Джек Лондон. Мартин Иден
страница №3
... И не потому, что он туп,ни в чем не способен разобраться; мысли эти были бы ему вполне
доступны, но не хватало привычки мыслить, не хватало и
слов-инструментов, которые помогли 6ы мыслить. Он догадался об
этом и некоторое время подумывал было читать только словарь,
пока не усвоит все слова до единого.
Зато утешением для него стала поэзия, он без конца читал
стихи, и всего больше радости приносили ему поэты не слишком
сложные, их было легче понять. Он любил красоту и нашел ее в
стихах. Поэзия, как и музыка, глубоко волновала его; и сам того
не зная, через нее он готовил ум к работе более трудной,
которая ему еще предстояла. Страницы его разума были чисты, все
прочитанное, что ему нравилось, легко строфа за строфой
отпечатывалось на этих страницах, и скоро он уже с великой
радостью повторял их наизусть вслух или про себя, наслаждаясь
музыкой и красотой этих строк. Потом он случайно наткнулся на
"Классические мифы" Гейли и "Век сказки" Булфинча, стоявшие бок
о бок на библиотечной полке. Это было озарение, яркий свет во
тьме его невежества, и он с еще большей жадностью накинулся на
стихи.
Библиотекарь так часто видел Мартина, что стал примечать
его и всякий раз встречал улыбкой и кивком. Оттого Мартин и
решился обратиться к нему. Взял несколько книг и, пока тот
ставил штампы в карточках, выпалил:
— Послушайте, я у вас хочу кой-что спросить.
Библиотекарь улыбнулся и приготовился слушать.
— Вот если познакомился с молодой леди и она. приглашает
заходить, через какое время можно зайти?
Мартин почувствовал, что рубашка стала тесна и прилипла к
плечам, даже в пот бросило, так трудно было про это спросить.
— Да, по-моему, когда угодно,-- ответил библиотекарь.
— Да, но... тут одна загвоздка,-- возразил Мартин.--
Она... я... понимаете, тут такое дело: вдруг ее
не застанешь дома. Она в университете учится.
— Тогда зайдите еще раз.
— Не так я вам сказал,--. дрогнувшим голосом признался
Мартин, решая полностью отдаться на милость этого человека.--
Я-то вовсе не ученый, из простых, хорошего общества не нюхал.
Эта девушка....совсем не то, что я, она... Я ей в подметки не
гожусь. Может, дурак я, по-вашему, нашел про что спрашивать? --
вдруг резко оборвал он себя.
— Нет-нет, что вы, уверяю вас, — возразил тот. — Ваш
вопрос несколько выходит, за рамки справочного отдела, но я
буду только рад помочь вам.
Мартин поглядел на него с восхищением.
— Вот бы мне навостриться эдак языком чесать, тогда ко
дну не пойдешь,-- сказал он.
— Прошу прощенья?
— Я говорю, вот бы мне так разговаривать, легко да
вежливо, ну, все такое.
— А! — понимающе отозвался тот.
— В какое время лучше идти? Середь дня... не больно
близко к обеду или там к чаю? Или вечером?
А то в воскресенье?
— Вот вам мой совет,-- оживился библиотекарь.-- Позвоните
ей по телефону и выясните.
— Так и сделаю,-- сказал Мартин, взял книги и пошел к
дверям. На полдороге обернулся и спросил: — Когда
разговариваешь с молодой леди... ну, хоть с мисс Лиззи Смит...
как надо говорить "мисс Лиззи" или "мисс Смит"?
— Говорите "мисс Смит",-- со званием дела сказал
библиотекарь.-- Всегда говорите "мисс Смит"... пока не
познакомитесь поближе.
Так Мартин Иден разрешил эту задачу.
— Приходите в любое время, и всю вторую половину дня
дома,-- ответила Руфь по телефону, когда он, запинаясь,
спросил, как бы вернуть ей книги.
Она сама встретила его на пороге и женским глазом тотчас
заметила отглаженные брюки н едва уловимую, но несомненную
перемену к лучшему во всем его облике. И еще ее поразило его
лицо. Казалось, оно чуть ли не яростно пышет здоровьем, волны
силы исходят от него и обдают ее. И опять потянуло прислонитъся
к нему, согреться его теплом, и опять она подивилась, как
действует на нее его присутствие. А он, стоило, здороваясь,
коснуться ее руки, в свой черед опять ощутил блаженное
головокружение. Разница между ними заключалась в том, что Руфь
с виду оставалась спокойной и невозмутимой, Мартин же покраснел
до корней волос. С прежней неловкостью, спотыкаясь, он шагал за
ней и поминутно рисковал задеть что-нибудь из мебели плечом.
Едва они уселись в гостиной, он почувствовал себя
свободнее, куда свободней, чем ожидал. Это благодаря ей; и
оттого, как приветливо она держалась, он любил ее сейчас еще
неистовее. Сперва поговорили о тех книгах, что он брал у нее,--
о Суинберне, перед которым он преклонялся, и о Браунинге,
которого не понял; Руфь переводила разговор с одной темы- на
другую и при этом обдумывала, чем бы ему помочь. С той первой
их встречи она часто об этом думала. Она очень хотела ему
помочь. Он вызывал у нее жалость и нежность, каких она ни к
кому еще не испытывала, и жалость не унижала Мартина, скорее, в
ней было что-то материнское. Такого человека не пожалеешь
обычной жалостью, ведь он мужчина в полном смысле слова — он
пробудил в ней девичьи страхи, взволновал душу, заставил
трепетать от незнакомых мыслей и чувств. И опять неодолимо
тянуло смотреть на его шею и сладостно было думать, что если
обхватить ее руками. Желание это и сейчас казалось
сумасбродным, но Руфь уже стала привыкать к нему. У нее и в
мыслях не было, что сама новорожденная любовь явится ей в
подобном обличье. В мыслях не было, что чувство, вызванное
Мартином, и есть любовь. Она думала, что ей просто-напросто
интересен человек незаурядный, в котором заложены и ждут
пробуждения многие достоинства, и даже воображала, будто ее
отношение к нему — чистейшая филантропия.
