А.Ф.Писемский. Взбаламученное море
страница №10
...леднее время Софи целые дни сидела дома. О, как она была печальна!Раз, вечером, к ней вошла Иродиада.
- Куда ты целый день пропадаешь? - говорила ей с досадою Софи: -
довольно уж этой любовью своей заниматься.
- По городу немножко погуляла: на свадьбу смотрела-с, - отвечала та.
- На чью?
- Нашего Александра Николаича.
Софи побледнела.
- А сегодня свадьба?
- Сегодня-с! Сейчас венчать будут у Спаса.
- А что меня в церковь-то пустят? - спросила Софи, устремляя на
горничную какой-то странный взгляд.
- Отчего ж не пустить? - отвечала та.
- Давай мне одеваться... давай все лучшее!.. - говорила Софи и начала
сама приводить в порядок свои волосы.
Дело это горело у нее в руках: ни один парикмахер не сумел бы так скоро
и так к лицу причесать ее роскошные локоны. Иродиада принесла ей
великолепнейшее визитное платье.
- Выкупили бы, сударыня, ваши вещи-то, а то надеть вам нечего! -
говорила она, подавая госпоже в самом деле всего одну небольшую брошку.
- Все выкуплю, все! Не на радость только! - отвечала Софи, небрежно
застегивая этою брошкой платье на груди. Надевая французские перчатки, она
одну из них изорвала. Толстые ботинки ее громко стучали по паркету.
В этом наряде Софи, казалось, точно сейчас только воротилась с
какого-нибудь вакхического вечера.
Коляска ее уже была подана к крыльцу.
- К Спасу, - сказала она.
Венчанье Бакланова происходило в небольшом, темноватом приделе
приходской церкви.
Софи, войдя, остановилась у колонны, почти в самых дверях.
Всю церемонию она простояла неподвижная, как статуя.
Венчал духовник старухи Сабакеевой, высокий, сухощавый, с мрачным и
неподвижным лицом священник. В конце он говорил проповедь и все стращал
новобрачных, если не будут любить друг друга, страшными адскими муками.
Выходя, молодые прямо очутились лицом к лицу против Софи.
- Je vous felicite, monsieur Бакланов! - сказала она. - Je vous
felicite, madame! - прибавила она и молодой.
Бакланов побледнел. На лице Евпраксии тоже отразилось беспокойство: ее
очень поразила великолепная и в одно и то же время печальная наружность
Софи.
Бакланов поспешил усадить жену в карету и сам вскочил за нею.
Софи вышла вслед за ними на паперть. Небрежно убранные волосы ее
развевались ветром; заколотая в платье брошка расстегнулась и повисла.
- Madame, вы потеряете вашу вещь! - сказал было ей один из молодых
людей.
- Merci, - сказала Софи, вряд ли и слышавшая, что ей сказали, и так, не
поправив брошки, села в экипаж.
Приехав домой и войдя в будуар, она порывисто сбросила с себя шаль и
начала разрывать платье, корсет, а потом, залившись вся слезами, упала на
постель.
- Хотела бы я быть порядочным существом, но Бог не привел, - стонала
она.
- Полноте-ка, сударыня: есть о чем плакать! - утешала ее Иродиада.
- Есть, Иродиада, есть! Теперь я совсем несчастная, - отвечала Софи.
Через несколько дней после того, в коммерческий банк от неизвестного
лица было внесено на имя действительной статской советницы Леневой двести
тысяч рублей серебром.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ.
1.. Хоть и прошлая, но не совсем милая картина.
Если читатель даст себе труд пробежать в уме своем весь предыдущий
рассказ мой, то он, несмотря на случайность выведенных мною лиц, несмотря на
несходство их между собой, проследить одну общую всем им черту: все они
живут по какому-то, точно навсегда уже установившемуся для русского царства
механизму. Разумеется, всем, кто поумней и почестней, как-то неловко; но все
в то же время располагают жизнь свою по тем правилам, которые скорей пришли
к ним через ухо, чем выработались из собственного сердца и понимания.
Герой мой, например, не имея ни способности и никакой наклонности к
службе, служит и думает, что тем он исполняет долг свой. Женившись на
богатой девушке, он давно уже был к ней более чем равнодушен, но считал
своим долгом по возможности скрывать это.
Бедная моя Софи Ленева, живя под покровительством Эммануила Захаровича,
тоже вряд ли не полагала, что это долг ее. Окружавшее ее богатство
заставляло забывать все: многие молодые дамы, обыкновенно делавшие при ее
имени гримаску, в душе завидовали ее положению; все приезжие артисты и
артистки и вся местная молодежь считали себе за честь бывать у нее на
вечерах и были в восторге от ее роскоши и красоты.
Из других знакомых нам лиц, молодые Галкины, несмотря на ограниченные
способности, хоть и плохо, но учились.
Николенька, сын доброй губернаторши, если только помнит его еще
читатель, тоже состоял в одном военно-учебном заведении и наскучал матери
только тем, что съедал, по крайней мере, по полпуду в день конфект, и это
ужасно пугало ее насчет его здоровья.
Но самым лучшим примером, каких зверьков то суровое время могло
усмирять, служил Виктор Басардин. Возвратясь из отпуска, на котором мы с ним
встретились, он на первых же порах, по юношеской неопытности, вздумал было
схватить полкового командира за ворот. Его за это разжаловали в солдаты и
сослали на Кавказ. Там он едва выкланял, чтоб его произвели в офицеры, и
сейчас же вышел в отставку. В это время умерла Надежда Павловна; именьице
свое она отдала мужу. Виктор, приехав на родину и ошибшись в расчете, избил
до полусмерти бедного Петра Григорьевича. Тот пожаловался на него
губернатору и предводителю. Виктора за оскорбление отца посадили на год в
смирительный дом, откуда освободясь и прожив в Москве, без куска хлеба и без
сапог, он, холодный и голодный, пришел смиренно к сестре. Та сжалилась над
ним и определила его у Эммануила Захаровича по откупу. И таким образом,
наученный горькими опытами жизни, молодой человек обнаруживал к сестре
величайшую нежность, а к Галкину почти благоговение.
В действующих средах общества между тем решительно царствовала какая-то
военная сила. В Петербурге придумали, что Англия будто бы страна торговли,
Германия - учености, Италия - искусств, Франция - оселок, на котором пробуют
разные политические учреждения, а Россия - государство военное. В самом деле
оно, должно быть, было военное! Какой-нибудь наш знакомый презус,
гарнизонный полковник получал в год с батальона тысяч по пятнадцати. В
карабинерных полках, для образования бравых и молодцеватых унтер-офицеров,
из пяти кантонистов забивали двоих.
