А.Ф.Писемский. Взбаламученное море
страница №2
...ервоначально проститься со стариком, которыйи не уразумел, что это такое, и по-прежнему повторил свое: "ну вот! ну
вот!". Биби простилась с некоторым чувством с одним только Петром
Григорьевичем и сказала ему: "прощай, мой друг!" Все тронулись. Александр на
своей щеголеватой тройке, которую мать дала ему в распоряжение, поехал
впереди. Он упросил также сесть с собой и Петра Григорьевича, а паре его и
Митьке с Дарьей велено было ехать сзади.
Надежда Павловна, сев в экипаж, дала полную волю своему гневу и горю.
- Этакое зелье... змея!.. - повторяла она несколько раз.
- Кто это, мамаша? тетенька? - спросила Соня.
- Да, - отвечала Надежда Павловна и продолжала: - этакая чертовка...
ведьма!
Бедная женщина так была взволнована, что совершенно забыла свой
обычно-приличный тон и всякую осторожность в присутствии дочери.
Мороз между тем с закатом солнца страшно свирепел; лошади, сплошь
покрытые инеем, бежали быстро; полозья скрипели, как будто бы ехали по льду.
Кучера, а в том числе и флегматический Митька, беспрестанно соскакивали с
передков и бежали около повозок. Потап, забравшись на барское место, хоть бы
чорт все побрал, перестал уж и править лошадьми. У Надежды Павловны, от
холода и душевных волнений, до сумасшествия болела голова. Даже Петра
Григорьевича, несмотря на капитальный запас собственной теплоты, сильно
пробрало. Его потертые медведи как бы совсем отказались служить ему. "Шубой
тоже называется, шваль этакая!" - начинал он думать с некоторой досадой.
Таким образом только два существа были тут счастливы: студент, который
с каким-то опьянением думал, что с ним будет сегодня же вечером, и Соня в
своем теплом салопчике, мечтавшая, как о с кем она будет танцовать на балах.
Перед ними обоими мысли расстилались длинною и заманчивою пеленой.
7. Блаженнейшие минуты
Басардины всегда останавливались ночевать в Захарьине у Никиты
Семенова, мужика зажиточного, несколько дерзкого и грубого на язык, но
правдивого и решительно всех своих постояльцев - и мужика и барина -
одинаково разумевшего...
В большой избе его была зажжена огромная лучина и не было ни души. Сам
он только сейчас возвратился с базара и, в одной рубахе, с железным
подсвечником в зубах, что-то не совсем ловко возился с запором, который
никак не входил у него в скобку. Погнуло ли ее, проклятую, или у самого
Никиты косило в глазах, прах ее знает!
Хозяйка его, большуха, поила в коровьей избе теленка, который никак не
хотел совать морду в крынку, но, приняв, наконец ее палец за материнский
сосок, принялся тянуть молоко. Бабушка-старуха, со внучатами, давно уже
спала в третьей избенке.
В окно большой избы громко застучали кнутовищем... Никита, услыхав это,
выглянул со свечой за калитку и, узнав своего старого приятеля, сивого
меренка, тотчас же отпахнул ворота и поднял одною рукой длинную подворотню.
- Въезжайте! - проговорил он.
Первый из саней выскочил Петр Григорьевич: едва сняв с себя шапку и
сбросив шубенку, он прямо полез на печь.
- Этакого чорта мороза еще и не бывало, - объяснил он оттуда, скидая с
себя сапоги и ставя свои ноги на самое горячее место печи.
Студент тоже, сам не зная как, отморозил два пальца.
Дарья, совершенно окоченевшая от холоду, ввела барыню под руку. Надежда
Павловна сейчас же стала распоряжаться о чае. Ее по преимуществу беспокоило,
не прозябла ли Соня; но та только пылала румянцем, и с ее улыбки и розовых
щечек как бы летели мириады амурчиков.
- Ничего, мамаша, - говорила она, когда мать вытирала ей лицо холодною
водой и советовала не снимать теплых ботинок.