Не знала она, что желает его; м для Мартина все было
по-другому. Он-то знал, что любит, и желал ее, как не желал
никого и ничего за всю свою жизнь. Он любил поэзию за красоту,
но с тех пор как познакомился с Руфью, перед ним распахнулись
врата в безбрежные просторы любовной лирики. Благодаря Руфи он
понял даже больше, чем когда читал Булфинча, и Гейли. Была одна
строчка, на которую неделю назад он бы и внимания не обратил:
"Без памяти влюбленный, он умереть готов за поцелуй", а теперь
она не шла у него из головы. Чудо и правда этой строки
восхищая, и, глядя на Руфь, он знал, что и сам мог бы с
радостью умереть за поцелуй. Это он и есть без памяти
влюбленный; никакой другой титул не заставил бы его
возгордиться больше. Наконец-то он понял смысл жизни, понял,
для чего появился на свет.
Он не сводил с нее глаз и слушал ее, и дерзкие мысли
рождались у него в голове. Он вспоминал неистовый восторг,
какой испытал, когда в дверях она подала ему руку, и страстно
мечтал вновь ощутить ее руку в своей. Невольно то и дело
переводил взгляд на ее губы и жаждал коснуться их. Но не было в
этой жажде ничего грубого, приземленного. С беспредельным
восторгом следил он за их игрой, за каждым их движением, когда
с них слетали слова, и, однако, то были не обыкновенные губы,
как у других людей. Не просто губы из плоти и крови. То были
уста непорочной души, и казалось, желает он их по-иному,
совсем-совсем не так, как тянуло его к губам других женщин. Он
мог бы поцеловать ее губы, коснуться их своими плотскими
губами, но с тем возвышенным, благоговейным пылом, с каким
лобзают ризы господни. Он не сознавал, что в нем происходит
переоценка ценностей, не подозревал, что свет, сияющий в его
глазах, когда. он смотрит на нее, сияет и в глазах всех мужчин,
охваченных любовью. Не догадывался, какой пылкий, какой мужской
у него взгляд, даже и вообразить не мог, что под этим жарким
пламенем трепещет и ее душа. Всепокоряющая непорочность Руфи
возвышала, преображала, и его чувства, мысли возносились к
отрешенному целомудрию звездных высей, и знай он, что блеск его
глаз пронизывает ее горячими волнами и разжигает ответный жар,
он бы испугался. А Руфь в смутной тревоге от этого
восхитительного вторженъя, порой сама не зная почему,
сбивалась, замолкала на полуслове и не без труда вновь
собиралась с мыслями. Она всегда говорила легко, и непривычные
заминки озадачился бы ее, не реши она с самого начала, что
слишком уж необычен ее собеседник. Ведь она так впечатлительна,
и, в конце концов, вполне естественно, что сам ореол выходца из
неведомого ей мира так на нее действует.
В глубине сознания все время сидел тот же вопрос, как бы
ему помочь, к этому она и клонила, но Мартин ее опередил.
— Может, вы дадите мне один совет? — начал он, и она с
такой готовностью кивнула, что сердце Мартина заколотилось.--
Помните, в тот раз я говорил, не могу я толковать про книги и
про всякое другое, не умею? Ну, я после много про это думал. В
библиотеку сколько много ходил, прорву книжек перебрал, да
почти все мне не по зубам. Может, лучше начну я с самого
начала. Учиться-то я толком не учился, никакой возможности не
было. Сызмальства трудился до седьмого поту, а теперь, как
побывал в библиотеке, глянул на книжки совсем другими глазами,
да и книжки-то совсем другие, сдается мне, не те я книжки
прежде читал. Понятно, не ранчо или там в кубрике и вот хоть у
вас в доме книжки-то разные. А я одни те книжки и читал. Ну, и
все равно... Не хвалясь скажу: не такой я, как они, с кем
кампанию водил. Не то чтоб лучше матросов или там ковбоев, с
кем по свету мотался... Я, знаете, и ковбоем был, недолго...
только вот книжки всегда любил,
читал все, что под руку попадет... Ну и вот... думал, что
ли, по-другому.
Да, так к чему я гну-то. В таком вот доме я отродясь не
бывал. А на прошлой неделе пришел и вижу все это, и вас, и
мамашу вашу; и братьев, и всякое разное... ну, и мне
понравилось, Слыхал я про такое, и в книжках тоже читал, а
поглядел на ваш дом, ну, прямо как в книжках. Ну, и, стало
быть, нравится мне это. Сам такого захотел. И сейчас хочу. Хочу
дышать воздухом, какой в этом доме... чтоб полно книг, и
картин, и красивых вещей, и люди разговаривают без крику, а
сами чистые, и мысли у них чистые. Я-то весь век чем дышал --
только и есть что жратва, да плата за квартиру, да потасовки,
да попойки, только про это и разговор. Вон вы в тот раз пошли
встречать мамашу, поцеловали ее, а я подумал: такой красоты
сроду не видал. Я сколько много в жизни видал, а из других, кто
кругом меня, почитай никто этого не видит, так уж получается. Я
люблю видеть, мне охота видеть побольше.
Все до дела не дойду. А дело вот оно: хочу я пробиться к
такой жизни, какая у вас в доме. Жизнь — это куда больше, чем
нализаться, да вкалывать с утра до ночи, да мотаться по свету.
Так вот, как мне пробиться? Как приняться, с чего начать?
Сил-то я не пожалею, я, знаете, в работе кого хошь загоню и
обгоню. Только вот начать, а уж там буду работать день и ночь.
Может, вам смешно, мол, нашел, про что спрашивать. Уж
кого-кого, а вас бы спрашивать не годится, понимаю, да только
больше спросить некого... вот разве Артура. Может, его и надо
было спросить. Если б я...
Голос ему изменил. Хорошо продуманный план споткнулся об
ужаснувшее Мартина предположение, что спрашивать следовало
Артура и что он оказался дурак дураком. А Руфь заговорила не
сразу. Слишком поглощена она была усилиями понять, как же эта
спотыкающаяся, корявая речь и примитивность мысли сочетаются с
тем, что она читала в его лице. Никогда еще не заглядывала она
в глаза, излучающие такую силу. Перед ней был человек, для
которого нет невозможного,-- вот что прочла она в его взгляде,
и, однако, он не умеет толково высказать свои мысли. Одно с
другим как-то не вязалось. Сама же она рассуждала слишком
сложно, а соображала стремительно, и не способна была по
справедливости оценить простоту. Однако уже в том, как он
пытался высказаться, она уловила внутреннюю силу. Ей
почудилось, его разум — исполин, что корчится; питаясь
вырваться из оков. Когда она наконец заговорила, в ее лице
светилось бесконечное сочувствие.
— Вы сами сознаете, чего вам не хватает: образования. Вам
следует начать с самого начала — вернуться в среднюю школу,
окончить ее, а потом поступить в университет.
— Но на это нужны деньги,-- перебил Мартин.
