и
Милля, и малопонятные умозаключения одного не помогали
убедиться, что идеи другого устарели. Он был сбит с толку, но
все равно жаждал понять. Его заинтересовали сразу экономика,
промышленность и политика. Проходя через Муниципальный парк, он
заметил небольшую толпу, а посредине — человек шесть, они
раскраснелись, громко, с жаром о чем-то спорили. Он
присоединился к слушателям и услышал новый, незнакомый язык
философов из народа. Один оказался бродягой, другой
лейбористским агитатором,. третий студентом юридического
факультета, а остальные — рабочие, любители поговорить. И
Мартин впервые услыхал о социализме, анархизме, о едином налоге
и узнал, что существуют непримиримые общественные учения. Он
услыхал сотни незнакомых терминов, принадлежащих к тем областям
мысли, которых он при своей малой начитанности пока даже не
касался. А потому он не мог толком уследить за ходом спора, и
оставалось лишь. гадать и с трудом нащупывать .мысли,
заключенные в столь непонятных выражениях. Были там еще
черноглазый официант из ресторана,-- теософ, член профсоюза
пекарей — агностик, какой-то старик, который озадачил всех
странной философией: что в мире существует, то разумно, и еще
один старик, который без конца вещал о космосе, об атоме-отце и
атоме-матери.
За несколько часов, что Мартин там пробыл, в голове у него
все перепуталось, и он кинулся в библиотеку смотреть значение
десятка неведомых. слов. Из библиотеки он унес под мышкой
четыре тома: "Тайную доктрину" госпожи Блаватской, "Прогресс и
нищету", "Квинтэссенцию социализма" и "Войну религии и науки".
На свою беду, он начал с "Тайной доктрины". Каждая строчка
ощетинивалась длиннющими непонятными словами. Он читал полусидя
в постели и чаще смотрел в словарь, чем в книгу. Столько было
незнакомых слов, что, когда они попадались вновь, он уже не
помнил их смысла, и приходилось вновь лезть в словарь. Он стал
записывать значение новых слов в блокнот и заполнял листок за
листком. А разобраться все равно не мог. Читал до трех ночи,
голова шла кругом, но не уловил в этой книге ни единой
существенной мысли. Он поднял глаза, и ему показалось, комната
вздымается, кренится, устремляется вниз, будто корабль во время
качки. Он отшвырнул, "Тайную доктрину", пустил ей вслед заряд
ругательств, погасил свет и улегся спать. С другими тремя
книгами ему повезло немногим больше....