- Ничего!.. - повторила Соня и в дорожном капотце, с выпущенными белыми
зарукавничками, положила ручки на стол и стала лукаво глядеть на студента,
давно уже поместившегося невдалеке от нее и жадно на нее смотревшего.
Надежда Павловна, напоив молодежь чаем, наконец вспомнила о муже.
- Где же Петр Григорьевич? - спросила она.
- Я здесь... озяб ужасно, - отозвался тот с печи.
- Какой нежный, скажите! - заметила ему на это Надежда Павловна.
- Чего нежный!.. Шуба никуда не годится...
Шуба в самом деле до сих пор еще стояла колом. Надежда Павловна послала
на печку стакан чаю, а у самой в тепле так разболелась голова, что она и
сидеть не могла: встав, как пьяная, с места, она сказала:
- Я пойду, прилягу!
Им с Соней было постлано за перегородкой.
- А ты еще посидишь? - прибавила она, обращаясь к дочери.
- Посижу! - отвечала та.
Надежда Павловна осталась как бы в недоумении несколько минут, но
потом, приговоря: "хорошо!", ушла.
В этом заключалось целое море материнской нежности. Она очень хорошо
видела, что дочери хочется посидеть со студентом, и хоть, может-быть,
считала это со своей стороны не совсем приличным, но не в состоянии была
воспрепятствовать тому.
Оставшись вдвоем, молодые люди несколько конфузились друг друга.
- Ах, какие у этого господина ужасные усы! - проговорила Соня,
показывая на ползшего по столу таракана.
- А вот я его заключу сейчас, - сказал студент и обвел кругом таракана
водяную жидкость.
Таракан действительно засовал рыльцем туда и сюда и не мог ниоткуда
вылезти.
- Ну что, освободите его! - возразила Соня и протянула было ручку, чтоб
обтереть воду.
Студент не допускал ее. Руки их встретились.
- Отпустите его! - сказала наконец Соня строго и серьезно, и Александр
сейчас же ей повиновался.
После того она обратила внимание на висевшее перед образом яйцо.
- Ах, какое большое яйцо! - сказала она.
- Это, должно-быть, лебединое, - объяснил ей студент.
- Зачем же оно тут висит?
- У крестьян всегда так, - отвечал Александр нехотя.
Видимо оба говорили совершенно не о том, о чем бы им хотелось.
С печки в это время начал уже явственно слышаться храп Петра
Григорьевича.
- Опустите вашу ручку под стол, - проговорил вдруг Александр,
наклоняясь низко-низко над столом.
Соня сделала движение, чтобы в самом деле опустить ручку; но в это
время дверь скрипнула. Молодые люди вздрогнули и пораздвинулись.
В избу вошел хозяин с еще более всклокоченною головой и бородой и стал
оглядывать избу.
- Где ваша девушка-то тут? Шла бы ужинать!.. Дашутка! - крикнул он.
И Дарья действительно появилась откуда-то из-за печки, где она
было-прикурнула.
- Она была здесь! - сказала, закусив губки, Соня.
- Да, - прошептал и студент, не менее ее сконфуженным голосом.
Дарья однако, ни в чем, кажется, неповинная, смиренно ушла, а Никита не
уходил.
- Я вот все на молодого-то барина гляжу, признать никак не могу, чей
такой? - сказал он, не спуская с Александра глаз.
- Я Аполлинарии Матвеевны Баклановой сын, - отвечал тот.
- Слыхал... Папенька-то у тебя ведь ныне помер?
- Да!
- Ты сам-то из военных, что ли, али, может, межевой? - продолжал
Никита, уже садясь на лавку.
Он заметно был выпивши.
- Я студент, - отвечал Александр.
- В ученьи еще, значит. По росту-то, словно бы и службу тяпать пора.
- Это все равно, что на службе: нам дают два чина.
- За что ж это?
- За ученье.
Никита покачал головой.
- Плохо что-то, паря, ваше ученье-то, - сказал он: - много тоже вот
вашей братьи этаких проезжает из кутейников и из дворянства; пустой народ,
хабальный.., офицеры невпример подбористее будут, складнее.
Александр на это счел за лучшее только усмехнуться.