— Ах да! — воскликнула она.-- Об этом я не подумала. Но
у вас, наверное, есть родные... кто-нибудь, кто мог бы вам
помочь?
Он покачал Головой.
— Отец с матерью померли. Есть у меня два сестры... одна
замужем, и вторая, сдается мне, скоро выйдет замуж. И еще полно
братьев... Я самый младший... да от них никто подмоги не видал.
Всегда только об себе думали, шатались по свету, искали, где
более лучше. Старший помер в Индии. Двое нынче в Южной Америке,
один в плаванье, китов промышляет, еще один с цирком бродяжит,
на трапеции крутиться. И я, видать, вроде них. С одиннадцати
годов сам об себе заботился... как мать померла. Выходит,
самому надо учиться, да только надо мне узнать, с чего
начинать.
— Мне кажется прежде всего надо взяться за грамматику. Вы
говорите.... — она собиралась сказать
"ужасно", но спохватилась и докончила:-- не очень
грамотно.
Мартин покраснел, его бросило в пот.
— Ну да, по-матросски, и такое словечко, бывает, вверну
вам не понять. Так ведь одни эти слова мне и даются. В
голове-то есть и другие слова... из книжек понабрался... да
выговорить не умею, потому и не говорю.
— Дело не столько в том, что вы говорите, сколько в том
как именно говорите. Вы не сердитесь, что я с вами откровенная?
Я не хочу, вас обидеть.
— Нет-нет! — воскликнул Мартин и в душе поблагодарил ее
за доброту.-- Валяйте. Должен я знать, так уж лучше от вас
узнать, чем от кого еще..
— Ну так вот, вы говорите "чем от кого еще" или "кого ни
то еще" вместо "кого-нибудь еще". Вы употребляете тавтологичные
сочетания.
— А это чего такое? — требовательно спросил он, потом
робко прибавил: — Видите, я даже не пойму, чего вы объясняете.
— Боюсь, я просто ничего не объяснила,-- с улыбкой
сказала она.-- Вы говорите "более лучше". Прилагательное
"лучший" в сравнительной степени нельзя сочетать со словом
"более". В этом сочетании слово "более" избыточное, ненужное.
Нельзя сказать: "Он одет более лучше", правильно в этом случае:
"Он одет лучше".
— Все очень даже понятно,-- сказал он.-- А раньше мне
было невдомек. "Я буду говорить лучше", а не "более лучше".
Ясное. дело. Раньше мне было невдомек, а теперь уж больше
никогда так не скажу.
Она обрадовалась и удивилась, что он так быстро и точно
схватывает.
— Все это вы прочтете в грамматике,-- продолжала Руфь.--
Я и еще кое-что заметила в вашей речи Вы говорите "сколько
много", когда надо сказать "как много" или просто — "много".
— Скажите пример,-- попросил он.
— Нy...-- Она задумалась, наморщила лоб, крепко сжала
губы, а он смотрел на нее, и она казалась ему в эту минуту еще
прелестнее.-- Вот, например: "Сколько много книг я прочел", или
"Я сколько много всего в жизни видал".
Он поворочал фразы в голове.
— Вам это не режет слух? — подсказала она.
— Видать, так неправильно, — не вдруг ответил он.
— Лучше не говорить "видать".
Как мило выговорила она это слово.
Мартин вспыхнул.
— И вы говорите "ложить" вместо "класть",-- продолжала
Руфь.-- И "ихний" вместо "их" и "от их", "у их" вместо "от
них", "у них".
— Как такое? — Он наклонился к ней, чувствуя, что перед
всей этой ее мудростью впору стать на колени.
— Вы произносите...да нет, незачем все это перечислять.
Вам необходима грамматика. Я сейчас возьму учебник и покажу, с
чего начать.
Она встала, и в голове у него мелькнуло что-то из
прочитанных в книжке правил поведения, и он неловко поднялся,
опасаясь, то ли, что надо, делает, вдруг она подумает, будто он
собрался уходить...
— Кстати, мистер Иден,-- окликнула она его уже от дверей,
— что такое "нализаться"? Вы несколько раз так сказали.
— А, нализаться,-- засмеялся он.-- Жаргон это. Мол, вы
напились виски, пива, или еще чего и захмелели.
— И еще одно,-- Руфь тоже засмеялась.-- Не употребляйте
"вы" в безличных предложениях. "Вы"-- очень личное местоимение,
и сейчас вы сказали не совсем то, что намеревались.
— Не пойму я, о чем вы.
— Ну как же, вот вы сказали мне, мол, "вы напились виски,
пива... и захмелели", Получается, что это я захмелела,
понимаете?
— А вы бы не захмелели?
— Разумеется, захмелела бы,-- с улыбкой ответила Руфь.--
Но было бы вежливей, если бы вы ничего подобного мне не
приписывали. В таких случаях предпочтительней обходиться без
местоимений.
Она вернулась с грамматикой, подвинула свой стул к Мартину
и села, и он подумал: видно, это он должен был подвинуть ей
стул. Она листала страницы, а их склоненные головы оказались
совсем рядом. И так он был поражен волнующей близостью Руфи,
что едва ли воспринимал план будущих занятий, который она ему
рисовала. Но вот она стала объяснять, как много значат
спряжения, и он начисто забыл о ней. Он впервые слышал о
спряжениях, важнейшие основы языка приоткрылись ему, и открытие
привело его в восторг. Он ниже наклонился к странице, и волосы
Руфи коснулись его щеки. До сих пор только раз ему случалось
потерять сознание, а сейчас показалось, это повторится. Дыханье
перехватило, удары сердца отдавались в горле — не вздохнуть.
Никогда еще она не казалась такой близкой. В этот миг через
глубокую пропасть, разделявшую их, перекинулся мост. Но его
чувство к ней вовсе не стало от этого менее возвышенным. Не она
опустилась до него. Это он воспарил в облаках и его подняло к
ней. Он и в этот миг преклонялся перед нею, это было сродни
благоговейному пылу верующего. Ему казалось, он покусился на
святая святых, и он тихонько, осторожно отвел голову, уклоняясь
от прикосновения, от которого трепетал, будто под электрическим
током, а Руфь этого и не заметила.
