Джек Лондон. Мартин Иден
страница №11
...л вовсю, я уложился в недолгий срок. В конце путиждала меня ты, и я не давал себе поблажки. Я забыл, что значит
спокойно уснуть, понимаешь?
243
Поспать всласть и проснуться, просто оттого что
выспался,-- как давно я этого не знаю. Теперь меня поднимает
будильник. Я завожу будильник на тот или иной час, смотря по
тому, раньше или позже лег, и это последние мои осмысленные
движения-- завожу будильник, гашу лампу и проваливаюсь в сон.
Если за чтением я начинаю клевать носом, я откладываю
серьезную книгу и берусь за более легкую. А если начинаю
засыпать и над ней, бью кулаком по голове-- гоню сон. Где-то я
читал про человека, который боялся уснуть. Да, у Киплинга.
Человек этот приспособил шпору-- когда засыпал, в обмякшее тело
впивалось стальное острие. Ну, и я сделал то же самое. Я смотрю
на часы и решаю не убирать свою шпору до полуночи, или до часу,
или до двух. И если засыпаю раньше времени, она меня
пришпоривает. Месяцами я спал со шпорой. Я дошел до того, что
пять с половиной часов сна стали мне казаться непозволительней
роскошью. Теперь я сплю четыре часа. Я изголодался по сну.
Бывает, от недосыпа я брежу наяву, бывает, меня соблазняет
смерть-- ее покой и сон, бывает, меня преследуют строки
Лонгфелло:
Молчаливо глубокое море, Все в нем спит без тревоги и
горя. Только шаг — в тишину, в глубину — И ко дну-- и навеки
усну.
Это, разумеется, чепуха. Просто сдают нервы, переутомлен
мозг. Но ведь главное-- ради чего все это? Ради тебя. Чтобы
сократить срок ученичества. Чтобы поторопить Успех. Теперь
ученичество окончено. Я знаю, как снаряжен. Даю голову на
отсечение, каждый месяц я узнаю больше, чем обычный студент
колледжа за год. Я это знаю, поверь. Я не стал бы тебе все это
рассказывать, но мне позарез необходимо, чтобы ты меня поняла.
Это не похвальба. Мое мерило — книги. Сегодня твои братья --
дикари, невежды по сравнению со мной, столько знаний я выжал из
книг, пока они спали. Было время, я хотел прославиться. Сейчас
слава меня мало заботит. Мне нужна ты, по тебе я изголодался
больше, чем по еде, по одежде, по признанию. Есть у меня мечта:
положить голову тебе на грудь и спать долго, долго... года не
пройдет, и мечта моя сбудется.
244
Исходящая от Мартина сила волна за волной обдавала Руфь, и
как раз тогда, когда он был всего упорней, неподатливей, ее
всего неодолимей влекло к нему. Неукротимая заразительная
энергия трепетала сейчас страстью в его голосе, сверкала в
глазах всей мощью ума и бьющей через край жизни. В этот миг на
один только миг уверенность Руфи дала трещину, и в просвет она
увидела подлинного Мартина Идена, великолепного, непобедимого;
и как бывают минуты слабости у дрессировщика, так и Руфь на миг
усомнилась было, сумеет ли приручить этого неистово самобытного
человека. -
— И еще одно,-- стремительно продолжал Мартин-- Ты меня
любишь. Но почему? Как раз за то, что, есть во мне и что
заставляет меня писать. Любишь, потому что я в чем-то не такой,
как мужчины, которых ты знала и могла бы полюбить. Я не создан
для
конторы или бухгалтерии, для торгашеского крохоборства и
всяческого крючкотворства. Заставь меня заняться всем этим--
стать таким, как все эти люди, выполнять ту же работу, дышать
тем же воздухом, исповедовать те же взгляды,-- и ты уничтожишь
разницу между нами, уничтожишь меня, уничтожишь именно то во
мне, что любишь. Я жив тем, что жажду писать. Будь я заурядный
болван, я бы не захотел писать, а ты бы не захотела меня в
мужья.
— Но ты забываешь,-- прервала Руфь, быстрый ум ее
мгновенно уловил нехитрую параллель: — Всегда были
чудаки-изобретатели, одержимые несбыточными мечтами, пытались,
например, изобрести вечный двигатель, а их семьи из-за этого
голодали. Несомненно, жены любили их и страдали вместе с ними и
за них, но не за сумасбродное увлечение каким-нибудь вечным
двигателем, а вопреки ему.
— Верно,-- был ответ.-- Но не все изобретатели были
чудаками, иные голодали, стараясь изобрести вещи полезные и
осуществимые, и, как известно, иногда им это удавалось. Право
же, я не стремлюсь к невозможному...
— Ты сам называл это "достичь невозможного",-- вставила
Руфь.
— Это же не буквально. Я стремлюсь к тому, что удавалось
другим до меня,-- писать и зарабатывать этим на хлеб.
245
Руфь промолчала, и это подхлестнуло Мартина.
— Значит, по-твоему, моя цель такая же несбыточная мечта,
как вечный двигатель?-- спросил он.
Руфь сжала его руку-- ласково, с нежностью матери,
жалеющей обиженного ребенка, и для Мартина это было внятным
ответом. А для Руфи он в ту минуту и правда был лишь обиженный
ребенок, одержимый, стремящийся к невозможному.
К концу разговора она опять напомнила, как настроены
против него ее отец и мать.
— Но ты меня любишь?-- спросил Мартин.
— Да! Да! — воскликнула Руфь.
— А я люблю тебя, не их, и пускай делают что хотят, мне
все равно.-- В голосе Мартина звучало торжество.-- Я верю в
твою любовь, и не страшна мне их враждебность. В этом мире все
может сбиться с дороги, только не любовь. Любовь не станет на
ложный путь, разве что она малодушный недокормыш.
Глава 31
Мартин случайно встретил на Бродвее свою сестру,-- случай
оказался счастливый, хотя Мартин и растерялся. Гертруда ждала
на углу трамвая и первая увидела брата, заметила, какое у него
напряженное, исхудалое лицо, какое отчаяние и тревога в глазах.
Мартина и вправду терзали тревога и отчаяние. Он только что был
у ростовщика, пытался выжать еще немного денег за велосипед, но
тщетно. С наступлением дождливой осени Мартин заложил
велосипед, а черный костюм придержал.
— У вас еще есть черный костюм,-- отвечал ему ростовщик,
который знал на память все его имущество.-- Не вздумайте
сказать, что вы заложили костюм у этого еврея Липки. Потому что
тогда...
Вид у него был угрожающий, и Мартин поспешно воскликнул:
— Нет-нет, костюм у меня. Но он мне нужен для одного
дела.
— Прекрасно,-- сказал процентщик помягче.-- И мне он
нужен для дела, иначе я не могу вам дать денег. По-вашему, я
сижу тут для собственного удовольствия?