- В женихи, что ли, к барышне-то ладишь? - не отставал от него Никита,
показывая головой на Соню.
- Нет, не в женихи, - ответил ему насмешливо Александр.
- Нам нельзя, мы родня, - подхватила Соня.
- Родня! Ишь ты, а! - произнес Никита, как бы удивившись. - Коли родня,
значит, нельзя теперь.
- Отчего ж? - спросил уж Александр.
- В законе не показано.
- Что ж, что не показано! Это вздор!
- Как вздор!.. нет!.. Счастья при том не бывает. Коли тоже, где этак
вот повенчаются, так опосля, чу, и не спят вместе, все врозь... опротивеет!
- объяснял Никита откровенно, и Бог знает, до чего бы еще договорился; но в
дверях показалось лицо Михайлы, кучера Надежды Павловны.
- Что те? - спросил он его.
- Сена-с! - отвечал тот вежливо.
- А не хочешь ли полена-с? - отвечал ему Никита, впрочем, сейчас же
встал и пошел.
Глядя на его огромную курчавую голову, двухаршинные плечи и медвежью
спину, неудивительно было, что он куражился над прочим человечеством.
- Какой он гадкий! - сказала по уходе его Соня.
- И несносный! - прибавил студент.
Ручки Сони в это время были под столом, Александр и свою протянул туда
и осмелился взять ее за кончики пальчиков... Ему ответили полным пожатием.
Он захватил уже всю ручку и потом, наклонившись как бы поднять что-то с
полу, поцеловал ее.
- Перестаньте, - шепнула Соня.
- Отчего же? - спросил Александр.
- Так, я и то уже сделала три ступени к пороку, - говорила Соня.
- Нет, отчего же? - повторил студент.
Блаженству их не было пределов!
Часто, глядя на казармоподобные дома городов, слыша вечные толки о
житейских, служебных и политических дрязгах, глядя по театрам на бездарных
актеров, слушая музыку, которая больше бьет вас по нервам, чем по душе,
невольно приходилось думать: "где ж поэзия в наше время?" А вот где! На
постоялом дворе Никита Семенова!.. В каком-нибудь маленьком домике, где
молодая мать, с обнаженною шеей и распущенною косой, глядит на своего милого
ребенка: кругом ее нищета, а она на небе... На небольшой холм вышел
труженник мысли, изведавший своим разумом и течение вод земных и ход светил
небесных, а теперь с каким-то детским восторгом глядит на закат солнца и на
окружающий его со всех сторон пурпур облаков!.. Сонный тапер в большой,
грязной, но позолоченной комнате играет на нестройном рояле; полупьяные пары
нетвердою поступью танцуют холодный и бесстрастный канкан; разбитые и
выпитые бутылки катаются у них под ногами; но тут же, в полусвете, рисуется
стройный стан молодой женщины и черный профиль мужчины, и они говорят -
говорят - говорят между собой! Посреди этой душной атмосферы винных паров,
бесстыдных и нахальных речей, посреди смрада болезни и разврата, их
искреннее чувство, как чистый фимиам, возносится к небу... Где поэзия?
Выкинуть ее из жизни все равно, что выкинуть из мира душу, мысль.
Сальная свечка, освещавшая Соню и студента, очень однако нагорела и
только что не гасла. Храп Петра Григорьевича раздавался по избе. Из комнаты
Надежды Павловны не слышно было не звука. Дарья все еще не возвращалась.
Молодые люди уже несколько минут держали друг друга в объятиях и тихо-тихо
целовались.
- Соня! - окликнула наконец мать.
- Сейчас, мамаша, - отвечала та и, вырвавшись из робко распустившихся
рук Александра, ушла за перегородку и через несколько минут, вся пылающая,
но, по-видимому спокойная, лежала около матери.
Александр влез на полати.
Думали ли они, что это были последние для них счастливые минуты, и что
они долго потом не сойдутся, а если и сойдутся, так далеко не полною рукой
будут срывать розы счастья, и хорошо еще, если в душах их останутся от них
лепестки, не разбитые бурями и непогодами.