Глава 8
Шли недели, Мартин изучал грамматику, пересматривал книжки
о правилах поведения в обществе и с жадностью читал все, что
ему заблагорассудится. От прежнего своего окружения он
оторвался. Девушки, бывавшие в Лотос-клубе, гадали, что с ним
приключилось, и донимали расспросами Джима, а кое-кто из парней
завсегдатаев гаража Райли, не слитком стойких в драках, только
радовался, что его больше не видно. Тем временем Мартин
раскопал в библиотеке еще один клад. Если грамматика дала ему
понятие о том, как строится язык, то эта книга дала понятие о
том, как строится поэзия, и за дорогой ему красотой он стал
различать размеры, ритмику и форму, стал постигать, как и
отчего возникает красота. Еще одна современная книга, которая
ему попалась, рассматривала поэзию как реалистическое
искусство, рассматривала всесторонне, со множеством примеров из
лучших произведений. Никакие романы не читал он так увлеченно,
как эти серьезные книги. И свежий, за все двадцать лет не
обремененный науками ум, подхлестываемый зрелой жаждой
познавать, схватывал прочитанное поистине мужской хваткой,
неведомой уму ученическому.
Когда с нынешней выигрышной позиции он оглядывался назад,
прежний его мир — мир суши и моря и кораблей, матросов и
алчных женщин — казался совсем маленьким; и однако он сливался
с его теперешним миром и становился шире. Мартин стремился
осмыслить все сущее в единстве и цельности и, когда стал
находить точки соприкосновения этих двух миров, поначалу
удивился. А возвышенность и красота мышления, открывавшиеся ему
в книгах, облагораживали его. И оттого он все тверже верил, что
в верхах общества, в кругах, к которым принадлежит Руфь и ее
родные, так возвышенно мыслят все и согласно с таким строем
мысли живут. Мир, в котором жил он, был низменным, и он хотел
очиститься от грязи низменной повседневности и подняться в те
возвышенные сферы, где обитали высшие классы. Все детство и
юность его одолевало смутное беспокойство, чего-то ему
недоставало, он сам не знал чего, и пока не встретил Руфь, все
время искал что-то и не находил. Теперь же беспокойство стало
острым, мучительным, он понимал наконец, понимал ясно,
отчетливо, что ему нужно: красота, и напряженная умственная
жизнь, и любовь.
За эти несколько недель он раз шесть видел Руфь, и каждая
встреча вдохновляла его. Руфь помогала ему в занятиях
грамматикой, поправляла произношение и надоумила взяться за
математику. Но встречи их были посвящены не только этим
простейшим занятиям. Слишком много он уже повидал, слишком
зрелый, был у него ум, и конечно же, он не мог удовлетвориться
одними только дробями, кубическими корнями, грамматическим и
синтаксическим разбором; и временами они разговаривали о другом
— о стихах, которые он недавно прочел, о поэте, чьим
творчеством она занималась в последнее время. И если она читала
вслух свои любимые строфы, Мaртин наслаждался безмерно. Никогда
ни у одной женщины не слышал он такого голоса. Малейший его
звук воспламенял любовь, каждое слово повергало в волнение и
трепет. Голос ее покорял, как музыка, богатством оттенков,
мягкостью и глубиной — такое рождают культура и утонченность
души. Он слушал ее, а в памяти звучали резкие крики темнокожих
дикарок и злобных старых ведьм и чуть менее грубые, но все
равно режущие слух голоса фабричных работниц, женщин и девушек
его среды. Потом все они воплощались в зримые образы и чередой
проходили перед его мысленным взором, и каждая, по контрасту,
умножала прелесть Руфи. Мартин блаженствовал тем больше, что он
знал, она до тонкости постигает суть прочитанного, с радостным
трепетом по достоинству оценивает красоту выраженной на бумаге
мысли. Она много читала ему из "Принцессы", и так чутко, всей
душой отзывалась на красоту, что нередко он видел у нее на
глазах слезы. В такие минуты ее волнение возвышало его, он
чувствовал себя чуть ли не божеством, и, глядя на нее и слушая,
казалось, глядел в лицо самой жизни, читал ее тайны. А потом он
осознал, какой тонкости восприятия достиг, и решил, что это от
любви и нет на свете ничего прекраснее любви и, пройдя вспять
коридорами памяти, оглядел все прежние утехи и наслаждения --
опьяненье вином, женские ласки, грубые драки и состязанья в
силе,-- и рядом с высокой страстью, что владела им сейчас все
ему показалось мелким и низменным.
Руфь не очень понимала, что происходит. Она никогда еще не
испытывала сердечных треволнений. Все познания по этой части
она брала, из книг, где по прихоти автора все, повседневное
преображается в сказку; она не подозревала, что этот
неотесанный матрос прокрадывается к ней в сердце, что там
копятся потаенные силы, что однажды они вырвутся на свободу и в
ней забушует пожар. Истинного пламени любви она не знала. Ее
понятия о любви были чисто теоретические, ей представлялся
ясный огонек, ласковый, как роса на заре или легкая зыбь на
озере, нежаркий, как бархатно-черные летние ночи. Пожалуй, ей
казалось, что любовь — это безмятежная привязанность, нежное
служение любимому в неярком свете напоенного ароматом цветов
неземного покоя. Ей и не снились вулканические потрясения
любви, палящий жар, что испепеляет сердце, обращает в
бесплодную пустыню. Не знала она, какие силы таятся в людях и в
ней самой; пучины жизни прикрывала красивая сказка. Супружеская
привязанность, соединявшая ее родителей, представлялась ей
идеальной любовной близостью, и она предвкушала, как рано или
поздно, без потрясений и волнений, и сама вступит в такую же
исполненную тихой прелести жизнь бок о бок с любимым.
Оттого она и смотрела на Мартина Идена как на некую
новинку, личность необычную, и воображала, что этой новизной и
необычностью он так на нее и действует. Что ж тут
удивительного! Ведь когда смотришь на диких животных в
зверинце, когда видишь, как
разыгралась буря, когда вздрагиваешь при вспышке зигзага
молнии, тоже испытываешь непривычные чувства. Во всем этом
узнаешь стихию, что-то стихийное есть и в нем. Он приносит с
собой дыхание морских ветров, необъятных просторов. Отблески
тропического солнца пламенеют в его лице, а в упругих
вздувшихся мышцах ощущается первобытная сила жизни.
Таинственный мир суровых людей и еще более суровых дел, мир,
недоступный ей, оставил на нем рубцы и шрамы. Он неприручен,
дик, и то, как он покорен ей, в глубине души льстило ее
тщеславию. Да еще родилось самое обыкновенное желание приручить
дикаря. Желание неосознанное, у нее и в мыслях не было, что, в
сущности, она хочет вылепить его по образу и подобию своего
отца, которого она считала прекраснейшим человеком. И где ей,
такой неискушенной, было понять, что ощущение стихийности,
которое исходит от него, и есть величайшая стихия на свете --
сама любовь,-- сила, что необоримо влечет друг к другу через
весь мир мужчин и женщин, и столь же властно вынуждает оленей в
должный час убивать друг друга ради самки, и даже простейшие
частицы заставляет соединяться.