246
— Но ведь велосипед стоил сорок долларов, и он в хорошем
состоянии,-- заспорил Мартин.-- А вы мне дали под него всего
только семь долларов. Нет, даже не семь, шесть с четвертью --
взяли вперед проценты.
— Хотите еще немного денег, несите костюм,-- был ответ, и
Мартин вышел из душной лавчонки в таком отчаянии, что оно
отразилось на его лице и вызвало у сестры жалость.
Едва они встретились, с Телеграф-авеню подошел трамвай и
остановился, впуская послеобеденных покупателей. Мартин помог
Гертруде подняться на ступеньку, сжал ей руку повыше локтя, и
она поняла, это он прощается. Она обернулась, посмотрела на
него. При виде его изможденного лица ее опять пронзила жалость.
— Ты не едешь? — спросила она. И тотчас сошла с трамвая.
— Я пешком... надо же размяться,-- объяснил Мартин.
— Ну и я с тобой пройдусь квартал-другой,-- заявила
миссис Хиггинботем.-- Может, и мне получшеет. Что-то я
последние дни вроде как вареная.
Мартин глянул на нее — да, недаром она пожаловалась:
одета неряшливо, появилась нездоровая полнота, плечи
ссутулились, лицо усталое, обмякшее и походка тяжелая,
деревянная, какая-то пародия на походку человека раскованного,
не обремененного заботами.
— Хватит, дальше не ходи,-- сказал Мартин на первом же
углу, хотя она и так уже остановилась,-- сядешь на следующий
трамвай.
— Господи! До чего ж я уморилась! — тяжело дыша, сказала
Гертруда.-- Так ведь и ты еле шлепаешь в эдаких-то башмаках.
Подметки совсем прохудились, до Северного Окленда нипочем не
дойдешь.
— У меня дома еще пара, получше,-- сказал Мартин.
— Приходи завтра обедать, ладно? — неожиданно пригласила
сестра.-- Мистера Хиггинботема не будет. В Сан-Леандро поедет,
дела у него.
Мартин покачал головой, но, услыхав про обед, не совладал
с собою — глаза блеснули, выдавая, что он голоден как волк.
247
— У тебя ни гроша, Март, вон ты почему пешком идешь.
Размяться!-- Гертруда хотела презрительно фыркнуть, но только
засопела.-- Стой-ка, обожди.-- И, порывшись в сумке, сунула
Мартину в руку пять долларов.-- Я и позабыла. Март, у тебя ж
был день рождения,-- запинаясь, пробормотала она.
Мартин невольно зажал в руке монету. Тотчас понял, нельзя
ее принять, и замер, раздираемый сомнениями. Этот золотой
означал пищу, жизнь, бодрость духа и тела, силу писать дальше,
и — как знать? — может быть, написать что-то такое, что
принесет множество золотых. Перед глазами засветились рукописи
двух только что законченных эссе. Вот они валяются под столом
на кипе возвращенных рукописей, ведь у него нет марок, и вот
перед глазами отпечатанные на машинке названия: "Служители
тайны" и "Колыбель красоты". Он еще ни одному журналу их не
предлагал. Они настоящие, как все, что он писал в этом роде.
Если бы только у него были для них марки! Уверенность, что в
конце концов ему повезет, верный союзник голода, вспыхнула в
нем, и он поспешно опустил монету в карман.
— Я отдам, Гертруда, в сто раз больше отдам,-- сглотнув
ком в горле, выговорил Мартин, глаза его влажно заблестели.--
Помяни мое слово! — вдруг уверенно воскликнул он.-- Года не
пройдет, высыплю тебе в руки ровно сотню этих желтеньких
кругляшей. Я не прошу тебя верить. Вот подожди-- и увидишь.
А Гертруда и не верила. От недоверчивости ей стало не по
себе, и, не найдя более подходящих слов, она сказала:
— Голодный ты, Март, я уж знаю. По тебе сразу видать.
Приходи почаще обедать. Как мистера Хиг-гинботема дома не
будет, я к тебе пошлю кого из ребятишек. И слышь, Март...
Он ждал, в глубине души уже зная, что она сейчас скажет,
слишком ясен был ему ход ее мыслей.
— Не пора ль тебе, Март, найти место?
— А ты не думаешь, что я добьюсь своего? — спросил
Мартин.
Гертруда покачала головой.
— Никто в меня не верит, Гертруда, только я сам,--
страстно, с вызовом сказал Мартин.-- У меня уже есть хорошие
вещи, и немало, и рано или поздно
их купят.
248
— А ты почем знаешь, что они хорошие?
— Потому что...-- Мартин запнулся, а в мозгу у него
возникла панорама литературы и истории литературы, и он понял:
нечего и пытаться втолковать ей, почему он в себя верит.-- Ну,
потому что это лучше, чем девяносто девять процентов того, что
печатают в журналах.
— Надо бы тебе образумиться,-- беспомощно возразила
Гертруда, неколебимо уверенная, однако, что правильно
определила его беду. Надо бы тебе образумиться,-- повторила
она,-- а завтра приходи обедать.
Мартин подсадил ее в трамвай и поспешил на почту, где три
из пяти долларов потратил на марки, а под вечер по дороге к
Морзам опять зашел на почту, взвесил множество длинных пухлых
конвертов и наклеил на них все марки, кроме трех двухцентовых.
Вечер этот сыграл огромную роль в жизни Мартина, потому что
после обеда он познакомился с Рассом Бриссен-деном. Как
Бриссенден там оказался, кто из друзей или знакомых его привел,
Мартин не знал. Даже и расспрашивать о нем Руфь не стал. Короче
говоря, Бриссенден показался Мартину личностью бесцветной,
пустой, не стоящей внимания. Час спустя он решил, что
Бриссенден вдобавок невежа — шастает по комнатам, глазеет на
картины, а то возьмет со стола или вытащит с полки книгу или
журнал и уткнется в них. Под конец, забыв, что он в гостях, в
чужом доме, никого не замечая, уселся в глубоком моррисовском
кресле и углубился в вытащенный из кармана тоненький томик.
Читал и рассеянно поглаживал, ерошил волосы. За весь вечер
Мартин еще только раз взглянул на него-- он шутил с несколькими
молодыми женщинами и явно их очаровал.
Случилось так, что, уходя домой, Мартин нагнал
Бриссендена, уже переступившего порог.
— А, это вы? — окликнул его Мартин. Тот неприветливо
что-то буркнул, однако пошел рядом. Мартин больше не пытался
завязать разговор, и несколько кварталов они прошли в довольно
тягостном молчании.
— Надутый старый осел!
Неожиданность и ядовитая сила этого возгласа ошарашила
Мартина. Вышло забавно, и однако спутник становился ему все
неприятнее.