Губернаторы в своей милой власти разыгрывались до последней прелести.
За ними властвовал и господствовал откуп. Разные Ардаки, разные
Эммануилы Захаровичи и разные из русских плуты, по одной роже-то каторжные,
считались за гениев.
Люди, вроде Нетопоренка, трактовались за людей необходимых и
полезнейших для общества.
Дворянство, хоть и сильно курившее фимиам всевозможным властям и почти
поголовно лезшее в службу, все еще обнаруживало некоторое трепетание, даже
наш скромнейший Петр Григорьевич говорил: "Мы, дворяне, кое-что значим! Все
не мужики, не купцы и не мещане!"
Купечество, по разным казенным подрядам и поставкам, плутовало
спокойным образом, зная, что деньгами всякую дыру, если только ее найдут,
замазать можно.
Простой народ стал приходить наконец в отупение: с него брали и в
казну, и барину, и чиновникам, да его же чуть не ежегодно в солдаты
отдавали.
Как бы в отместку за все это, он неистово пил отравленную купленную
водку и, приходя оттого в скотское бешенство, дрался, как зверь, или со
своим братом, или с женой, и беспрестанно попадал за то на каторгу.
Образование по всем ведомствам все больше и больше суживалось: в
корпусах было бессмысленно подтянутое, по гимназиям совершенно распущенное,
а по семинариям, чтобы не отстать от века, стали учить только что не
танцовать. Оттуда, отсюда и отовсюду молодые люди выходили ничего
несмыслящие.
Всюду слышался неумолкающий ни на минуту, но в то же время глухой и
затаенный ропот.
Сама природа, как бы разделяя это раздраженно-напряженное состояние,
насылала то тут, то там холеру.
2.. Что-то веет другое.
В сентябре 1853 года наш посол князь Меньшиков выехал из
Константинополя.
Зачем и из-за чего эта война началась - в народе и в обществе никто
понять не мог. Впрочем, не особенно и беспокоились: турок мы так привыкли
побеждать! Но Европа двинула на нас флоты английский, французский и
турецкий!
Хомяков писал в стихах, что это на суд Божий сбираются народы.
Несмотря на нечеловеческое самоотвержение войска, стало однако
сказываться, что мы не совсем военное государство; но зато государство
совсем уж без путей сообщения...
В Европе удивлялись нашим полуголодным солдатам и смеялись над
генералами.
С 18 февраля 1855 года Россия надела годичный траур.
Героизм Нахимова, горевший, как отрадный светоч, перед очами народными,
и тот наконец погас. В сентябре 1855 года была напечатана лаконическая
депеша из Севастополя: "наши верки страдают"!
Исход дела стал для всех понятен.
Все почувствовали общее, и нельзя сказать, чтобы несправедливое, к
самим себе презрение.
"Русский вестник" уже выходил. Щедрин стал печатать свои очерки. По
губерниям только поеживались и пошевеливались и почти со слезами на глазах
говорили: "Ей-Богу, это ведь он нас учит, а мы и не умели никогда так
плутовать!"
В Петербурге тоже закопошились.
Добрый наш приятель, цензор Ф***, может быть, лучше многих понимавший
состояние общественной атмосферы, нашел совершенно невозможным служить.
- Цензуры нет! - шепнул он нам однажды. - Нет ее! - воскликнул он потом
с увлечением. Затем, будучи сам большим шалуном по женской части, объяснил
подробнее свою мысль: - Я прежде, в повестях, если один любовник являлся у
героини, так заставлял автора непременно женить в конце повести, а теперь,
помилуйте, перед героиней торчат трое обожателей, и к концу все разбегаются,
как собачонки.
По другим ведомствам советники Нетопоренки вдруг найдены
несовременными.
Старый дуб, Евсевий Осипович, счел за лучшее успокоить себя в звании
сенатора.
В феврале месяце 1857 года, на Сенатской площади собрался народ,
говоря, что выдается указ о воле. Но указ выходил о порядке перехода
помещичьих крестьян в казенные, и толпу разогнала полиция.
Вслед затем раздались довольно неопределенные толки, что дворянству
поручено говорить на выборах об улучшении быта крестьян.
В провинции, впрочем, все это отражалось каким-то глухим и
неопределенным эхом.
В описываемый мною город приехал один вновь определенный правовед и
привез какой-то листок, напечатанный в Лондоне.
Молодой человек читал это в большом обществе, многие имели
неосторожность смеяться. Чтеца на другой же день отправили в Петербург с
жандармом и с секретным донесением, но там его - всего продержали три дня и
выпустили.
- Странно!
Герой мой, Бакланов, все время перед тем, как мы знаем, служивший и
получивший даже Станислава на шею, вдруг начал находить, что ему неприлично
это делать, тем более, что все неслужебное около него как-то шевелилось,
попридумывало, изобретало кое-что.
- Я выйду, друг мой, в отставку, - сказал он однажды жене: - и займусь
лучше коммерческими делами.
- Хорошо! - отвечала та и потом, с обычным своим благоразумием,
прибавила: - сумеешь ли только?
- Я думаю... тут не служба... я никем и ничем связан не буду! - отвечал
Бакланов.
Евпраксия ничего на это не сказала и ушла к детям.
Бакланов вскоре потом подал в отставку и стал отращивать себе усы и
бороду.
3.. Скука среди семейного счастья.
Был вечер. В большой гостиной, перед карселевою лампой, мирным и тихим
светом освещавшею стены, картины и мебель, в покойном плисовом сюртуке сидел
Бакланов. Его лицо, сделавшееся от отпущенных усов и бороды еще красивее,
было печально.
Евпраксия, тоже значительно пополневшая, с солидною, хотя и с спокойною
физиономией, сидела около него и работала.
Мальчик лет четырех, их старший сынишка, прелестный, как ангел, стоял
на ногах на диване и своими ручонками обнимал Казимиру, которая совсем стала
похожа на добрую французскую bohne. Муж ее уже помер. С появлением
Бакланова, окончательно оставленный женою, он начал еще больше пить и
предаваться волокитству, и, по свойственной этого рода жизни случайности,
найден был утонувшим в пруду. Сам ли он как-нибудь залез туда, или его
кинули, никто даже и узнать особенно не постарался.
Другой мальчик, лет около двух, пузанчик, под строжайшим присмотром
няньки-немки, едва переступая с ножонки на ножонку, шагал по мягкому и
волнистому ковру и, нередко спотыкаясь, клюкался носом в ковер; но не плакал
при этом, а, обернув личико к няньке, смеялся.