Быстрый духовный рост Мартина изумлял и занимал Руфь. Она
обнаружила в нем достоинства, о которых и не подозревала и
которые раскрывались день ото дня, точно цветы на щедрой почве.
Она читала ему вслух Браунинга и часто поражалась, как
оригинально он толковал спорные места. Ей не понять было, что,
зная людей и самую жизнь, он как раз поэтому очень часто
толковал эти места правильнее, чем она. Его суждения казались
ей наивными, хотя нередко дерзкий полет мысли уносил его в
такие звездные дали, куда она не в силах была следовать за ним,
и лишь загоралась и трепетала от столкновения с этой неведомой
силой. Потом она играла ему, уже без всякого вызова, но
испытывая его музыкой, и музыка проникала в глубины, каких ей
было не измерить. Все его существо раскрывалось навстречу
музыке, словно цветок навстречу солнцу, и он быстро одолел
пропасть, отделявшую привычные ему подстегивающие ритмы и
созвучия танцулек от той классики, которую Руфь знала чуть ли
не наизусть. Однако он обнаружил плебейское пристрастие к
Вагнеру — когда Руфь познакомила его с увертюрой к
"Тангейзеру", музыка эта захватила его как ничто другое. В этой
увертюре словно отразилась вся его жизнь. Его прошлое
воплотилось в музыкальной теме "Грота Венеры". Руфь же для него
слилась с темой "Хора пилигримов"; и, восхищенный увертюрой, он
уносился ввысь, в далекие дали, в смутный мир духовных поисков,
где вечно борются добро и зло.
Случалось ему усомниться, правильно ли она определяет и
толкует то или иное музыкальное произведение, и на время он
заражал сомнениями Руфь. Но когда она пела, сомнениям места не
было, в пении была вся Руфь, и он только изумлялся дивной,
мелодичности ее чистого сопрано. И невольно сравнивал: что
перед ним пискливые голоса, надрывное взвизгиванье
недокормленных и необученных фабричных девчонок и хриплые
вопли, пропитые голоса женщин в портовых городах. Руфь с
удовольствием пела и играла ему. По правде сказать, впервые в
жизни к ней в руки попала живая душа, с которой можно было
поиграть, душа податливая, наслаждением было лепить ее как
глину; ведь Руфи казалось, будто она формирует его душу, и она
движима была самыми благими намерениями. Да и приятно было
проводить с ним время. Он уже не вызывал неприязни.
Враждебность, которую она ощутила при первой встрече, была, в
сущности, страхом перед тем, что всколыхнулось в ней самой, а
потом страх угас, Она сама того не понимала, но словно
чувствовала, что он принадлежит ей. К тому же его присутствие
бодрило. Она усердно занималась в университете и, когда
отрывалась от пыльных книг и ощущала исходящее от этого
человека дыхание свежего морского ветра, у нее прибывало сил.
Сила! Именно силы ей недоставало, и он щедро дарил ей силу.
Оказаться с ним в одной комнате или встретить его в дверях --
значило получить жизненный заряд. А когда он уходил, она с
новым запасом энергии, с удвоенным пылом возвращалась к своим
книгам.
Она хорошо знала стихи Браунинга, но ей и в голову не
приходило, что играть с чужой ли душой, со своей ли не годится.
Мартин все больше интересовал ее, и теперь она была одержима
желанием перекроить его жизнь.
— Вот хотя бы мистер Батлер,-- сказала она однажды, когда
с грамматикой, математикой и поэзией на сегодня было
покончено.-- Вначале у него не было особых преимуществ. Его
отец был кассиром в банке, но много лет страдал чахоткой, умер
в Аризоне, и после его смерти мистер Батлер, его еще звали
просто Чарльз Батлер, оказался один в целом свете. Видите ли,
отец был из Австралии, так что в Калифорнии родных у него не
было. Он пошел работать в типографию — я слышала это от него
много раз — и вначале получал три доллара в неделю. Теперь же
его годовой доход тридцать тысяч, не меньше. Как он этого
достиг? Он был честен, добросовестен, усерден и бережлив. Он
отказывал себе в удовольствиях, не то что большинство молодых
людей. Он взял себе за правило каждую неделю откладывать
определенную сумму, как бы это ни было трудно. Вскоре он,
разумеется, зарабатывал уже не три доллара в неделю, а больше,
и чем выше становился его заработок, тем больше он откладывал.
Днем он работал, а после работы посещал вечернюю школу. Он
всегда думал о будущем. Потом он поступил в полную среднюю
школу, тоже вечернюю. Ему было только семнадцать лет, а он уже
прекрасно зарабатывал в качестве наборщика, но он был
честолюбив. Он хотел выдвинуться, а не только зарабатывать на
хлеб, и готов был на многие лишения, чтобы в конце концов
добиться успеха. Он решил изучить право и поступил в контору
моего отца рассыльным,-- подумайте только! — всего по четыре
доллара в неделю. Но он умел быть бережливым и кое-что экономил
даже из этих четырех долларов.
Она замолкла, надо было перевести дыхание и проверить,
как Мартин принимает ее рассказ. И увидела в его лице живой
интерес к нелегкой юности мистера Батлера, однако при этом он
хмурился тоже.
— Да, нелегко пришлось парню,-- заметил он.-- Четыре
доллара в неделю. Попробуй-ка проживи.
Бьюсь об заклад, никаких разносолов не видывал. Я вон
отдаю за жилье и за стол пять долларов в неделю, и ем только
что досыта, верно вам говорю. Видать, собачья была у него
жизнь. Xapч...
— Он сам готовил себе еду,-- перебила Руфь,-- на
керосинке.
— Харч у него, видать, был хуже матросского на самых
распоследних судах, а уж это хуже некуда, там, бывает, матроса
голодом морят.
— Но подумайте, какого положения он добился! — с
восторгом воскликнула Руфь.-- Подумайте, что он может себе
позволить на свои теперешние доходы! Теперь он может стократ
возместить лишения той ранней поры.
Мартин пристально на нее посмотрел.
— А вот бьюсь об заклад,-- сказал он,-- невесело ему
нынче, хоть он и при больших деньгах. Смолоду голодом сидел,
кишки свои не жалел, теперь, видать, ему от них лихо.