249
— Чего ради Тзы к ним ходите? — резко бросил тот ему
после того, как они молча прошли еще квартал.
— А вы? — не растерялся Мартин.
— Сам не знаю, черт возьми,-- был ответ.-- Ну, по крайней
мере, это впервые я так оплошал. В сутках двадцать четыре часа,
надо же их как-то убить. Пойдемте выпьем.
— Пойдемте,-- согласился Мартин.
И сам растерялся, с какой стати вдруг принял приглашение.
Дома, до того как лечь, предстояло несколько часов заниматься
поделками, потом, когда ляжет, его ждет том Вейсмана, не говоря
уже об "Автобиог-рафии" Герберта Спенсера, которая для него
заманчивей самого завлекательного романа. Чего ради тратить
время на малоприятного человека, мелькнула мысль. Но привлекли,
пожалуй, не этот человек и не выпивка, а то, что ей
сопутствует,-- яркие огни, зеркала, сверкающие бокалы,
разгоряченные весельем лица, звучный гул мужских голосов. Вот
что притягательно-- голоса мужчин, людей бодрых, уверенных,
тех, кто отведал успеха и, как свойственно мужчине, может
потратиться на выпивку. Он, Мартин, одинок — вот в чем беда,
вот почему он ухватился за приглашение, как хватает приманку--
любую, самую ничтожную — хищная рыба. С тех пор как он выпивал
с Джо в "Горячих ключах", Мартин только еще раз выпил вина в
баре, когда его угостил португалец-бакалейщик. Усталость ума не
вызывает такого острого желания выпить, как усталость
физическая, и обычно Мартина не тянуло к спиртному. Но как раз
сейчас выпить хотелось, вернее, хотелось оказаться там, где
шумно и людно, где подают спиртное и пьют. Таким местом и был
"Грот", где они сидели с Бриссенденом, откинувшись в глубоких
кожаных креслах, и пили виски с содовой.
Завязался разговор. Говорили о многом, и то Брис-сенден,
то Мартин по очереди заказывали еще виски с содовой. Сам Мартин
мог выпить очень много, не хмелея, но только диву давался,
глядя, как пьет собеседник, и время от времени замолкал, дивясь
его речам. Очень быстро у Мартина сложилось впечатление, что
Бриссенден знает все на свете, что это второй настоящий
интеллектуал, которого он встретил в своей жизни. Но он заметил
в Бриссендене и то, чего лишен
250
был профессор Колдуэл,-- огонь, поразительную чуткость и
прозорливость, неукротимое пламя гения. Живая речь его била
ключом. С тонких губ, словно из какой-то умной жестокой машины,
слетали отточенные фразы, которые разили и жалили, а потом эти
тонкие губы, прежде чем что-то вымолвить, ласково морщились, и
звучали мягкие, бархатисто-сочные фразы, что сияли и славили, и
исполнены были неотразимой красоты, и эхом отзывались на
загадочность и непостижимость бытия; и еще они, эти тонкие
губы, точно боевая труба, возвещали о громе и смятении
грандиозной битвы, звучали и фразы, чистые, как серебро,
светящиеся, как звездные просторы, в них отчетливо выражено
было последнее слово науки, но было и нечто большее — слово
поэта, смутная неуловимая истина, для которой как будто и нет
слов, и однако же выраженная тончайшими ускользающими оттенками
слов самых обыкновенных. Каким-то чудесным прозрением он
проникал за пределы обыденного и осязаемого, туда, где нет
такого языка, чтобы рассказать о виденном, и однако
неизъяснимым волшебством своей речи вкладывал в знакомые слова
неведомые значения и открывал Мартину то, чего не передашь
заурядным душам.
Мартин забыл об испытанной поначалу неприязни. Вот оно
перед ним, наяву, то лучшее, о чем рассказывали книги. Вот он
подлинно высокий ум, живой человек, на которого можно смотреть
снизу вверх. "Я во прахе у ног твоих",-- опять и опять повторял
про себя Мартин.
— Вы изучали биологию,-- многозначительно сказал он
вслух.
К его удивлению, Бриссенден покачал головой.
— Но вы утверждаете истины, к которым может подвести
только биология,-- настаивал Мартин и опять встретил
непонимающий взгляд Бриссендена.-- В своих выводах вы близки
авторам, которых уж наверняка читали.
— Рад это слышать,-- был ответ.-- Если крохи моих знаний
сокращают мой путь к истине, это весьма утешительно. Хотя меня
весьма мало интересует, прав я или неправ. Все равно это
бесполезно. Человеку не дано узнать абсолютную истину.
— Вы ученик Спенсера! — торжествующе воскликнул Мартин.
— С юности его не читал, да и тогда читал только его
"Образование".
— Вот бы мне так мимоходом подхватывать знания.-- выпалил
Мартин полчаса спустя. Он придирчиво оценивал умственный багаж
Бриссендена.-- Вы — настоящий философ, вот что самое
поразительное. Вы утверждаете как аксиому новейшие факты,
которые науке удалось установить только a posteriori '. Вы
делаете верные выводы мгновенно. Вы сокращаете путь, да еще
как. Вы устремляетесь к истине со скоростью света, это какой-то
дар сверхмысли.
— Да, как раз это всегда тревожило преподобного Джозефа и
брата Даттона,-- сказал Бриссенден.-- Нет, нет, сам я отнюдь не
служитель божий. Просто мне повезло-- по прихоти судьбы я
получил образование в католическом колледже. А вы где
набирались познаний?
Мартин рассказывал, а сам внимательно присматривался к
Бриссендену, ничего не упускал, перебегал взглядом с длинного
худого аристократического лица и сутулых плеч к брошенному на
соседний стул пальто, карманы которого вытянулись и
оттопырились под грузом книг. Лицо Бриссендена и длинные узкие
кисти рук темны от загара, даже слишком темны, подумал Мартин.
Странно это. Бриссенден явно не охотник до загородных прогулок.
Где же его так обожгло солнцем? Что-то недоброе почудилось
Мартину в этом загаре, когда он опять и опять вглядывался в
узкое лицо с обтянутыми скулами и впалыми щеками, украшенное
орлиным носом на редкость красивой формы. Глаза самой
обыкновенной величины. Не такие уж большие, но и не маленькие,
неприметно карие; но в них тлел огонек, вернее, таилось нечто
двойственное, до странности противоречивое. В глазах был
неукротимый вызов, даже какая-то жестокость, и однако взгляд
этот пробуждал жалость. Мартин поймал себя на том, что невесть
почему жалеет Бриссендена — впрочем, очень скоро ему
предстояло узнать почему.
— А я чахоточный,-- небрежно объявил Бриссенден чуть
погодя, сказав перед тем, что вернулся из Аризоны.-- Я прожил
там два года из-за тамошнего климата.
' Исходя из опыта (лат.).
— А опять в здешнем климате жить не боитесь?