При подобной обстановке, среди которой жил герой мой, - казалось, и
желать было нечего более; но сердце человеческое - тайна неисповедимая:
Бакланов на свое положение смотрел иначе!
В настоящий вечер у них была в гостях madame Базелейн.
Прежде эта дама была даже мало знакома с ними; но в последнее время
вдруг повадилась и начала ездить довольно часто.
Евпраксия не любила ее; а Бакланов, напротив, находил, что она - очень
умная и развитая женщина.
Последний эпитет он нередко и с каким-то особенным ударением употреблял
при жене. Евпраксия при этом, кажется, усмехалась про себя.
- Как хотите, - говорил он, обращаясь к madame Базелейн: - но женатый
человек решительно отрезанный от всего ломоть.
- Но почему же? - спрашивала она его в недоумении.
- Во-первых-с, - начал перечислять ей Бакланов: - для остальных женщин,
кроме жены своей, он не существует. Знаете ли, какое первое ощущение мое
было, когда я женился?.. Мне показалось, что я в том обществе, для которого
все-таки имел некоторое значение, с которым наконец был связан, вдруг стал
совершенно чужим и одиноким.
- Но зачем же вам эта связь с обществом? - возражала ему madame
Базелейн.
- Я не про то говорю-с, а про те ощущения, которые следуют за браком и
которые если не непрятны, то все-таки странны: из богача вы делаетесь
бедняком, тысячи субъектов меняете на одного.
Madame Базелейн пожала плечами.
- В отношении друзей тоже, - продолжал Бакланов: - уж неловко с ними
поразгуляться и позашалиться... Пеший, по пословице, конному не товарищ!
- Но зачем же вам все это? - повторяла воздушная madame Базелейн: - у
вас есть жена, дети!..
- Да, это все есть! - подтвердил Бакланов насмешливым голосом.
Евпраксия в продолжении всего этого разговора соблюдала строгое
молчание, и только при последних словах мужа как бы легкая краска выступила
на лице ее, а Казимире точно стало неловко и стыдно. Она внимательно
принялась рассматривать лежавший под лампою коврик.
В это время однако Евпраксию вызвали кормить грудью третьего ребенка, а
старший сынок, соскочив с дивана, побежал в залу. Казимира, ни на шаг его
обыкновенно не оставлявшая, пошла за ним.
Бакланов и madame Базелейн остались вдвоем.
- Ах, мужчины, мужчины, всего-то вам мало! - сказала та и покачала
головой.
- Да чего всего-то? чего? - перебил ее Бакланов.
С некоторого времени он все более и более стал прикидываться, особенно
перед молодыми дамами, не совсем счастливым мужем.
- Вы будете у генерал-губернатора на бале? - переменила гостья разговор
на другой предмет.
- Да не знаю, позовут ли? - отвечал Бакланов.
- О, непременно! - подхватила Базелейн: - вы знаете: он нынче тактику
совсем хочет переменить... Ему из Петербурга прямо написали и поставили на
вид Суворова, что вот человек - сумел же сойтись с целым краем. Он просто
хочет теперь искать в обществе.
- Дай Бог, - отвечал Бакланов: - чтоб они для общества жили, а не
общество для них.
- Уж именно, именно! - подтвердила восторженно madame Базелейн.
Дама эта, за какой-нибудь год перед тем, видела только что не у башмака
своего лежавшим все к-е общество, а теперь, чтобы сблизить своего патрона с
лицами, по преимуществу державшими себя в отношении его неприязненно, она
ездила к ним и в дождь и в слякоть. Баклановы, в этом случае, были одними из
первых.
Когда Евпраксия возвратилась, madame Базелейн начала бесконечно к ней
ласкаться. С каким-то благоговейным вниманием она расспрашивал ее, как она
кормит ребенка, не беспокоит ли он ее.
Евпраксия на все это отвечала ей серьезно-сухо.
- А что ваша дочь? - спросила она ее в свою очередь.
- Ах, она у меня чудо как развивается, чудо! - отвечала Базелейн.
Выражение лица Евпраксии было насмешливо.
Гостья наконец начала собираться.
Бакланов пошел провожать ее.
- Как все это мило!.. - говорила Базелейн, проходя мраморную залу и Бог
знает на кого показывая: на самую ли залу, или на игравших в ней детей.
- И скучно! - добавил, идя вслед за ней, Бакланов.
Madame Базелейн покачала только головой.
Проводив ее, Бакланов сел на пол около детей.
- Валерка! - крикнул он старшему сыну: - ну, хочешь кататься?
Мальчик сейчас же забрался ему верхом на шею и начал на нем скакать,
как на лошади.
- Ну, поди и ты, коропузик! - крикнул Бакланов маленькому.
Тот переправился к нему.
- Ну, целуйте! - скомандовал Бакланов.
Валерьян сейчас же нагнулся и начал его целовать несчетно раз.
Маленький тоже тянулся к нему своими губенками.
Панна Казимира смотрела на всю эту сцену с сложенными руками и
потупленными глазами.
Дети целовали отца, по крайней мере, с полчаса.
- Однако какие это бессмысленные поцелуи детские, - обратился он вдруг
к Казимире.
- Отчего же? - спросила та, краснея.
- Так! - отвечал Бакланов и встал.
- Что ж, поиграйте еще с детьми, - сказала было ему Казимира.
- Нет! скучно! - повторил он, зевая, и ушел к себе в спальню спать,
хоть всего еще только было десять часов.
4.. Праздные и порочные мечтания.
Баклановы обедали.
Евпраксия, как честная и пышная римская мтрона, сидела на конце стола.
По правую руку от нее помещались: Казимира с старшим, Валеркой, как его звал
отец, а по левую - нянька-немка со вторым, Колькой. У обоих детей были
особые серебряные приборы, и оба скромнейшим образом сидели на своих высоких
стульчиках.
Обед у Баклановых был всегда отличный; повар их вряд ли был не искусней
повара Эммануила Зхаровича; вина самого высокого сорта, прислуга скромная,
вежливая. Но ничто это не пленяло Александра!.. В его воспоминании проходил
другой, скудный обед в Ковригине, когда он сидел около молоденькой девушки и
пожимал под столом ее ножку: о, какая то была поэзия, - и какая все
окружавшее его теперь проза!
К концу обеда зашел разговор о приглашении на бал, которое в самом деле
было получено от генерал-губернатора.
- Я не поеду! - сказала Евпраксия решительно.
- Отчего же? - спросил ее Бакланов, вспыхивая.
- Потому что я никуда не езжу, - отвечала Евпраксия.
Бакланов насмешливо улыбнулся.
- К другим вы можете не ездить, - начал он: - но тут вежливость
требует! Наконец вы обываетельница здешняя; у вас могут случиться дела и
другое прочее.