Под его испытующим взглядом Руфь опустила глаза.
— Бьюсь об заклад, теперь он желудком хворает! --
вызывающе бросил Мартин.
— Да, правда,-- призналась она,-- но...
— Бьюсь об заклад,-- не дослушал Мартин,-- серьезный он
всегда, угрюмый, вроде старого филина, и нет веселья ему, при
всех его тыщах, И когда кто другой радуется, ему не больно
весело смотреть. Верно я говорю?
Она кивнула и поспешила объяснить:
— Но просто он человек другого склада. Серьезный,
рассудительный. Он всегда такой был.
— А как же,-- подхватил Мартин.-- Три доллара в неделю,
четыре доллара в неделю, молодой парень сам куховарит на
керосинке и гроши откладывает, день-деньской работает, вечерами
учится — одна только работа, и ни тебе поухаживать, ни тебе
повеселиться, даже и не знает, как это люди веселятся... Нет
уж, слишком поздно он заполучил свои тридцать тыщ.
Чуткое воображение мигом высветило перед внутренним взором
Мартина тысячи подробностей существования того парнишки, его
душу, стиснутую единственным стремлением, что и привело его к
тридцати тысячам годового дохода. С обычной для свободного
полета его мысли стремительностью и полнотой ему ясно
представилась вся жизнь Чарльза Батлера.
— Знаете,-- прибавил он,-- жалко мне мистера Батлера.
Молодой он был, не соображал, а ведь обокрал себя, из-за этих
тридцати тыщ в год вовсе жизни не видал. Теперь и за тридцать
тыщ, экие деньжищи, не купить ему никакой радости, а ведь
мальчишкой мог нарадоваться за десять центов — не откладывал
бы их, а взял леденцов или там орехов, а то билетик на галерку.
Вот такая необычность взгляда и пугала Руфь. Не только
удивляла новизной, не только противоречила ее мнениям,-- Руфь
всегда ощущала здесь зародыш правды, которая грозила опрокинуть
или изменить ее собственные убеждения. Будь ей четырнадцать, а
не двадцать четыре, она и сама, слушая Мартина, стала бы,
пожалуй, по-иному смотреть на мир; но ей было двадцать четыре,
и, консервативная по натуре и воспитанию, она уже впитала
представления того узкого
круга, в котором родилась и выросла. Правда, причудливые
суждения Мартина в первую минуту ее тревожили, но она
приписывала их своеобразию натуры этого человека и его
удивительной жизни и быстро забывала. Однако, хотя она и не
одобряла его взглядов, горячность Мартина, блестящие глаза,
искренность, которой дышало его лицо, неизменно приводили ее в
трепет, влекли к нему. Она бы никогда не подумала, что у этого
выходца из совсем другого мира в такие минуты бывали прозрения,
недоступные ей, и что мыслит он и шире и глубже. Ее
ограниченность была ограниченностью ее мирка; но ум
ограниченный не замечает своей ограниченности, видит ее лишь в
других. А потому Руфь полагала, что мыслит широко и, если их
взгляды расходятся, виной тому ограниченность Мартина; и она
мечтала помочь ему увидеть мир таким, каким видит она,
расширить его горизонты, чтобы они совпадали с ее собственными.
— Но я еще не все рассказала,-- продолжала она.-- По
словам моего отца, мистер Батлер с самого
начала работал как ни один посыльный. Он всегда отличался
необыкновенным усердием. Никогда не опаздывал, обычно приходил
в контору даже раньше, чем положено. И, однако, он экономил
время. Каждую свободную минуту посвящал ученью. Учился
счетоводству и машинописи, а за уроки стенографии платил тем,
что диктовал по вечерам репортеру по судебным делам, которому
требовалась практика. Скоро он стал письмоводителем и сумел
достичь в своем деле совершенства. Мой отец оценил его по
достоинству и понял, что он способен выдвинуться. По совету
отца он поступил в юридический колледж. Стал юристом, и, как
только вернулся в контору, отец сделал его своим младшим
партнером. Он замечательный человек. Он несколько раз
отказывался от места в сенате Соединенных Штатов, и отец
говорит, он, если захочет, может стать членом Верховного суда,
как только освободится вакансия. Такая жизнь — вдохновляющий
пример для всех нас. Она показывает, что волевой человек может
подняться над своей средой.
— Замечательный человек,-- искренне сказал Мартин.
Но что-то в этом повествовании оскорбило его чувство
красоты, его понятие о жизни. Он не видел в жизни мистера
Батлера цели, ради которой стоило во всем себе отказывать и
терпеть лишения. Будь это любовь к женщине или стремление к
красоте, Мартин бы понял. Когда с ума сходишь от любви, на все
пойдешь ради поцелуя, но не маяться же ради тридцати тысяч в
год. Нет, не по душе ему карьера мистера Батлера. В конце
концов было в таком успехе что-то жалкое. Тридцать тысяч в год,
конечно, хорошо, но больные кишки и неспособность радоваться
простым человеческим радостям начисто обесценивают этот
роскошный доход.
Многое из этих своих размышлений он попытался высказать
Руфи, но она возмутилась в душе и ясно поняла, что его еще надо
шлифовать и шлифовать. То была очень обычная узость мышления --
те, кто ею страдают, убеждены что их цвет кожи, их верования и
политические взгляды — самые лучшие, самые правильные, а все
прочие люди во всем мире обделены судьбой. Из-за этой же узости
иудей в древние времена благодарил Господа Бога, что тот не
создал его женщиной, из-за нее же нынешний миссионер
отправляется на край света, стремясь своей религией вытеснить
старых богов; и из-за нее же Руфь жаждала перекроить этого
выходца из иного мира по образу и подобию людей своего круга.
Глава 9
Мартин Иден возвратился из плавания, любовь гнала его в
Калифорнию. Когда деньги его иссякли, он нанялся матросом на
шхуну, отправлявшуюся на поиски сокровищ; восемь месяцев
напрасных усилий — и Соломоновы острова стали свидетелями
бесславного конца экспедиции. В Австралии с командой
рассчитались, и Мартин тут же нанялся на корабль, идущий в
Сан-Франциско. За эти восемь месяцев он немало заработал, так
что теперь очень нескоро надо будет опять выйти в море, да еще
и сумел много заниматься и много прочесть.
Ученье давалось ему легко, и эту способность поглощать
знания подкрепляла неукротимость духа и неукротимость любви к
Руфи. Он взял с собой грамматику, читал и перечитывал ее опять
и опять, пока его не перегруженный знаниями мозг не овладел
этой премудростью. Он подмечал, как грешат против грамотности
его товарищи по плаванию, и всякий раз мысленно поправлял их
неуклюжие выражения и повторял про себя уже по всем правилам.