— Боюсь?
Бриссенден всего лишь повторил то, что сказал Мартин. Но
его лицо, лицо аскета, ясней слов сказало, что он не боится
ничего. Глаза сузились, глаза орла, и у Мартина перехватило
дыхание, он вдруг увидел Орлиный клюв, расширенные ноздри,--
воплощенная гордость, дерзкая решимость. Великолепно, с дрожью
восторга подумал Мартин, даже сердце забилось сильнее. А вслух
он процитировал:
Под тяжкой палицей судьбы Я не склоняю головы.
— Вы любите Хенли,-- сказал Бриссенден, лицо его
мгновенно изменилось, оно засветилось безмерной добротой и
нежностью.-- Ну конечно, иначе просто быть не могло. Хенли!
Отважная душа. Среди нынешних рифмоплетов — журнальных
рифмоплетов-- он возвышается точно гладиатор среди евнухов.
— Вы не любите журналы? — несмело, с сомнением в голосе
спросил Мартин.
— А вы любите? — гневно рявкнул Бриссевден, Мартин даже
испугался.
— Я... Я пишу... вернее, пытаюсь писать для журналов,--
запинаясь, выговорил он.
— Это лучше,-- смягчился Бриссенден.-- Вы пытаетесь
писать, но не преуспели. Уважаю ваш неуспех и восхищаюсь им. Я
понимаю, как вы пишете. Это сразу видно. В том, что вы пишете,
есть одно свойство, которое закрывает путь в журналы. Есть
мужество, а этот товар журналам не требуется. Им нужны нюни и
слюни, и, видит бог, им это поставляют, только не вы.
— Я не гнушаюсь поделок,-- возразил Мартин.
— Наоборот...-- Бриссенден чуть помолчал, оценил
бесцеремонным взглядом бьющую в глаза бедность Мартина, оглядел
сильно потрепанный галстук и замахрившийся воротничок,
лоснящиеся рукава пиджака, бахрому на одной манжете, перевел
взгляд на впалые щеки Мартина.-- Наоборот, поделки гнушаются
вас, так гнушаются, что и не надейтесь стать с ними вровень.
Послушайте, приятель, я мог бы оскорбить вас, мог бы предложить
вам поесть.
Против воли Мартина кровь бросилась ему в лицо, и
Бриссенден торжествующе засмеялся.
— Сытого таким приглашением не оскорбишь,-- заключил он.
— Вы дьявол! — вскипел Мартин.
— Так ведь я вас не пригласил.
— Не посмели.
— Ну, как знать. А теперь вот приглашаю. И он приподнялся
на стуле, словно готовый тотчас отправиться в ресторан.
Мартин сжал кулаки, кровь стучала в висках.
— Боско! Он глотает их живьем! Глотает живьем! --
воскликнул Бриссенден, подражая Spieler, местной знаменитости
— глотателю змей.
— Вас я и правда мог бы проглотить живьем,-- сказал
Мартин, в свой черед смерив бесцеремонным взглядом Бриссендена,
изглоданного болезнью и тощего.
— Только я того не стою.
— Наоборот,-- Мартин чуть подумал,-- повод того не
стоит.-- Он рассмеялся искренне, от всей души.-- Признаюсь, вы
заставили меня свалять дурака, Бриссенден. Я голоден, вы это
поняли, удивляться тут нечему, и нет в этом для меня ничего
позорного. Вот видите, издеваюсь над условностями и убогой
прописной моралью, но являетесь вы, бросаете меткое,
справедливое замечание-- и вот я уже раб тех же убогих
прописей.
— Вы оскорбились,-- подтвердил Бриссенден.
— Конечно, минуту назад. Предрассудки, память ранней
юности. Когда-то я усвоил их и они наложили отпечаток на все,
что я усвоил после. У всякого своя слабость, у меня — эта.
— Но вы одолеваете ее?
— Конечно, одолеваю.
— Уверены?
— Уверен.
— Тогда пойдемте поедим.
— Я заплачу,-- ответил Мартин, пытаясь расплатиться за
виски с содовой остатками от своих двух долларов, но Бриссенден
сдвинул брови, и официант положил деньги на стол.
Мартин поморщился, сунул деньги в карман, и на миг на
плечо его доброй тяжестью легла рука Брис-сендена.
' Зазывала в балагане на ярмарке.
Глава 32
Назавтра же перед вечером Марию взволновало событие: к
Мартину явился еще один гость. Но на этот раз она не
растерялась и усадила Бриссендена среди великолепия своей
благопристойной гостиной.
— Надеюсь, вы не против, что я пришел? — начал
Бриссенден.
— Нет-нет, нисколько,-- ответил Мартин, обмениваясь с ним
рукопожатием и указывая на единственный в его комнате стул, а
сам сел на кровать.-- Но откуда вы узнали, где я живу?
— Позвонил Морзам. К телефону подошла мисс Морз. И вот я
у вас.-- Он вытянул из кармана пальто тоненькую книжку и кинул
ее на стол.-- Вот книжка одного поэта. Прочтите и оставьте
себе.-- И когда Мартин стал было возражать, перебил его--- Куда
мне книги? Сегодня утром опять шла кровь горлом. Виски у вас
есть? Нету, конечно. Минутку.
Бриссенден поднялся и вышел. Высокий, тощий, он спустился
с крыльца и обернулся, закрывая калитку, и Мартин, который
смотрел ему вслед, с внезапной острой болью заметил, какая у
него впалая грудь, как ссутулились некогда широкие плечи. Потом
достал два стакана и принялся читать книгу, это оказался
последний сборник стихов Генри Вогена Марло.
— Шотландского нет,-- объявил, возвратясь, Бриссенден.--
Этот паршивец продает только американское виски. Но бутылку я
взял.
— Я пошлю кого-нибудь из малышни за лимонами, и мы сварим
пунш,-- предложил Мартин.-- Интересно, сколько получает Марло
за такую вот книжку? — продолжал он, взяв ее в руки.
— Вероятно, долларов пятьдесят,-- был ответ.-- Хотя,
считайте, ему повезло, если ему удалось покрыть все расходы или
если нашел издателя, который рискнул его напечатать.
— Значит, поэзией не проживешь? — И голос и лицо Мартина
выдавали, как он удручен.
— Разумеется, нет. Какой дурак на это надеется?
Рифмоплетством — пожалуйста. Взять хоть Брюса, и Вирджинию
Спринг, и Седжуика. У этих дела идут недурно. Но поэзия....
знаете, чем зарабатывает на жизнь Марло?.. преподает в школе
для дефективных в Пенсильвании, это не служба, а сущий ад, хуже
не придумаешь. Я бы с ним не поменялся, будь даже у него
впереди пятьдесят лет жизни. А вот то, что он пишет, сверкает
среди современного рифмованного хлама, как оранжевый рубин в
куче моркови. А что о нем болтали рецензенты! Будь она
проклята, вся эта бездарная мелкота!