- У меня нет никаких дел.
- Но у меня могут быть.
- Ну, так ты и поезжай!
Бакланов опять и еще ядовитее усмехнулся.
- По обыкновению: ни для кого - ничего, ни шагу! - произнес он.
- Ну да, ни шагу, - повторила Евпраксия.
В сущности, Бакланову решительно было все равно, поедет ли с ним жена
на бал или нет; но ему хотелось только с ней поспорить и побраниться.
Если маленькие причины имеют иногда большие последствия, то и наоборот:
большие явления имеют, между прочим, самые миниатюрные результаты.
На героя моего ужасно влияла литература; с каждым смелым и откровенным
словом ее миросозерцание его менялось: сначала опротивела ему служба, а
теперь стала казаться ненавистной и семейная жизнь. Поэтический и
высокохудожественный протест против брака Жорж-Санда казался ему последним
словом человеческой мудрости - только жертвой в этом случае он находил не
женщину, а мужчину, т-е себя.
- Ведь этак трактовать целое общество нельзя... нельзя! - повторял он
насмешливо, обращаясь к Евпраксии: - что мы-де вот выше всех и никого знать
не хотим; надобно спросить, как и другие нас понимают!
- Я и не считаю себя выше других. Что ты таким образом перетолковываешь
мои действия? - сказала Евпраксия, уже рассердившись на мужа.
- Отчего же вы не едете? - спросил он.
- Потому что там все будут светские дамы, а я не светская.
- Что же вы такое? Вот бы интересно знать, что это такое?.. Что-то
очень уж, должно быть, необыкновенное! - говорил Бакланов, - в этот день он
был до гадости зол.
- Когда женились на мне, так видели, что я такое! - сказала Епвраксия.
Лицо ее по-прежнему оставалось спокойно.
- Нет, не видал, - отвечал Бакланов: - и теперь не вижу, да и вряд ли
когда увижу.
- Ну да, - повторила опять Евпраксия и замолчала, а потом, когда обед
кончился, тотчас же встала и ушла в гостиную.
Бакланов остался еще за столом.
Он налил себе стакан вина и велел подать сигару.
- Ведь камень, и тот не живет, как мы живем, - говорил он совершенно
громко и обращаясь к Казимире, которая осталась, потому что Валерка доедал
еще пирожное: - и тот хоть что-нибудь, хоть пыль, да дает в воздух, и сам
наконец притягивает песчинки, и мы - ничего.
Положение Казимиры было очень щекотливое.
- Что если бы состояния у нас не было? - продолжал громко Бакланов: -
куда бы и на что мы годились!.. есть, спать, родить детей, кормить их на
убой!
При этих словах Евпраксия, все это слышавшая, подняла наконец глаза на
образ.
- Он и их ненавидит, Боже, Боже мой! - проговорила она и склонила
голову.
Бакланов между тем продолжал рассуждать.
- По-моему, человек без темперамента, без этого прометеевского огонька,
который один только и заставляет нас беспокоиться и волноваться, хуже
тряпки, хуже всякого животного!
И затем, видя, что в зале никого нет, ни Казимиры ни даже лакеев, он
встал и ушел в кабинет.
Одною из главных причин недовольства его браком было то, что холодная
Евпраксия не представляла уж никакой для него прелести, и его мучило
нестерпимое желание завести интрижку.
Но с кем?
Чаще всего, в этом случае, он думал о Софи.
Лично он с ней, в продолжении последних пяти лет, не встречался и
только одной стороной слыхал, как она на каком-нибудь пикнике каталась,
окруженная толпою молодежи, видал ее иногда издали в театре, блистающую
красотой и нарядами.
Бог с ней, с кем бы эта прелестная женщина ни интриговала; но она могла
бы доставить ему море блаженства, а всего этого он лишал себя тем, что был
женат.
5.. Акции.
Евпраксия настояла на своем и не поехала на бал. Бакланов приехал один.
В первой же комнате он встретил косого Никтополионова.
- Что вы там, батюшка, сидите, а? - спросил он обыкновенным своим
тоном, чтобы сразу напугать человека.
- Что такое? - спросил Бакланов в свою очередь.
- Есть у вас акции общества "Таврида и Сирена"?
- Нет.
- Так что же это вы?.. что это такое? - кричал Никтополионов: - сидите
с деньгами, с домами, и не берете!
- Я, право, еще даже не думал об этом, - отвечал Бакланов.
- Он и не думал, а!.. скажите, пожалуйста! Ассюрировано 4 процента от
правительства, помильная плата и перевоз от казны провианта. Он не думал об
этом! В банке-то что? По две уж копейки на рубль дают... Пора подумать-то об
этом!
Бакланов в самом деле подумал. У него у самого были небольшие деньги, а
у жены так и довольно серьезные.
- Тут ведь можно проиграть и выиграть, - возразил он, смутно припоминая
себе и соображая, что такое значит акция.
- Каким же образом проиграть? Так уж все сумасшедшие. Теперь на каждую
акцию по пятидесяти рублей премии.
- Значит, надо приплатить? - спросил Бакланов.
- Так что ж из того!.. Вон я вчера дал лишних по тридцати рублей, а
сегодня сам получил по пятидесяти. Всего только одну ночь пролежали в
кармане: невелик, кажется, труд-то.
- Это недурно! - сказал Бакланов.
- Еще бы! - подхватил Никтополионов: - дело в отличнейшем порядке... Я
сделан распорядителем на здешней дистанции.
"Вот это-то уж дурно!" - подумал Бакланов.
- Учредитель этого общества гениальный человек!.. Первая, может быть,
голова в России! - продолжал Никтополионов, имевший привычку так же сильно
хвалить, как и порицать. - Ну, так как же? Ах вы, тюлени русские! - прибавил
он, глядя уже с ужасом на Бакланова.
- Я подумаю! - отвечал тот.
- Подумаю! Подумаю!.. И ничего не подумает! - передразнил его
Никтополионов.
Но Бакланов подумал и довольно серьезно.
"В самом деле, глупо же держать деньги в банке, когда вся Европа, все
образованные люди играют на бирже!" - рассуждал он.
6.. Опьянение одного и отрезвление другой.
Бал, дававшийся для сближения с обществом, должно быть, в самом деле
заключал в себе все общество. В следующих комнатах была толпа мужчин, - все,
по большей части, черноволосых, и нельзя сказать, чтобы с особенно
благородными физиономиями. Бакланов заметил только одного благообразного
старика, с вьющимися седыми волосами и с широкою бородой, - но и потом
оказалось, что это был проезжий музыкант-немец.