8. Александр совсем на небе
Губернский город, по случаю сошедшихся в одно и то же время
баллотировки и рекрутского набора, значительно пооживился: на его длинных и
заборами наполненных улицах стало попадаться, во всевозможных деревенских
экипажах, много помещичьих физиономий. По лавкам более обыкновенного
толпились дамы, по большей части полные и с закругленными, красноватыми
лицами. Петр Григорьевич тоже ездил по визитам, сидя чопорно и прямо на
своих пошевнях, и не на саврасой кобыле, а на жениной коренной. Легче было
бы для этого бедняка ворочать жернова, чем делать то, что заставляла его
Надежда Павловна. Хорошо еще, где говорили: "дома нет!", а в других местах и
принимали.
- Как здоровье вашей супруги?.. ваших деточек? - говорил он обыкновенно
в этих случаях, и потом, заключив все это фразой: "имею честь поручить себя
вашему расположению", заканчивал тем свое посещение.
Пот уж градом катился с его лба, и мысли его были в самом дурном
настроении.
"Выдумали эти окаянные баллотировки, съезжаются тоже, толкуют,
беснуются, а из чего, чорт знает!" - думал он, подъезжая к своей квартирке,
которую нанимали они у Покровского священника во флигельке.
В небольшой комнатке, оклееной чистенькими обоями и сейчас же
следовавшей передней, на небольшом кожаном диванчике сидела Соня. В своей
утренней блузе, с завитыми в папильотки волосами, она была олицетвореннная
прелесть и свежесть.
Будь у Петра Григорьевича хоть капля эстетического чувства, он,
возвратясь с визитов и увидев свою дочурочку, непременно бы почувствовал
желание привлечь ее к своей груди и расцеловать ее в губки, в глазки, в
голову; но он только и есть, что робко спросил ее:
- А что, мамаша дома?
- Дома, - отвечала Соня.
Басардин сел: ему всего бы больше хотелось поскорей стянуть с себя
проклятый мундир, но он не смел этого, не зная, не пошлют ли его еще
куда-нибудь.
Александр, обыкновенно забиравшийся к Басардиным с раннего утра, был
тут же. Лицо его сияло счастьем. Каждым своим словом, каждым движением Соня
исполняла его каким-то восторгом. В соседней комнате Надежда Павловна все
хлопотала с бальным нарядом дочери, которая в этот день должна была в первый
раз выехать в собрание; но Соня, напротив, оставалась совершенно спокойна,
она даже смеялась над хлопотами и беспокойством матери. Будущая
пожирательница мужских сердец заранее предчувствовала, что выйдет оттуда
победительницей.
Надежда Павловна, утомленная, нечесаная, наконец вышла.
- Что ж стол не накрывают? - спросила она усталым голосом.
Александр сейчас же начал раскланиваться. Чтобы не стеснять Басардиных
в их хозяйстве, он никогда не оставался у них обедать.
- Adieu! - сказала ему Надежда Павловна, сама хорошенько не помня, что
говорить. Соня посмотрела на студента с нежностью. Петр Григорьевич пошел
проводить его до передней.
- Славный конь! - сказал он, когда Александр подкрикнул своего
извозчика, на сером в яблоках жеребце, с медвежьею полостью на санях. Чтобы
представить собою вполне губернского денди, молодой человек не ездил на
своих дорожных лошадях, а нанимал лучшего в городе лихача-извозчика.
Усевшись в сани и завернувшись несколько по-офицерски в свою, с бобровым
воротником, шинель, он крикнул: "пошел!".
Извозчик сразу продернул его мимо басардинских окон, причем студент
едва только успел приложиться рукой к фуражке, а Соня - кивнуть ему через
стекло головой.
- Славный конь! славный! - повторял ему вслед Петр Григорьевич.