— Да, слишком много понаписано про настоящих писателей
теми, кто писать не умеет,-- подхватил Мартин.-- Ведь вот о
Стивенсоне и его творчестве сколько чепухи написано, просто
ужас!
— Воронье, стервятники! — сквозь зубы выругался
Бриссенден.-- Знаю я эту породу... с удовольствием клевали его
за "Письмо в защиту отца Дамьена", разбирали по косточкам,
взвешивали...
— Мерили его меркой своего ничтожного "я",-- перебил
Мартин.
— Да, именно, хорошо сказано... пережевывают и слюнявят
Истинное, Прекрасное, Доброе и наконец похлопывают его по плечу
и говорят: "Хороший пес, Фидо". Тьфу! "Жалкое галочье племя",
как сказал о них в свой смертный час Ричард Рилф.
— Пытаются ухватить звездную пыль, издеваются над
великими, кто проносится над миром, точно огненный метеор,--
горячо подхватил Мартин.-- Однажды я написал о них памфлет, об
этих критиках, вернее, о рецензентах.
— Покажите — нетерпеливо попросил Бриссенден. Мартин
извлек копию "Звездной пыли", и Бриссенден погрузился в чтение
— он посмеивался, потирал руки и совсем забыл про пунш.
— Сдается мне, что и вы крупица звездной пыли, брошенной
в мир гномов, а им весь свет застит золото,-- сказал он,
дочитав до конца.-- Первая же редакция, разумеется, выхватила
памфлет у вас из рук?
Мартин полистал свои записи.
— Его отвергли двадцать семь журналов. Бриссенден
искренне захохотал и хохотал бы долго, но отчаянно закашлялся.
— Послушайте, вы же наверняка пишете стихи,-- вымолвил
он, задыхаясь.-- Покажите что-нибудь.
— Не читайте сейчас,-- попросил Мартин.-- Давайте лучше
поговорим. Я их заверну, и вы возьмете
их домой.
Бриссенден унес с собой "Стихи о любви" и "Пери и
жемчужину", а на другой день пришел опять и первые его слова
были:
— Давайте еще.
Он решительна заявил, что Мартин подлинный поэт, и тут
выяснилось, что и сам он поэт. Стихи Бриссендена ошеломили
Мартина, и его поразило, что тот даже не пытался их напечатать.
— Чума на все их дома!'-- ответил Бриссенден. когда
Мартин вызвался предложить их редакциям.-- Любите красоту ради
нее самой,-- сказал он,-- и к черту журналы. Мой совет вам,
Мартин Иден,-- вернитесь к кораблям и к морю. На что вам город
и эта мерзкая человеческая свалка? Вы каждый день зря убиваете
время, торгуете красотой на потребу журналишкам и сами себя
губите. Как это вы мне недавно цитировали? А, вот "Человек,
последняя из эфемерид". Так на что вам, последнему из эфемерид,
слава? Если она придет к вам, она вас отравит. Верьте мне, вы
слишком настоящий, слишком искренний, слишком мыслящий, не вам
довольствоваться этой манной кашкой! Надеюсь, вы никогда не
продадите журналам ни строчки. Служить надо только красоте.
Служите красоте, и будь проклята толпа! Успех! Что такое успех,
черт возьми? Вот ваш стивенсоновский' сонет, который
превосходит "Привидение" Хенли, вот "Стихи о любви", морские
стихи-- это и есть успех. Радость не в том, что твоя работа
пользуется успехом, радость-- когда работаешь. И не
заговаривайте мне зубы. Я-то знаю. И вы знаете. Красота ранит.
Это непреходящая боль, неисцелимая рана, разящее пламя. Чего
ради вы. торгуетесь с журналами? Пусть все завершится красотой.
Чего ради из красоты чеканить монеты? Да у вас это и не
получится, зря я волнуюсь. Если читать журналы, в них и за
тысячу лет не найдется ничего, что сравнялось бы с
одной-единственной строкой Китса. Бог с ней; со славой и с
золотом, полите завтра на корабль и возвращайтесь в море.
— Не ради славы, ради любви,-- усмехнулся Мартин.--
Похоже, в вашей вселенной нет места любви, а в моей красота --
служанка любви.
' Бриссенден перефразирует слова смертельно раненного
Меркуцио в трагедии Шекспира "Ромео и Джульетта".
С жалостью в восхищением посмотрел на него Бриссенден.
— Вы так молоды, Мартин, мой мальчик, так молоды. Вы
взлетите высоко, но у вас тончайшие крылья. а узор на них--
прекраснейшая пыльца. Не опалите их. Но вы, конечно, уже их
опалили. Понадобилась какая-нибудь девчонка, которую вы
превозносите, чтобы появились "Стихи о любви", вот в чем позор.
— Я превозношу не только женщину, но и любовь,-- со
смехом возразил Мартин.
— Философия безумия,-- вспылил Бриссенден.-- Я убедил
себя в этом, когда забывался, накурившись гашиша. Но
берегитесь. Города, эти царства буржуа, убьют вас. Чего стоит
логово торгашей, где я вас встретил. Гнилые души-- это еще
мягко сказано. В такой среде нравственное здоровье не
сохранишь. Она растлевает. Все они там растленные, мужчины и
женщины, в каждом только и есть, что желудок, а
интеллектуальные и духовные запросы у них как у моллюска...
Он вдруг умолк, посмотрел на Мартина. И тут его осенило,
он все понял. Ужас и недоумение выразились на его лице.
— И вы написали свои потрясающие "Стихи о любви" в честь
этой жалкой девицы, этой бледной немочи!
Миг — и Мартин схватил его за горло, стиснул, затряс так,
что у того застучали зубы. Но, заглянув в глаза Бриссендена,
Мартин не увидел там страха, нет,-- разве что любопытство да
язвительную усмешку. Мартин опомнился, одним движением швырнул
его поперек кровати и разжал руку.
Минуту-другую Бриссенден задыхался, мучительно хватал ртом
воздух, потом засмеялся.
— Был бы я вашим должником на веки вечные, если б вы
окончательно вытрясли из меня душу,-- сказал он.
— Последние дни я на взводе,-- извинился Мартин.--
Надеюсь, ничего худого я вам не сделал. Сейчас приготовлю
свежий пунш.
— Эх вы, юный эллин! — продолжал Бриссенден.-- Вы хотя
бы гордитесь своим телом? Оно того стоит! Ну и силач же вы!
Молодая пантера, львенок. Ну-ну, придется вам поплатиться за
этакую силищу.
— То есть? — не поняв, переспросил Мартин и протянул
Бриссендену стакан.-- Вот выпейте и не ругайте меня.