Дамы, напротив, блистали прекрасными нарядами, и было много
хорошеньких.
Вежливый хозяин принимал всех в дверях.
- Старый друг лучше новых двух! - сказал он, когда мимо него проходил
Бакланов.
- Ждет Федот у своих ворот! - объяснил он и проходившему потом
чиновнику.
Между всеми дамами Бакланов сейчас же заметил Софи Леневу в чудесном
бархатном платье, стройную, высокую и с какою-то короной на голове. Тут он
невольно вспомнил свою супругу, всегда одетую просто и гораздо больше
занятую детьми, чем нарядами. Софи, по ее щекотливому положению, была в
первый еще раз на великосветском балу. Начальник края в этом случае хотел
показать совершенно равное внимание ко всему обществу: но дамы его круга
(обыкновенно подличавшие перед madame Базелейн) несколько обиделись этим
приглашением и даже старались ходить подальше от Софи, но зато она была
окружена всеми лучшими молодыми людьми.
Бакланову ужасно хотелось продраться в эту толпу; он решился непременно
поговорить с Софи и возобновить с ней старое знакомство.
Случай ему поблагоприятствовал.
Софи прошла мимо него.
- Bonjour, Бакланов! - сказала он ему сама и сама же протянула к нему
руку, обтянутую в белую лайковую перчатку.
Целый поток электричества проник при этом в Бакланова. Он подметил, что
рука Софи немножко дрожала.
- Могу я просить вас протанцовать со мной кадриль? - сказал он, догоняя
ее.
- Очень рада! - отвечала Софи, обертывая к нему голову и кланяясь ему
немножко величественно, как обыкновенно кланяются актрисы-королевы.
Бакланов понял, что это была уж не прежняя девочка-кокетка, не прежняя
даже юная и пылкая, но еще робкая вдова, а интриганка, которая умела
смотреть и на вас, и на другого, и на третьего.
Но все это еще больше подняло ее в его глазах.
Они стали в кадриль и, надобно сказать, представляли собой, по
изяществу своих манер, лучшую пару.
Это заметил даже начальник края и, по обыкновению своему, объяснил
поговоркой, чорт знает что уж и значившею:
- Пара не пара, а так надо!
Бакланов посадил Софи на стул и сам стал около нее.
Довольно открытая в бальном платье и приподнятая на корсете грудь Софи
страстно и порывисто дышала.
Бакланов не мог видеть этого без трепета и решительно не находился, о
чем бы заговорить.
Софи, хоть и с поддельным спокойствием, но молчала.
Бакланов думал:
"Вот женщина, на которую я когда-то имел права, но которая теперь
совершенно далека от меня. Думает ли она в эти минуты о том же?"
- Я к вам давно хотел взять смелость заехать, - начал он глупо и
ненаходчиво.
- Очень рада! - отвечала Софи, поправляя платье.
Бакланову показалось, что она при этом ласково взглянула на него.
- Софи, вы на меня сердитесь еще? - осмелился он наконец заговорить
искреннее.
- Нет! - отвечала она.
Бакланов явственно слышал, что голос ее был грустен и полон значения.
- Значит, я в самом деле могу к вам приехать? - продолжал он.
- Пожалуйста. У меня вечера по средам, - сказала Софи.
Самый ответ и голос ее при этом ничего уже не выражали.
Бакланов видел одно, что Софи была ни весела ни счастлива.
Это же самое заметил и подошедший к ней инженерный офицер,
премолоденький и преглупый, должно быть.
- Вы с каждым днем, как заря вечерняя, все становились грустней и
грустней, - сказал он.
- Стареюсь! - отвечала ему Софи с улыбкой.
- О, нет, вы прелестны еще, как гурия, - объяснил прапорщик, пожимая
плечами.
- Что за пошлости вы говорите! - сказала ему без церемонии Софи и
встала.
В это время кадриль кончилась.
- Я буду у вас, - повторил еще раз Бакланов.
- Пожалуйста! - повторила Софи и опять совершенно равнодушным голосом.
Бакланов ушел в другие комнаты и сел играть в карты.
Молодые люди не давали Софи вздохнуть. Ее беспрестанно приглашали на
вальс, на польки, на кадриль, наконец к ней разлетелся и сам Эммануил
Захарович, в белом жилете, в белом галстуке, отчего рожа его сделалась еще
чернее. Софи взмахнула на него неприветливо глазами: отказать ему не было
никакой возможности. Он пригласил ее при всех и вслух.
Они стали.
По лицам большей части гостей пробежала улыбка, но музыка в это время
заиграла, и пары задвигались.
- Что это вы, с ума сошли! - сказала шопотом и бешеным голосом Софи
своему кавалеру, хотя по наружности и улыбалась.
- Сто зе? - спросил ее робко почтенный еврей.
За деньги, он полагал, что вежде и все может делать.
- Я не позволю вам нигде бывать, где я бываю, - шептала Софи.
- Сто зе я сделал? - спрашивал тот в недоумении.
- Вы осел, дурак, потому и не понимаете, - продолжала Софи, делая с ним
шен.
Эммануил Захарович краснел в лице.
- Извольте сейчас же итти и просить других дам, чтобы танцовала с вами
не я одна!
Эммануил Захарович, кончив кадриль, пошел ко всем дамам; но с ним
согласилась протанцовать одна только жена Иосифа Яковлевича, очень
молоденькая дама, на которой тот только что женился.
- Эммануилка-то все со своими возится! - заметил вслух и на всю почти
залу Никтополионов.
Софи после кадрили немедля уехала.
Она была взбешена, как только возможно, и проплакала всю ночь.
Бедная женщина! Она тоже, хоть читать ничего не читала, но зато от
ездивших к ней молодых людей беспрестанно слышала: "подлость!..",
"гадость!", "подкуп!..". И с каждым их словом она все более и более начинала
сознавать весь ужас своего положения.
То, что Бакланова сбивало с панталыку, ее наводило на путь истинный:
при нахлынувшем со всех сторон более свободном воздухе, в ком какие были
инстинкты, те и начинали заявлять себя.
7.. Сокровища приобретены.
Не более как через неделю Никтополионов снова поймал Бакланова в клубе
и стал стыдить его при всех.
- Вот вам, рекомендую, господа, - говорил он, показывая на него евреям,
грекам, армянам и русским: - вот господин, у которого сто тысяч в кармане, и
он их держит за две копейки в банке.
Греки, армяне и русские при этом усмехнулись, а евреи даже воскликнули:
- Зацем зе это он так делает со своими деньгами?
- Но где же сто тысяч! - возражал стыдливо Бакланов и, возвратясь
домой, решился сделать то, что ему все советовали.