Он радовался открытию, что ухо его становится чувствительным к
ошибкам, что у него появляется некое грамматическое чутье.
Искаженное слово, неверное произношение резали ему слух, как
фальшивая нота, но пока еще такая фальшивая, нота нередко
вырывалась и у него самого. Научиться всем этим новшествам с
ходу он не мог.
Несколько раз подряд проштудировав грамматику, Мартин
взялся за словарь н каждый день выучивал по два десятка новых
слов. Оказалось, это задача не простая, и, стоя впередсмотрящим
или за штурвалом, он упорно повторял слова из все удлиняющегося
списка, их произношение и значения, и от этого неизменно
клонило в сон. "Вряд ли", "по зрелом размышлении", "оставляет
желать лучшего" — эти и иные выражения он шепотом повторял,
стремясь привыкнуть к языку, каким разговаривала Руфь. "Их,
их", а не "ихний", "что-то, что-то", а не "чтой-то" --
настойчиво, тысячи раз твердил он и с удивлением стал замечать,
что начинает разговаривать правильнее, чем сам капитан с
помощниками и господа из кают-компании, охотники за
сокровищами, которые финансировали экспедицию.
Капитан был норвежец с тусклыми глазами, у него невесть
откуда оказалось собрание сочинений Шекспира, которое сам он и
не думал читать, и Мартин стал стирать на капитана, а взамен
получил доступ к драгоценным томам. И так он погрузился в
шекспировские драмы, так легко запечатлелись у него в памяти
многие места, которые особенно пришлись по душе, что одно время
весь мир стал ему представляться елизаветинскими трагедиями и
комедиями и даже думать он начал белыми стихами. Это оттачивало
слух и, давало прекрасное представление о богатстве родного
языка; вдобавок это познакомило со многим, что устарело и вышло
из употребления.
Восемь месяцев были проведены с толком, и, мало того что
Мартин приобщался к правильной речи и высокому строю мыслей, он
многое понял в себе. Рядом со скромностью — ведь он так мало
знает — в нем теперь была уверенность в своей силе. Он
чувствовал, что резко отличается от товарищей по плаванию, и у
него хватало ума осознать, что разделяет их, скорее, не уже им
достигнутое, а то, чего он еще способен достичь. Что смог он,
смогли бы и они; но что-то зрело, бродило в нем, подсказывая,
что он может больше, чем уже сделал. Несказанная красота мира
томила душу,-- вот если бы Руфь была здесь, разделить бы это с
ней. Он решил, что опишет ей красивейшие уголки Океании.
Творческое начало вспыхнуло в нем, побуждая воссоздать эту
красоту, и не для одной Руфи, но для многих людей. И тут в
неслыханном блеске его озарила великолепная мысль. Он станет
писателем. Люди увидят, услышат, ощутят мир и его зрением,
слухом, его сердцем. Он станет писать все, что угодно — о
событиях вымышленных и подлинных,-- стихи и прозу, и, как
Шекспир, пьесы. Вот дело жизни, вот она, возможность
приблизиться к Руфи. Писатели — титаны мира, и, уж конечно,
они будут получше мистеров батлеров, пускай даже у тех и
тридцать тысяч годового дохода и, стоит им захотеть, они сразу
станут членами Верховного суда.
Едва родившись, мысль эта овладела им, и весь обратный
путь в Сан-Франциско был как сон. Он опьянел от своего
нежданного могущества, ему казалось, что для него нет ничего
невозможного. Посреди пустынных просторов океана перед ним
отчетливого вырисовывалось будущее. Лишь теперь он впервые ясно
увидел Руфь и ее мир. Мир этот возник перед его мысленным
взором во плоти,-- можно было и так и эдак повернуть его и
хорошенько разглядеть. Многое оказалось смутно, расплывчато, но
Мартин увидел целое, а не подробности, и еще увидел, как этим
миром овладеть. Писать! Мысль эта разгорелась в нем. Он начнет,
как только возвратится. И первым делом опишет путешествие
охотников за сокровищами. Продаст рассказ какой-нибудь
сан-францисской газете. А Руфи ничего не скажет, и она вдруг
увидит его имя напечатанным и удивится и обрадуется. Он будет
писать, а учиться не бросит. Ведь в сутках двадцать четыре
часа. Он непобедим. Он умеет работать, и никаким крепостям
перед ним не устоять. Ему больше не придется плавать простым
матросом; и тут в его воображении промелькнула паровая яхта.
Есть писатели, у которых свои паровые яхты. Конечно, тут нужен
разгон, предостерег он себя, хорошо, если поначалу удастся
заработать столько, чтоб можно было учиться дальше. А потом,
пройдет время, много ли, мало — неизвестно, он выучится,
подготовится и напишет замечательные вещи, и его имя будет у
всех на устах. Но куда важней — несравнимо важней, важней
всего на свете,-- он покажет, что достоин Руфи. Слава — это
прекрасно, однако великолепная мечта его родилась ради Руфи. Не
славы он ищет, он просто без памяти влюблен.
Он приехал в Окленд с туго набитым кошельком, поселился в
той же каморке у Бернарда Хиггинботема и засел за работу. Даже
не дал знать Руфи, что возвратился. Решил пойти к ней, когда
напишет очерк про охотников за сокровищами. Отложить встречу с
ней было не так уж трудно — в нем пылала яростная жажда
творчества. К тому же очерк приблизит к нему Руфь. Много ли
надо написать, он не знал, но сосчитал, сколько слов на
развороте воскресного приложения к "Сан-францисскому
наблюдателю", и решил так держать. За три дня, работая как
бешеный, он закончил повествованье, старательно, покрупнее для
разборчивости переписал его, и тогда узнал из пособия по
стилистике, взятого в библиотеке, что существуют на свете
абзацы и кавычки. Прежде он ни о чем таком не задумывался и
тотчас принялся заново переписывать свое сочинение, поминутно
справляясь с пособием, и за один день узнал о том, как строить
рассказ, больше, чем средний школьник узнает за год. Переписав
свой очерк во второй раз и тщательно свернув трубочкой, он
наткнулся в какой-то газете на советы начинающим авторам, и
оказалось, что рукописи ни в коем случае нельзя сворачивать
трубочкой, а писать следует на одной стороне страницы. Он же
нарушил оба эти правила. Из той же заметки он узнал еще, что
крупные газеты платят не менее десяти долларов за столбец. И
когда переписывал рукопись в третий раз, утешался, умножая
десять столбцов на десять долларов. Получалось все время одно и
то же: сто долларов — повыгодней, чем плавать матросом. Не эти
бы промахи, на все про все ушло бы три дня. Сотня долларов за
три дня! В море он бы их заработал за три месяца, а то и
поболе. Экая глупость — мотаться по морям, если можешь писать,
порешил он, хотя деньги сами по себе ничего не значат. Они тем
ценны, что дают свободу, позволяют купить приличную одежду,-- а
все это приблизит его, и очень быстро, к тоненькой бледной
девушке, которая перевернула всю его жизнь и вдохновила его.