— Из-за...-- Бриссенден отпил глоток и одобрительно
улыбнулся.-- Из-за женщин. Они будут вас донимать всю жизнь,
уже донимают, или я ничего не смыслю. А душить меня не надо, я
все равно свое скажу. Это, конечно, юношеская любовь; но во имя
Красоты в следующий раз покажите, что у вас есть вкус. Боже
милостивый, да чего вы ждете от буржуазной девицы. Забудьте про
них. Найдите женщину пылкую, с горячей кровью, чтоб потешалась
над жизнью, и насмехалась над смертью, и любила, пока любится.
Такие женщины есть, и они полюбят вас с такой же готовностью,
как любая малодушная неженка, выросшая под колпаком в
буржуазной теплице.
— Малодушная? — вскинулся Мартин.
— Именно, все они-- мелкие души, долбят убогую прописную
мораль, которую сызмальства вдолбили в них, а жить настоящей
жизнью боятся. Они будут любить вас, Мартин, но свою жалкую
мораль будут любить больше. Вам нужно великолепное бесстрашие
перед жизнью, души крупные и свободные, ослепительно яркие
бабочки, а не какая-то серенькая моль. Но если, на свою беду,
вы протянете еще долго, вам успеют надоесть и женщины. Да нет,
не протянете вы. Не вернетесь вы к кораблям и морям, а потому
будете слоняться по этим рассадникам заразы, по городам, пока
гниль не проест вас до костей.
— Отчитывайте меня сколько угодно, спорить не стану,--
сказал Мартин.-- В конце концов, у каждого своя мудрость, в
зависимости от склада души, моя для меня столь же бесспорна,
как ваша для вас. Они смотрели по-разному на любовь, на журналы
и еще на многое, но полюбились друг другу, и Мартин всем
сердцем привязался к Бриссендену. Они виделись каждый день,
хотя в душной комнатенке Мартина Бриссенден мог выдержать не
больше часа. Он всегда приносил с собой бутылку виски, а когда
они обедали вместе где-нибудь в городе, за едой то и дело
потягивал шотландское виски с содовой. Он неизменно платил за
обоих, и благодаря ему Мартин испробовал разные деликатесы,
впервые выпил шампанского, отведал рейнвейна.
И однако Бриссенден оставался для него загадкой. По облику
аскет, он, несмотря на слабеющее здоровье, отнюдь не
отказывался отчувственных радостей. Смерти он не боялся, с
едкой горечью высмеивал любой образ жизни, но, умирая, жадно
любил жизнь, каждую кроху бытия. Он был одержим безумным
желанием жить, ощущать трепет жизни, "все испытать на краткий
миг, пока и я — пылинка в звездном вихре бытия", как выразился
он однажды. Он рисковал пробовать наркотики, шел и на другие
странные опыты в погоне за новой встряской, за неизведанными
ощущениями. Он рассказал Мартину, что однажды прожил три дня
без воды, нарочно промучился, лишь бы изведать во всей полноте
восторг, с каким утоляешь жесточайшую жажду. Кто он, откуда,
Мартин так и не узнал. Был он человек без прошлого, чье близкое
будущее — неминуемая могила, а настоящее — горькая лихорадка
жизни.
Глава 33
Мартин неотвратимо проигрывал сражение. Как он ни урезывал
себя во всем, заработки от поделок не покрывали расходов. В
День благодарения черный костюм оказался в закладе, и он не мог
принять приглашение Морзов на обед. Причина отказа огорчила
Руфь, и тогда он решился на отчаянный шаг. Сказал в конце
концов, что придет,-- съездит в Сан-Франциско, в редакцию
"Трансконтинентального", потребует причитающиеся ему пять
долларов и на них выкупит костюм.
Утром он взял в долг у Марии десять центов. Он предпочел
бы взять их у Бриссендена, но этот сумасброд куда-то
запропастился. Он не показывался уже две недели, и Мартин
напрасно ломал голову, не понимая, чем мог его обидеть. За
десять центов он переправился на пароме в Сан-Франциско и,
шагая по Маркет-стрит, раздумывал, в какой попадет переплет,
если не получит свои деньги. Ему тогда никак не вернуться в
Окленд, ведь занять десять центов не у кого, в Сан-Франциско ни
души знакомой.
Дверь в редакцию "Трансконтинентального" была приоткрыта,
Мартин хотел уже отворить ее,-- и замер, услыхав оттуда громкий
голос:
— Не в том дело, мистер Форд,-- воскликнул кто-то (по
своей переписке с журналом Мартин знал, что Форд-- редактор).
Дело в том, намерены ли вы платить? И платить наличными, деньги
на бочку? Мне нет дела, каково приходится вашему
"Трансконтинентальному" и на что вы рассчитываете в будущем
году. Я желаю получить что положено за свою работу. Прямо
говорю: пока не заплатите мне звонкой монетой, рождественский
номер не выйдет. До свиданья. Когда будут деньги, приходите.
Дверь распахнулась, человек с разгневанным лицом проскочил
мимо Мартина и, сжимая кулаки и бормоча проклятия, помчался к
выходу. Мартин решил не заходить сразу и с четверть часа
послоняться по коридорам. Потом распахнул дверь и вошел. Ему
это было внове, никогда еще он не бывал в редакции, Визитные
карточки тут, видимо, не требовались, посыльный пошел доложить
мистеру Форду, что какой-то человек хочет его видеть. Вернулся,
кивнул посетителю и провел его в кабинет, в святая святых
редакции. Прежде всего Мартину бросился в глаза неимоверный
беспорядок, будто на свалке. Потом он увидел за бюро моложавого
человека с пышными усами, тот встретил его любопытным взглядом.
Мартина изумило его безмятежно спокойное лицо. Стычка с
типографом явно не нарушила его душевного равновесия.
— Я. . . я Мартин Идеи,-- заговорил Мартин. ("И хочу
получить мои пять долларов"-- просилось на язык.)
Но он впервые встретился с живым редактором, и не хотелось
с ходу его пугать. К его удивлению, мистер Форд так и
подскочил, воскликнул: "Да что вы!"-- и вот уже обеими руками
горячо жмет ему руку.
— Не могу выразить, как я счастлив вас видеть, мистер
Иден. Сколько раз пытался представить, какой вы.
Он отстранил Мартина на расстояние вытянутой руки и
сияющими глазами оглядел не лучший костюм Мартина, он же самый
худший, изношенный, уже не поддающийся починке, зато складка
брюк тщательно отглажена, для чего Мартин воспользовался утюгом
Марии.
— Признаться, я полагал, что вы гораздо старше. Ведь в
вашем рассказе такая широта и мощь, такая зрелость и глубина
мысли. Этот ваш рассказ — шедевр, я его оценил с первых же
строк. Позвольте рассказать о первом впечатлении. Но нет,
сперва позвольте вас познакомить с моими сотрудниками..