Но прежде, впрочем, ему надобно было переговорить с женой.
- Что за вздор такой, пускаться в эту игру? - возразила ему Епвраксия с
первых же слов.
Согласись она с ним и не оспаривай, Бакланов, может быть, еще подумал
бы и вообще сделал бы это дело несколько омотрительней; но тут он
рассердился на жену и потерял всякий здравый смысл.
- Ведь это не осторожность, а одна тюленья неповоротливость только! -
развивал он мысль Никтополионова.
Евпраксия на это, по обыкновению, молчала.
Бакланова это еще более выводило из терпения...
- Дайте мне мои деньги. Я не намерен их бесполезно держать, как
поленья, в своем шкапу, - говорил он.
Евпраксия пошла и принесла ему.
- Ваших вы мне, конечно, не доверите, потому что я ведь дурак... ничего
не смыслящий... способный только разорить семью... беру эти деньги на
карточную игру, на любовниц!
- Нате вам и мои деньги, если вы полагаете, что это меня останавливает!
- сказала Евпраксия и подала ему и свои приданые пятьдесят тысяч. - А
остальные двадцать пять тысяч не мои, а детские; я не могу им располагать! -
сказала она.
- Стало быть, я мужем еще сносным могу быть, а отцом нет, - благодарю
хоть и за то! - сказал он, кладя деньги в карман.
Евпраксия наконец рассердилась.
- Что это за страсть, Александр, у вас перетолковывать каждый мой шаг,
каждое слово? Если что вы находите дурным во мне, скажите прямо... К чему же
все эти колкости-то?
- Ну, поехала! только этого недоставало!.. - отвечал Бакланов и,
хлопнув дверьми, ушел из комнаты.
Евпраксия поспешила отереть слезы и села на све место.
На другой день Бакланов, заплатив огромную премию, накупил акций - все
больше общества "Таврида и Сирена".
- Вот извольте-с, не промотал ни копейки! Все обращено только в более
производительную форму, - говорил он, раскладывая акции и любуясь их
купонами, нарисованными на них пароходами и так внушительно выставленными
цифрами их стоимости.
Евпраксия однако совершенно равнодушно и холодно приняла все эти бумаги
и положила их в комод.
Бакланова опять рассердило это равнодушие.
"У этой женщины решительно кровь по три раза в сутки обращается...
Кругом ее кипят и просыпаются все народные силы, а она - точно не видит и не
чувствует этого!.."
Впрочем, он ничего ей не сказал, а ушел к себе в кабинет и, улегшись
там на диван, стал вычислять в уме, сколько он будет получать процентов.
- Ваш герой как ребенок поступает! - заметят мне, может быть,
некоторые.
А сами вы лучше, благоразумнее, накупили акций, признайтесь-ка?
8.. Общество Софи.
Среда наступила наконец. У Софи уже был кой-кт: благообразный
старик-музыкант, обещавший у нее играть на вечере; французская актриса m-me
Круаль, очень милая и изящная женщина; русская дама в черном платье и
четках, ехавшая в Иерусалим на богомолье и отрекомендованная Софи Евсевием
Осиповичем Ливановым, который в последнее время с нашей юной героиней
почему-то вступил в переписку; двое-трое молодых людей из обожателей Софи, и
наконец молодая девица: какая-то m-lle Похорская, или Покровская, метавшая
составить себе такую же карьеру, как и Ленева.
Виктор Басардин, в статском платье, с бородой, довольно красивый собою,
но с изборожденным от несовсем, должно-быть, скромной жизни лицом, тоже был
у сестры и, ходя по ее роскошному будуару, о чем-то серьезно с ней
разговаривал, или, лучше сказать, просил ее.
- Ты ему скажи, что же это такое! Нынче не прежнее время... Он там,
чорт знает, в палатах каких возится, а мне дров не на что купить.
- Возьми у меня денег, если нуждаешься, - говорила Софи.
- Да что мне твои деньги? Пусть он устроит меня посолиднее.. Впрочем,
дай, если у тебя есть лишние! - прибавил он.
Софи подала все, сколько было у нее в кошельке.
- Ты ему скажи: он у меня теперь в руках; я все напишу.
- Мне и говорить с ним не хочется, - возразила Софи.
- Да это не для себя, а для меня сделай. Будет уж, пограбили; пускай и
поделятся.
Софи было очень скучно слушать ворчанье брата.
- Пожалуйста, - повторил он, надевая перчатки и беря шляпу.
- Куда же ты уходишь! У меня музыка сегодня будет! - сказала она.
- О, чорт! терпеть не могу этого. Мне бы денег надо, вот что! - говорил
он и пошел через заднее крыльцо.
Его провожать пошла Иродиада, все время подслушивавшая разговор его с
сестрой.
- Барыня-то не знает, какие штуки он и против их-то делает, - говорила
она, подавая Виктору пальто.
- Да, - подтверждал тот.
- Этта мясника к ним послали разделать, так ругал-ругал госпожу-то при
простом мужике.
- Скотина этакая! - сказал Виктор, завязывая кашне.
- А ведь и про них тоже знаем мы немало... - продолжала Иродиада: -
говорить-то только не хочется...
- Ты приди как-нибудь на квартиру ко мне, - говорил Виктор, сходя с
лестницы.
- Слушаю-с, - отвечала Иродиада.
- Какая хорошенькая она!.. О, так бы взял и поцеловал, - говорил Виктор
и в самом деле, взяв ее за подбородок, поцеловал.
Иродиада на этот раз нисколько ему в том не воспрепятствовала.
Последнее время она очень похудела, и лицо ее сделалось совсем
сердитое: коварный обожатель ее, Мозер, оставил ее и, как мы видели, женился
на другой. Иродида не любила его; но, по самолюбивому характеру, ей было
досадно: наболевшее сердце ее совсем окаменело, и она поклялась ко всему их,
по ее понятию, поганому роду ненавистью.
Софи, когда брат ушел, вышла в гостиную. Там все соблюдали величайшую
тишину. Старик-музыкант играл на фортепиано пьесу собственного сочинения.
Приехал Бакланов.
Софи подала ему руку и тихим наклонением головы указала ему на место
подле себя.
Бакланов сел.
То, что он встретил тут, его сильно поразило: самая последняя мода,
самая изящная роскошь глядели на него отовсюду.
Дама, путешествующая по святым местам, должно быть, была очень веселого
и живого характера. Она совершенно бесцеремонно стояла около
старика-музыканта и с большим чувством глядела ему в затылок и чем-то тут
любовалась: волосами ли его вьющимися, или довольно еще мускулистою шеей, -
решить невозможно, равно как и того, чем ее религиозное сердце в настоящую
минуту было преисполнено.