Старый кавалерист до сих пор любил еще считать себя большим знатоком в
лошадях, и вряд ли это была не единственная вещь, которою он гордился в
жизни. Александр между тем, через две-три улицы, подъехал к большому
деревянному дому. Это был их собственный дом. Покойный отец его был какой-то
несменяемый председатель уголовной палаты. Он-то обыкновенно, из сожаления к
Надежде Павловне, выцарапывает Петра Григорьевича из-под суда и считал его в
то же время дураком набитейшим. В прежние годы он и побирал порядочно; но
перед смертью только и жил, что в еду и комфорт. Дом у него был отделан на
барскую руку. Александр вошел с переднего крыльца. Его встретил губернского
закала мрачный и грязный лакей и, проводив барина до кабинета, хотел-было
тут же подать обедать.
- Накрой в столовой! - сказал ему Александр сколько мог строго, и
лакей, в насмешку ли, или из угодливости, размахнул там дубовый столище, на
котором прежде обедывало человек по двадцати, покрыл его длиннейшею
скатертью и, поставив перед прибором миску с плоховатым супом собственного
приготовления, доложил барину: "готов-с!". Александр пошел и сел не без
удовольствия на занимаемое прежде отцом его место.
Припомните, читатель, ваше юношество, первое, раннее юношество! Вы
живете с родителями. Вам все как-то неловко курить трубку или папироску в
присутствии вашего отца. К вам пришли гости, и вы должны итти к матери,
сказать ей: "maman, ко мне пришло двое товарищей, прикажите нам подать чаю
наверх!". Вам на это, разумеется, ничего не скажут, но все-таки, пожалуй,
сделают недовольную мину. Вам ужасно захотелось маленький голубой диван, что
стоит в зале, перенести в вашу комнату, и вы совершенно спокойно просите об
этом отца, и вдруг на вас за это крикнут... О, как вам при этом горько,
обидно и досадно! Но вот - родители ваши собрались и уехали, и вам не только
что не грустно об них, напротив, вам очень весело! Вы полный господин и
самого себя, и всех вещей, и всего дома. Вы с улыбкой совершеннолетнего
человека ходите по зале; посматриваете на шкап с книгами, зная, что можете
взять любую из них; вы поправляете лампу на среднем столе, вы сдуваете
наконец пыль с окна. Вам кажется, что все это уж ваше.
То же, или почти то же самое, чувствовал и мой девятнадцатилетний
герой.
- Там в погребе должно быть вино, - сказал он, стараясь придать своему
голосу повелительный тон.
- Есть, - отвечал лакей протяжно.
- Принеси мне бутылку сен-жюльена.
Лакей неторопливо пошел и принес вино вместе с подгорелым жареным.
Александр налил себе целый стакан и стал из него самодовольно прихлебывать.
- Затопи камин! - распорядился он еще раз.
Лакей повиновался и, возвратясь, притащил целую охапку сырых дров.
- Затопи каменным углем; разве нет каменного угля? - воскликнул
Александр.
Лакей, ни слова не ответив, унес дрова назад и вместо них принес, в
поле собственного сюртука, около пуда угля и, ввалив все это в камин,
принялся, с раскрасневшимся и озлобленным лицом, раздувать огонь.
Александр ушел в кабинет и там, сев за письменный стол отца, к которому
прежде прикоснуться не смел, написал записочку:
"Любезный друг! Я приехал и затеваю ужасную вещь! Если ты свободен,
приезжай поболтать, с сим же посланным. Мне нужно обо многом с тобой
поговорить".
Надписав на конверте: "Венявину", он это письмо велел свезти извозчику,
а сам, надев бархатный, с талией и шелковыми кистями, халат, нарочно сшитый
им в Москве для произведения в провинции эффекта, возвратился в столовую.
Там огонь уже ярко пылал в камине, зимние сумерки совершенно потухли, и
стекла окон сделались как бы покрыты сзади сажей. Александр пододвинул к
огню козетку и прилег на нее. Окружающие его предметы все более и более
принимали какой-то странный вид: длинная, отделанная под дуб комната
казалась бесконечною; по ней как-то величественно протягивался обеденный
стол, покрытый белою скатертью. Черный буфет рококо имел какую-то
средневековую, солидную наружность. Картины на стенах, изображавшие
разрезанный арбуз, дыню, свеклу, мертвого зайца, свиной окорок, скорей
представляли собой какие-то цветные пятна, чем определенной формы рисунки.