Он запечатал рукопись в большой конверт и адресовал ее
редактору "Сан-францисского наблюдателя". Ему представлялось,
будто все, что присылают в газету, немедленно печатается, и,
послав рукопись в пятницу, он надеялся в воскресенье увидеть
свое творение на страницах газеты. Отличный способ оповестить
Руфь, что он вернулся. Тогда в воскресенье во вторую половину
дня он позвонит ей и увидит ее. А меж тем его уже занимала
новая мысль, и он гордился, что она такая здравая, разумная в
скромная. Он напишет приключенческую повесть для мальчишек и
отошлет в "Спутник юношества". И он пошел в публичную
библиотеку просмотреть комплекты "Спутника юношества".
Оказалось, повести с продолжением печатаются там обычно в пяти
номерах, около трех тысяч слов в каждом. Были и такие, которые
печатались даже в семи номерах, и он решил писать именно такую.
Однажды он нанялся на китобойное судно, направлявшееся в
Арктику,-- плавание должно было продлиться три года, но уже
через полгода все кончилось кораблекрушением. Одаренный живым,
подчас необузданно пылким воображением, Мартин, однако, всему
предпочитал доподлинную правду и хотел писать о, том, что
знает. Охоту на китов он знал и, основываясь на этом знании
жизни, принялся сочинять приключения двух мальчишек — своих
героев. Пустячная работа, решил он в субботу вечером. В тот
день он закончил первый кусок в три тысячи слов, чем позабавил
Джима, зато Хиггинботем весь обед злобно язвил насчет "писаки",
который завелся в их семействе.
Мартин же с тайной радостью представлял, как зять
захлопает глазами, когда раскроет поутру воскресный выпуск
"Наблюдателя" и увидит очерк про охотников за сокровищами. В то
воскресенье он спозаранку был уже у входной двери и лихорадочно
перелистывал газету. Перелистал и еще раз, очень внимательно,
потом сложил и оставил там; где взял. Хорошо хоть, никому
загодя не сказал про свое сочинение. Наверно, ошибся в
расчетах, написанное не так-то быстро попадает на страницы
газеты, решил он, поразмыслив. Притом, в его сочинении нет
таких уж свежих новостей, и скорей всего редактор прежде
напишет ему об этом.
После завтрака он опять засел за повесть с продолжением.
Слова так и лились, хотя он нередко отрывался — искал в
словаре значение слова или заглядывал в учебник стилистики. А
уж заглянув, часто при этом читал и перечитывал какую-нибудь
главу, не больше одной за раз; и утешался тем, что, пока он не
пишет то замечательное, что в себе чувствует, он, во всяком
случае, набивает руку в искусстве строить сочинение и учится
додумывать и выражать свои мысли.
Он трудился дотемна? потом отправился в читальню и до
самого закрытия, до десяти часов, вдумчиво читал журналы и
еженедельники. Такую он себе составил программу на неделю.
Каждый день писал три тысячи слов и каждый вечер с пристрастием
изучал журналы, раздумывая над рассказами, очерками
и стихами, по мнению редакторов годными — для печати.
Одно было несомненно. Он может писать не хуже всего этого
великого множества писателей, а дайте только срок, и он напишет
так, как им и не снилось. Прочитав в "Книжных новостях" заметку
о гонорарах журнальных авторов, он обрадовался не столько, что
Киплинг получал доллар за слово, сколько тому,
что первоклассные журналы платят не меньше двух центов за
слово. "Спутник юношества" несомненно первоклассный журнал, а
стало быть, за три тысячи
слов, которые он написал в тот день, он получит шестьдесят
долларов — в плаванье столько заработаешь за два месяца!
Вечером в пятницу он дописал последнюю часть — всего
получилась двадцать одна тысяча слов. По два цента за слово
получается четыреста двадцать долларов — неплохо за неделю
работы. Столько денег сразу у него сроду не было. Не
придумаешь, на что их все и потратить. Он напал на золотую
жилу. Из нее можно черпать и черпать. Он купит еще одежды,
подпишется на разные журналы, купит десятки справочников, а то
ходи каждый раз в библиотеку. И все равно большая часть
четырехсот двадцати долларов остается неистраченной. Он не
знал, как тут быть, пока не додумался нанять прислугу Гертруде
и купить Мэриан велосипед.
Он отправил пухлую рукопись в "Спутник юношества" и,
задумав очерк о ловле жемчуга, в субботу после обеда пошел к
Руфи. Он заранее позвонил по
телефону, и она сама встретила его в дверях. И опять ее
обожгло жаркой волной — таким все в нем дышало здоровьем.
Казалось, эта жаркая сила разлилась по всему ее телу, и Руфь
затрепетала. Мартин взял ее руку в свои, заглянул в ее голубые
глаза и вспыхнул, но за восемь месяцев под солнцем лицо его
стало
совсем бронзовым, и этот свежий загар скрыл краску на
щеках, но не скрыл полосу на шее, натертую жестким воротничком.
Красный след позабавил Руфь, но едва она заметила, как Мартин
одет, смеяться расхотелось. Костюм сидел отлично — первый его
костюм от портного — и казалось, Мартин стал стройнее, лучше
сложен. К тому же кепку заменила мягкая шляпа, Руфь велела ее
надеть и с одобрением отозвалась о том, как он теперь выглядит.
Она уж и не помнила, когда так радовалась. Эта перемена — дело
ее рук, тут есть чем гордиться, и она, конечно же, конечно,
будет помогать ему и дальше.
Но самая серьезная перемена произошла в его речи, и
именно это было ей всего приятнее. Он стал говорить не только
правильнее, но и непринужденней, и его словарь стал много
богаче. Однако стоило ему разволноваться или увлечься, и он
опять ошибался в произношении слова, неправильно строил фразу.
И случалось, смущенно запинался, вставляя в разговор лишь
недавно...