Ни на минуту не умолкая, мистер Форд повел Мартина в
редакционную комнату и там представил своему помощнику мистеру
Уайту, худенькому тщедушному человечку с редкими шелковистыми
усами, рука у него была ледяная, словно он пришел с мороза..
— А вот мистер Эндс, мистер Иден. Мистер Эндс, знаете ли,
наш коммерческий директор.
И вот Мартин уже пожимает руку лысому человеку со злыми
глазами, еще не старому, насколько можно судить по лицу,
заросшему белоснежной тщательно подстриженной бородой --
супруга коммерческого директора сама занималась этим по
воскресеньям и заодно подбривала ему сзади шею.
Все трое обступили Мартина, наперебой бурно восхищались
его рассказом и так трещали, словно заключили пари, кто будет
говорить всех быстрее.
— Мы-то удивлялись, почему вы к нам не заглянете,--
говорил мистер Уайт.
— А у меня нет денег на проезд, я живу по ту сторону
залива,-- брякнул Мартин, пускай поймут, что ему до зарезу
нужны, деньги.
"Мой роскошный костюм вполне красноречиво свидетельствует,
как я нуждаюсь",-- подумал он. Опять и опять, при каждом
удобном случае он намекал, зачем пришел. Но его поклонники
оставались глухи. Они пели ему хвалы, рассказывали, как
восторгались его рассказом при первом чтении и при последующем.
И как восторгались их жены, чада и домочадцы, но ни словом не
обмолвились о том, что намерены ему заплатить.
— Я вам еще не рассказал, как впервые прочитал ваш
рассказ?-- говорил мистер Форд,-- Ну конечно же, нет. Я ехал из
Нью-Йорка на Запад, в Огдене поезд остановился, и разносчик
принес со станции последний номер "Трансконтинентального". _ "О
черт, подумал Мартин, ты раскатываешь в пульмановских вагонах,
а я голодаю оттого, что ты не отдаешь мне жалкие пять
долларов!" Все в нем кипело. Оскорбление, нанесенное ему
"Трансконтинентальным", безмерно разрослось, ведь так
мучительны были мрачные месяцы напрасных надежд, голода,
лишений, а вдобавок и сейчас терзал голод, напоминая, что он не
ел со вчерашнего дня, да и вчера уснул на пустой желудок.
Ярость ослепила его. Эту троицу и грабителями не назовешь,
этакое мелкое жулье. Враньем и посулами выманили у него рассказ
и оставили ни с чем. Ладно же, он им покажет. И он твердо
решил, не уйдет он отсюда, пока не получит свои деньги.
Вспомнилось: ведь если он их не получит, ему не на что
вернуться в Окленд. Лицо у него стало свирепое, и вся тройка
встревожилась и струхнула, но Мартин, хоть и с трудом, взял
себя в руки.
А они стали еще речистей. Мистер Форд опять принялся
вспоминать, как он впервые прочел "Колокольный звон" и в то же
время мистер Эндс старался пересказать, сколь высоко оценила
"Колокольный звон" его племянница, как-никак школьная
учительница в Аламеде.
— Вот что,-- сказал наконец Мартин,-- Я затем пришел,
чтобы мне заплатили за этот самый рассказ, который всем вам так
понравился. Вы обещали после публикации заплатить пять
долларов.
На подвижном лице мистера Форда мгновенно выразилась
радостная готовность, он сунул было руку в карман, но вдруг
обернулся к мистеру Эндсу и сказал, что забыл деньги дома.
Мистер Эндс нахмурился, не сумев скрыть досаду, рука его
невольно дернулась, готговая прикрыть карман брюк. Вот где
деньги, понял Мартин.
— Простите,-- сказал мистер Эндс,-- но я только что
заплатил типографу, часу не прошло, отдал всю наличность.
Легкомысленно, конечно, иметь при себе так мало, но платить
типографу еще не пришло время, а он просил как об одолжении
сразу же выплатить ему аванс, для меня это оказалось полной
неожиданностью.
Оба выжидательно посмотрели на мистера Уайта, но сей
джентльмен засмеялся и пожал плечами. Уж его-то совесть чиста.
Он пришел в "Трансконтинентальный" изучать журналистику, а
вместо этого изучил главным образом финансовую политику.
"Трансконтинентальный" задолжал ему жалованье за четыре месяца,
но он уже знал: сперва, надо задобрить типографа, а уж потом
помощника редактора.
— Вот нелепость, мистер Иден, в каком положении вы нас
застали,-- небрежно начал мистер Форд.-- А все наша
беспечность, уверяю вас. Но мы вот что сделаем. Завтра же утром
первым делом отправим вам чек по почте. У вас ведь есть адрес
мистера Идена, мистер Эндс?
Да, адрес у мистера Эндса есть, и завтра же утром первым
делом будет отправлен чек. Мартин имел весьма туманное
представление о банках и чеках, но не понимал, почему нельзя
дать ему чек сегодня с таким же успехом, как завтра.
— Значит, условились, мистер Иден, завтра же вышлем вам
чек,-- сказал мистер Форд.
— Деньги мне нужны сегодня,-- бесстрастно ответил Мартин.
— Так неудачно сложились обстоятельства... Если бы вы
оказались у нас в любой другой день,-- вкрадчиво заговорил
мистер-Форд, но его тут же прервал мистер Эндс-- у этого явно
не хватало выдержки, недаром такие злые у него были глаза.
— Мистер Форд уже все вам объяснил,-- отрезал он.-- И я
тоже. Чек будет послан...
— Я тоже объяснил,-- перебил Мартин,-- я объяснил, что
деньги нужны мне сегодня.
Грубость коммерческого директора уязвила Мартина, он
насторожился и зорко за ним следил-- догадываясь, что
наличность "Трансконтинентального" покоится в брючном кармане
сего джентльмена.
— Так неудачно...-- начал мистер Форд. Но тут мистер Эндс
нетерпеливо повернулся, явно собираясь выйти из комнаты. В тот
же миг Мартин кинулся к нему и схватил за горло, так что
снежно-белая борода мистера Эндса, хоть и не утратив
безупречной аккуратности, вздернулась к потолку под углом в
сорок пять градусов. Мистер Уайт и мистер Форд с ужасом
увидели, что коммерческого директора трясут, как пыльный ковер.
— Вьгкладывай монету, почтенный губитель молодых
талантов!-- потребовал Мартин.-- Выкладывай, не то сам из тебя
все до цента вытрясу, хоть бы и одной мелочью.-- И остерег
обоих напуганных зрители: — Не лезьте. Кто вмешается, изувечу.
Мистер Эндс задыхался и, лишь когда Мартин слегка ослабил
хватку, сумел показать, что согласен раскошелиться. Несколько
раз лазил он в карман брюк и в конце концов выудил четыре
доллара пятнадцать центов.