Толстая драпировка, висевшая на дверях в кабинете, слегка, но беспрестанно
колебалась.
Александру начало делаться немного страшно. Он живо припомнил покойного
отца, как тот, шлепая туфлями, сходил сверху из спальни в кабинет, и теперь
в самом деле в коридоре раздались как будто чьи-то шаги... Александру так и
чудилось, что вот-вот над головой его раздастся гробовой голос!.. Он еще не
был чужд детских ощущений. Шаги наконец явственно стали слышны. Он не
вытерпел и закричал:
- Семен, кто тут?
- Это я, друг мой милый, - произнес чей-то необыкновенно добрый голос.
В комнату входил привезенный извозчиком Венявин, белокурый студент, с
широким лицом, с торчащими прямо волосами и весь как бы погнутый наперед.
- Здравствуй! Садись! - произнес Александр, не переменяя положения и не
совсем успокоившимся голосом.
Венявин сел на ближайшее кресло.
- Как у тебя тут чудесно! Точно какая-нибудь таинственная ниша! -
говорил он, оглядываясь.
Александр молчал.
- Ну скажи однако, давно ли сюда прибыть изволил?
- Дня три.
- С нею, значит, уже виделся?
Последние слова Венявин произнес, устремляя на приятеля
лукаво-добродушный взгляд.
- Разумеется, - отвечал Александр и закинул как бы в утомлении голову
назад.
- В таком случае извольте рассказать, как и что было, - продолжал
Венявин, самодовольно упирая руки в колени и не спуская с приятеля доброго
взгляда.
- А было, - отвечал тот (он все еще не спускал глаз с драпировки,
которая не переставала шевелиться): - что я стал к ней в такие отношения,
при которых уже пятиться нельзя! - прибавил он с расстановкой.
Венявин даже побледнел.
- Как так?
- Так!
И Александр еще дальше закинул голову назад.
- Она была, - продолжал он, закрывая глаза: - грустна, как падший
ангел... Только и молила: "что вы со мной делаете?.." Но я был как бешеный!
- прибавил он, сжимая кулаки.
Далее Александр не продолжал и, повернувшись вниз лицом, уткнулся
головой в спинку козетки.
- Но где же и когда это было, безумный ты человек! - воскликнул
Венявин, сгорая любопытством и удивлением.
- В Захарьине, на постоялом дворе, - отвечал Александр глухим голосом.
Читатель очень хорошо видит, что молодой человек тут лгал безбожно,
немилосердно! Но что делать? Это была не ложь, а скорее чересчур
разыгравшаяся мечта!
Огонь в камине между тем горел красноватым пламенем. Фантастическому
характеру беседы стал несколько подпадать и Венявин: он сидел, как
ошеломленный.
- Я всегда боялся одного, - начал он каким-то наставническим голосом: -
что ты увлечешься, наделаешь глупостей и погубишь твою даровитую, скажу
более, гениальную натуру!
На последнем слове он сделал ударение, как бы говоря непреложнейшую
истину.
- Но из чего ты это видишь? - отозвался Александр насмешливо.
- Из всего. И как теперь эта девушка ни прелестна, в чем я нисколько не
сомневаюсь, но все-таки ты должен оставить ее.
Александр молчал и не переменял положения.
- А что же с ней после будет? - проговорил он наконец.
О выдуманном им положении он рассуждал, как будто бы это была полнейшая
действительность.
Венявин пожал плечами.
- Пускай винит самое себя, - сказал он с мрачным выражением лица.
"Бум!" - раздалось в эту минуту.
Александр взмахнул головою.
- Часы, должно-быть, - заметил Венявин.
В комнате в самом деле пробили полугодовалые часы, заведенные еще рукою
покойного старика, и Александру почудился в них его голос. В какой-то
непонятной для него самого тоске, он опять прилег. Нервы его были сильно
возбуждены.
- Что же однако ты намерен делать? - не отставал от него Венявин.
- Ничего... Останусь здесь... Напишу матери и женюсь, - отвечал
Александр.
- И не кончишь курса?
- Конечно.
Венявин схватил себя за голову.