Прелестная m-me Круаль, как истая француженка, любившая показать свои
ножки, так свободно расположила свой кринолин, что Бакланов, сидевший
несколько нагнув голову, видел почти весь чулок ее.
M-lle Прохорская сидела, явно прислоняясь к своему кавалеру, молодому
человеку, который, тоже явно держа руку за спинкой стула, обнимал ее.
Бакланову, привыкшему, в продолжении пяти лет, к своему благочестивому
семейству и выезжавшему только в дома солидные, все это было очень приятно и
чрезвычайно раздражало его. Он с каким-то упоением смотрел на складки платья
Софи, на ее немного выставившуюся ботинку.
- Что, ваша жена здорова? - почти разбудила его Софи своим вопросом.
- Здорова, - отвечал Бакланов, подняв голову. - Почему вы меня прежде
всего об этом спросили? - прибавил он.
- Да потому что... - отвечала Софи и далее не находилась, как
объяснить. - Она, говорят, такая добрая; просто, говорят, ангел по
характеру, - прибавила она наконец.
- Все это прекрасно-с! - подхватил Бакланов: - но знаете ли что: такой
милой и прелестной женщине, как вы...
Софи смотрела на него.
- Молодого человека, каков я все еще пока и который был в вас
влюблен...
Софи не спускал с него глаз.
- И который наконец, вы очень хорошо знаете, и теперь от вас без
памяти.
- Нет, я этого не знаю, - возразила Софи спокойно.
- Нет, вы это знаете! - подтвердил Бакланов: - говорить ему и
спрашивать его о жене - значит обидеть его и, наверное уж, огорчить.
- Зафантазировались, мой милый кузен, зафантазировались! - сказала
Софи, вставая и отходя от него.
В это время приехало еще новое лицо, граф З***, женатый человек, с
которым Бакланов встречался иногда в обществе, но теперь он явился со своею
содержанкою Марией-Терезой-Каролиной Лопандулло. Девушка эта начала свою
карьеру тем, что играла по трактирам на арфе, а теперь ездила в карете и
ходила постоянно в шелковых платьях, у которых только лиф на груди, по ее
собственному вкусу, был очень уж низко вырезан.
- Ручку вашу! - сказал бесцеремонно граф, обращаясь к Софи.
Она хлопнула свою ручку в его огромную ладонь.
Граф поцеловал ее несколько раз.
- А я приревную! - сказала девица Мария-Каролина-Терезия ломаным
русским языком.
- Можете! - отвечала Софи кокетливо.
Бакланов, чтобы не представить из себя глупо-влюбленного, подошел к
madame Круальи стал с ней любезничать. Дело шло о большом кольце на руке ее:
Бакланов просил открыть это кольцо, а француженка говорила, что нельзя.
- Ваше кольцо, значит, никогда еще не открывалось? - спрашивал
Бакланов.
- Нет, раз было открыто.
- Только всего раз? - спросил Бакланов печальным голосом.
- Раз всего! - отвечала ему француженка тоже печально.
К ним подошла Софи.
- Этот господин страстно влюблен в жену свою и запирается еще в том! -
сказала она, показывая француженке на Бакланова.
- О, так вы вот какой! Так подите же прочь от меня! - весело подхватила
она.
- Послушайте, Софья Петровна, - воскликнул Бакланов: - вы мало что
женой преграждаете мне совершенно к себе дорогу, но вредите мне этим и у
других дам!
- Зачем женились! - сказала Софи, пожимая плечами.
- Я женатых терпеть не могу, фи! - подтвердила француженка.
- Это ужасно! - говорил Бакланов.
По наружности он шутил только; но в душе ему, в самом деле, было
досадно.
- Monsieur Готфрид! Сыграйте нам что-нибудь веселенькое! - сказала
Софи, прохаживаясь небрежною походкой по зале.
- Fort bien, madame! - сказал немец и сел.
Дама, путешествующая на восток, опять поместилась около него.
"Ну, старику от этой госпожи не спастись!" - подумал Бакланов.
Готфрид начал воодушевленнейший вальс.
Софи сама подала руку графу и пошла с ним вальсировать.
Молодой человек взял m-lle Прохорскую, или Покровскую.
Бакланов заметил, что кавалеры очень бесцеремонно повертывали дам и
нарочно, кажется, старались, чтобы платья у них выше поднимались. Дамы тоже
как-то очень близко держались к кавалерам, кроме, впрочем, Софи, которая
своим приличным и несколько даже аристократическим тоном отличалась от всех.
Бакланов пригласил ее на вальс.
Он чувствовал, что Софи невольно и вряд ли сама догадываясь пожимала
ему руку.
- Могу ли я к вам приезжать? - спросил он ее пламенным голосом.
Софи, вертясь с ним в вальсе, молча смотрела на него своими прекрасными
глазами.
- Могу ли? - повторил Бакланов, когда они кончили тур.
- Пожалуйста! - отвечала Софи и голос ее опять ничего не выражал.
Часов в двенадцать Бакланов, видя, что другие молодые люди прощаются и
уезжают, тоже взял шляпу и подошел к Софи. Она в это время о чем-то дружески
шепталась с девицей Марией-Терезией-Каролиной.
- Adieu! - проговорила она, довольно небрежно подавая ему руку.
Бакланов вышел.
Он был очень взволнован.
9.. Он пошутил!
Мужчина с табаком и вином делется похож на чорта! - говорит немецкая
поговорка.
Бакланов, возвратясь домой, спросил себе бутылку вина, закурил сигару,
человека отпустил спать, а сам начал пить и курить.
Более ясно проходившие в голове мысли были следующие:
"Славная вещь - эти немножко шаловливые женщины".
Сильная затяжка сигарой и рюмка портвейну.
"Как бы отлично теперь, вместо того, чтобы ехать домой, заехать к
какой-нибудь госпоже и учинить с нею оргию".
Еще рюмка и затяжка сигарой.
"Что я Казимиру пропускаю... Она, должно быть, страстная женщина!"
Новая рюмка и новая затяжка.
"Сходить разве к ней?"
У Бакланова при этом в голове даже помутилось.
"Чорт, пожалуй, рассердится!" - продолжал он. Однако встал. Шаги его
уже были неровны.
"Скажу, что заболел, люди все спят, и пришел к ней".
И, недолго думая, он запахнул халат, прошел на цыпочках залу, коридор и
отворил дверь в комнату, где спала Казимира. Та сейчас же услыхала.
- Кто это? - спросила она немножко испуганным голосом.