— Вывернуть карманы,-- распорядился Мартин. Из карманов
вывалились еще десять центов. Для верности Мартин заново
пересчитал добычу.
— Теперь, вы!-- крикнул он мистеру Форду.-- Мне нужно еще
семьдесят пять центов.
Мистер Форд не мешкая обшарил все карманы и выложил
шестьдесят центов.
— Больше нет, точно? — с угрозой спросил Мартин, забирая
мелочь.-- А в жилетных карманах что?
В знак своей честности мистер Форд вывернул два жилетных
кармана. Из одного выпал на пол картонный прямоугольник. Форд
поднял его и хотел было сунуть обратно, но тут Мартин
воскликнул:
— А это что? Билет на паром? Ну-ка давайте сюда. Он стоит
десять центов. Засчитываю и его. Стало быть, вместе с проездным
билетом я получил четыре доллара девяносто пять центов. За вами
еще пять центов.
Он свирепо глянул на мистера Уайта и увидел, что тщедушный
человечек уже протягивает ему пятицентовик.
— Благодарю,-- сказал Мартин всей троице сразу.-- Всего
наилучшего.
— Грабитель! — прорычал мистер Эндс.
— Карманник,-- не остался в долгу Мартин и вышел, хлопнув
дверью.
Победа окрылила Мартина, и так окрылила, что, вспомнив про
пятнадцать долларов, которые задолжала ему "Оса" за "Пери и
жемчужину", он решил тотчас отправиться туда и получить свои
деньги. Но "Осой" заправляла компания здоровенных чисто
выбритых молодцов, откровенных пиратов, которые грабили всех и
вся и друг друга тоже. После того как в редакции была поломана
койкакая мебель, редактор (в колледже он считался хорошим
спортсменом) с умелой помощью коммерческого директора, агента
по рекламе и швейцара выдворили Мартина за дверь и еще
подтолкнули, ускорив тем его спуск с лестницы.
— Приходите еще, мистер Иден, всегда будем рады вас
видеть,-- со смехом крикнули ему вслед с площадки.
Мартин поднялся и усмехнулся.
— Ну и ну! — пробормотал он в ответ.-- В
"Трансконтинентальном" просто овечки, а вот вас, ребята, можно
хоть сейчас на ринг.
В ответ опять рассмеялись.
— Должен сказать, мистер Иден, для поэта вы и сами не
промах,-- откликнулся редактор "Осы".-- Позволено спросить, где
вы научились так отбивать правой?
— Там же, где вы научились полунельсону,-- ответил
Мартин.-- А под глазом-то у вас будет синяк.
— Надеюсь, шеей ворочать можете,-- заботливо пожелал
редактор.-- Послушайте, а может, пойдем выпьем всей компанией в
честь этого дела?.. Не в честь увечий, понятно, а в честь нашей
маленькой стычки?
— Пошли,-- согласился Мартин,-- и подбросим монету: если
я проиграю, плачу я.
Грабители и ограбленный выпили вместе, полюбовно решив,
что сражение выиграл сильнейший и что пятнадцать долларов за
"Пери и жемчужину" но праву принадлежат сотрудникам "Осы".
Глава 34
Артур остался у калитки, а Руфь поднялась по ступенькам
Марииного крыльца. Она слышала быстрый стук пишущей машинки и,
когда Мартин впустил ее в комнату, увидела, что он заканчивает
последнюю страницу какой-то рукописи. Руфь приехала
удостовериться, будет ли он у них на обеде в День благодарения,
но не успела, Мартин был слишком полон другим.
— Послушай, сейчас я тебе это прочту!-- воскликнул он,
раскладывая экземпляры и аккуратно выравнивая стопки.-- Это
последний мой рассказ, он совсем непохож на все прежние. До
того непохож, что мне даже страшно, и все-таки в душе я
надеюсь, что
он получился. Будь судьей. Это из жизни на Гавайях. Я его
назвал "Уики-Уики".
Лицо Мартина горело жаром творчества, а Руфь в его
холодной комнате пробирала дрожь, и при встрече ее поразило,
какие холодные у Мартина руки. Она внимательно слушала, пока он
читал, и хотя, изредка поднимая глаза, он видел на ее лице одно
лишь неодобрение, но, дочитав, спросил:
— Честно, что ты об этом думаешь?
— Я... я не знаю,-- ответила Руфь.-- А это можно...
по-твоему, это удастся где-нибудь напечатать?
— Боюсь, что нет,-- признался Мартин.-- Для журналов
слишком сильно. Но рассказ настоящий, честное слово, настоящий!
— Но почему ты упорно пишешь так, что тебя заведомо не
напечатают?-- неумолимо продолжала Руфь.-- Разве ты пишешь не
для того, чтобы заработать на жизнь?
— Да, верно, но проклятый рассказ оказался сильней меня.
Я не мог удержаться. Он требовал, чтобы его написали.
— Но этот герой, этот Уики-Уики, почему он у тебя так
грубо выражается? Конечно же, такая грубость оскорбит
читателей, и конечно, именно поэтому редакторы справедливо
отвергают твои работы.
— Потому что настоящий Уики-Уики разговаривал бы именно
так.
— Но это дурной вкус.
— Это жизнь,-- горячо ответил Мартин.-- Это правда. Это
настоящее. А я должен писать жизнь такой, какой я ее вижу.
Руфь не ответила, с минуту длилось неловкое молчание.
Мартин не мог толком ее понять оттого, что любил, а она не
могла его понять оттого, что слишком он был крупен и не
укладывался в тесные рамки ее понятий.
— Кстати, я получил гонорар в "Трансконтинентальном",--
сказал Мартин, стараясь направить разговор в более спокойное
русло. Перед глазами предстала усатая троица, какой он ее видел
напоследок, выжав свои четыре доллара девяносто центов и
проездной билет, и он фыркнул.
— Значит, придешь! — радостно воскликнула Руфь.-- Я
затем и приехала, чтобы узнать.
— Приду? — рассеянно пробормотал Мартин.-- Куда?
— Ну как же, завтра на обед. Ты же собирался, если
получишь эти деньги, выкупить костюм.
— Совсем забыл,-- смиренно признался он,-- Понимаешь,
сегодня утром полицейский забрал двух Марииных коров и теленка,
взяли за потраву, и... ну, так вышло, у Марии не было ни гроша,
и пришлось мне заплатить за нее штраф. Вот и ухнули пять
долларов "Трансконтинентального"-- весь "Колокольный звон"
ухнул в карман полицейского.
— Значит, не придешь? Мартин оглядел свое одеяние.
— Не могу.
Слезы разочарования и укора заблестели в голубых глазах
Руфи, но она ничего не сказала.
— В следующий День благодарения я приглашу тебя на обед у
Дельмонико,-- весело сказал Мартин,-- или пообедаем в Лондоне,
или в Париже, где захочешь. Вот увидишь!
— На ...