- О, безумие! безумие! - воскликнул он и, очень уж огорченный, встал и
отошел к окну.
В комнате воцарилось молчание, и только ходил не то треск, не то
шелест, который часто бывает в нежилых, пустых покоях. На горизонте вдали,
как бы огромным заревом пожара, показывалось красноватое лицо луны.
- Ты этого, друг любезный, не имеешь права сделать, - бормотал Венявин:
- тебя, может-быть, ждет министерский портфель; тебя ждет родина, Александр!
Ты перед ней должен будешь дать ответ за себя.
Говоря это, добряк нисколько не льстил. Он был товарищ Александра по
гимназии, и теперь они вместе учились в университете. Умненький, красивый
собою и получивший несколько светское воспитание, Бакланов решительно
казался Венявину каким-то полубогом.
- Господи, Боже мой! - продолжал он в своем углу: - сама девушка, если
бы только растолковать ей, не потребовала бы этой жертвы. Женщины рождены на
самоотвержение, а не на то, чтобы губить нас.
Александру в это время, перед его умственным оком, представлялось, что
Соня уже живет с ним в этом доме, и вот она, в белой блузе, вся блистающая,
входит и садится около него на козетке. Он чувствует, как она прикасается к
нему теплой грудью и с стыдливым румянцем шепчет ему.
- А что, если она будет матерью? - проговорил он, вдруг оборачивая к
приятелю лицо.
У того при этом волосы и уши заходили на черепе.
- И в таком случае ты должен оставить ее, - сказал он, не шевелясь с
места.
Ему было слишком тяжело произносить эти суровые приговоры; но что
делать! - надобно было спасать приятеля, и спасать еще для блага отечества.
- Хорошо так говорить, - отвечал Александр со вздохом. - Семен! -
крикнул он.
Тот вошел.
- Одеваться!
- Покажи ты мне ее, я хочу ее видеть! - проговорил Венявин, выходя
наконец из угла.
В том, что приятель во всей этой истории прилыгал, он и тени не имел
подозрения: он верил в силу и могущество во все стороны.
- Поезжай сегодня в собрание и увидишь, - отвечал Александр.
- В собрание-то, братец, ехать как-то не того... не привык я!
- Поезжай на хоры.
- На хоры еще пожалуй.
Семен в это время принес Бакланову его бальную форму.
- Какой ведь, чертенок, стройненький, - говорил Венявин, когда
Александр затягивал ремнем свои мундирные брюки. - А воротник, брат, чудный.
Чудо как вышит! - любовался он.
Все, что принадлежало Александру, Венявину казалось необыкновенно
каким-то прекрасным.
- Ну, так прощай! Зайду к матери и явлюсь, - сказал он.
- Хорошо, - отвечал Александр.
Раздраженно-нервное состояние в нем еще продолжалось. Совсем уже
собравшись и выходя, он сказал в передней человеку:
- Ты ляжешь у меня в кабинете, дворнику тоже вели, как и вчера, лечь в
столовой, а кучеру - в лакейской!
- Кучер говорит, ему надобно-с быть около лошадей, - объяснил-было ему
лакей.
- Чтобы чорт все побрал! - крикнул Александр и сел в сани.
На улице луна осветила его фигуру, экипаж, кучера и лошадь ярким белым
светом.
9. Спущен на землю
Дом дворянского собрания горел всеми своими двадцати пятью окнами.
Публики ожидалось довольное число. В каждую баллотировку обыкновенно
говорили: "Ну, сегодня вся Таганка в собрание тронется". Дамы высшего
общества, то есть жены мужей пятого класса, за исключением губернаторши,
бывавшей тут почти по обязанности своей службы, обыкновенно не ездили в эти
собрания и даже дам и кавалеров, бывавших там, называли вторничными
кавалерами и вторничными дамами (собрание всегда бывало по вторникам).
Надежда Павловна по своему состоянию могла вывезти дочь только в собрание.
Бывать же с ней на балах и на вечерах она не имела ни средств ни знакомств.