- Это я, Казимира, не тревожьтесь! - говорил Бакланов, подходя к ней и
дотрагиваясь до нее рукою.
- Ах, Александр Николаич, не случилось ли чего-нибудь? - воскликнула
Казимира, привставая.
- Нет, ничего; я так пришел, побыть с вами, - отвечал он; голос его был
нетверд.
- Чтой-то, как же возможно в такое время! Придут, пожалуй, кто-нибудь.
- Никто не придет, никто! - говорил Бакланов, беря и целуя ее руку.
- Да как никто? Так вот дети, Валеренька спят! - говорила Казимира.
- Ну, пойдемте ко мне в кабинет.
- Зачем я пойду к вам? Что мне там делать!
- Мы будем сидеть, разговаривать.
- Нет, Александр, ступайте, ступайте! - говорила Казимира, дрожа всем
телом.
- Если вы не пойдете, я на вас ужасно рассержусь.
- Как это возможно! Душечка Александр, это невозможно.
- Отчего же невозможно?
- Оттого, что у вас жена есть! Что вы!
- Убирайтесь вы с женой! Не люблю я ее. Пойдемте, ангел мой!
- Александр! Умоляю, оставьте меня! Оставь! - говорила Казимира.
- Не оставлю, - говорил он, обнимая ее и насильно подводя к двери.
- Александр! - вздумала было еще раз воспротивиться Казимира.
- Если ты для меня этого не сделаешь, я возненавижу тебя! - проговорил
Бакланов; голос его при этом звучал почти с бешенством.
- Ах, Господи! - воскликнула бедная женщина, вся пылая в его объятиях.
- Дайте мне, по крайней мере, надеть на себя что-нибудь.
- Ну, наденьте.
Она торопливо накинула на себя капот и надела туфли.
Бакланов обнял ее и увел. 10..
Бедная жертва.
В семействе Баклановых все шло как бы по-прежнему; но в самом деле это
было не так: безумная Казимира начала чувствовать страх непреодолимый к
Евпраксии и почти что избегал ее видеть, стремясь всей душой быть с
Александром, единственным ее спасителем и покровителем; о он, напротив,
удовлетворив минутному увлечению, почувствовал к Казимире более чем
равнодушно, почти что отвращение; сначала он превозмогал себя, а потом и
скрывать этого не мог, и не только самым тщательным образом старался не
оставаться с Казимирой с глазу на глаз, но даже уходил из комнаты, в которую
она входила. Казимира наконец заметила это и поняла: что бы там ни
чувствовало сердце, но в ней заговорила гордость, она сама не стала обращать
внимания на Бакланова, а между тем, когда ее начинали невыносимо душить
слезы, она пила холодную воду, глотала лед, ходила почти босыми ногами по
замерзшей семье. Все сие наконец восприяло свои действия!
В одно утро Евпраксия ранее обыкновенного подошла к спальне мужа и
отворила дверь.
- Что ты спишь? Вставай! - сказала она.
Бакланов взмахнул глазами.
- Казимира больна, - продолжала Евпраксия.
- Больна, чем? - спросил сначала очень равнодушно Александр.
- Не знаю, вся в жару, бредит, почти уже без памяти.
- Что же такое она бредит? - спросил Бакланов, приподнимаясь уже с
постели.
- Да так, разную бессмыслицу говорит, - я уж за доктором послала.
- Да, да, за доктором, - говорил Бакланов и вслед за женой несмело
вошел в комнату Казимиры.
Она лежала на постели и, при входе Баклановых, взмахнула было глазами,
потом что-то вроде грустной улыбки на мгновение появилось на ее лице, затем
она снова закрыла глаза и обернулась к стене.
- Доктора бы скорей, доктра, - повторял Бакланов.
Ему наконец стало жаль своей бедной жертвы.
"Что если она умрет! Я сам не перенесу этого! Она мне день и ночь
станет представляться!" - мелькнуло в его голове, когда он уходил к себе в
кабинет.
Доктор приехал.
Евпраксия, с встревоженным лицом, ходила за ним.
- Горячка у ней, и очень сильная. Она, должно быть, или простудилась,
или с ней было какое-нибудь нравственное потрясение, - говорил тот.
- Ничего не было, решительно, - уверяла его Евпраксия.
- Есть за жизнь опасность, - говорил доктор.
Евпраксия еще больше побледнела.
Бакланов продолжал сидеть в кабинете.
На другой день Казимире стало еще хуже.
Евпраксия от нее не отходила. Старший мальчик, никак не хотевший ни с
кем быть, кроме своей милой нянюшки, все просился к ней в комнату.
Мать взяла его к себе на руки и сидела с ним около больной.
Бакланов совершенно притих в своем кабинете: горесть его в эти минуты
была непритворная.
В продолжение недели Евпраксия не пила, не ела и все сидела около
Казимиры, брала ее за руку, успокаивала ее, когда та, остававшаяся по
большей части в беспамятстве, начинала метаться.
На седьмой день доктор сказал, чтобы больную исповедали и причастили.
Послали за католическим священником.
У Бакланова посинели ногти, когда он услыхал звон колокольчиков,
которыми звенели мальчики, входя в комнату умирающей.
Уходя и прощаясь, ксендз лукаво и сурово посмотрел на Бакланова.
В ночь Евпраксия вошла в кабинет своего мужа с встревоженным лицом.
- Она, кажется, кончается, - сказала она всхлипывающим голосом.
- А! - зарыдал Бакланов на весь дом.
- Чтой-то, помилуй, - стала его успокаивать Евпраксия.
- О, она чудная женщина! - кричал Бакланов. - Мы неправы против нее, -
о-о-о!
- Перестань, друг мой, - говорила Евпраксия, садясь возле него. - Чем
же мы против нее неправы? Мы ее любили, а теперь будем молиться за нее.
- Нет, она не простит нас, нет! - рыдал Бакланов.
- Она и не сердится на нас; напротив... Пойдем к ней!
И Евпраксия почти насильно ввела мужа в комнату больной.
В головах у той стоял уже образ с зажженною свечой.
Евпраксия, в белом платье, страдающая, но спокойная, подошла к
Казимире, положила ей на грудь руку, потом показала на что-то глазами
горничной.
Та подала ей домашний требник.
Евпраксия сама начала читать отходную.
Бакланов осмелился выглянуть из-за нее на умирающую. Та в эту самую
минуту вдруг начала дрожать, дрожать всем телом.
Горничная стала было ее одевать.
- Не нужно уж! - сказала Евпраксия.
Через минуту Казимиры не стало.
Бакланов в ужасе убежал опять в свой кабинет и бросился вниз лицом на
диван.
Он только всего один раз, и ...