Проиграли уже ритурнель перед кадрилью, когда Александр, с
воодушевленною физиономией, вошел в залу, и первое, что взмахнул глазами на
хоры: добродушное лицо Венявина уже виднелось оттуда. Александр, надев на
нос пенсне и закинув несколько голову назад, начал обводить глазами залу. Он
не был близорук, но носил это орудие собственно для того, чтобы представить
собою человека мыслящего и занимающегося. Около балюстрады, на самом видном
месте залы, он увидел Надежду Павловну с дочерью; Петра Григорьевича, к
величайшему его блаженству, покинули дома.
Соня, выше почти всех других девиц, с развитою вполне грудью (Александр
в первый еще раз видел ее в бальном наряде), в белом роскошном платье, на
котором с удивительным умением было брошено несколько розанов, с черной
косой, в которую тоже впивались два розана - весело разговаривала с высоким,
стройным полковником в белых серебряных эполетах и с белым аксельбантом. В
некотором расстоянии от него, но как бы стремясь к нему всем телом, стояла
губернаторша. Начальник губернии, несмотря на свою гордость, тоже заметно
старался держать себя невдалеке от этой группы.
Все это Александра сильно удивило.
Разговаривавший с Соней был присланный по наборам флигельадъютант
Корнеев. До какой степени он с первых своих шагов сделался любимцем всех
дам, автор даже затрудняется сказать. От большей части дам только и слышно
было: "У меня был Корнеев!", "Корнеев тоже рассказывал!", "Корнеев говорит,
что он знаком с m-me Biardo!". И хорошо еще, если бы в этом случае
прекрасным полом руководствовала любовь к изящному (Корнеев действительно
был красив собою); но нет: тут лежало в основании гораздо более ничтожное,
чтобы не сказать - холопское чувство.
Когда музыканты заиграли кадриль, Соня преспокойно подала руку
флигель-адъютанту и пошла с ним. Это уж совершенно озадачило студента.
Первую кадриль она еще в Ковригине обещалась танцовать с ним. Несколько
сконфуженный, но заложив руку за борт мундира и выпячивая грудь, он гордо
подошел к ней.
- Вы обещались эту кадриль танцовать со мной, - сказал он.
- Ах, да, pardon!.. Я и забыла... Ну, ничего, все равно, следующую, -
проговорила она скороговоркой и, как ни в чем не бывало, не обернулась к
своему кавалеру.
- Да как же это? - забормотал-было Александр.
- Не могла ж она отказать флигель-адъютанту, какой ты глупый! -
объяснила ему напрямик находившаяся невдалеке Надежда Павловна.
Александр этим окончательно обиделся. Сделав презрительную мину, он
отошел и сел на дальний стул. Наверх, на хоры он не смел и взглянуть, до
того ему было стыдно Венявина. Но это было еще только начало его мучений:
Соня беспрестанно разговаривала с своим кавалером, вскидывала на него свои
чудные глаза и мешалась в кадрили. Чтобы не видеть этого, Александр
отвернулся и с упорством школьника стал смотреть на одну точку совершенно в
противоположной стороне.
Наконец подали сигнал ко второй кадрили.
Он встал и пошел. Соня в это время рассеянно стояла посреди залы.
- Надеюсь, что эту кадриль я с вами танцую, - проговорил он ей мрачно.
- Да, - отвечала Соня, а между тем глаза ее кого-то искали по зале.
Александр, став около нее, даже не предложил ей стула. Он решился быть
дерзким с ней.
- Вы с таким удовольствием танцовали с вашим кавалером. Вот, я думаю,
рассыпал перед вами перлы ума! - сказал он насмешливо.
- Да, он премилый, - отвечала Соня, как бы не поняв.
Александр закусил губы.
- Я все теперь вспоминаю о Захарьине! - продолжал он, переменив тон.
- Что? - спросила Соня, как бы не расслышав.
- О Захарьине! - повторил студент и вздохнул.
В лице Сони промелькнуло что-то вроде насмешливой улыбки, но потом она
вдруг вся засияла радостью. К ней, пробираясь между парами, ловкою, но
осторожною походкой подходил Корнеев. Это превышало всякую меру терпения.
Александр решился наговорить ему дерзостей, толкнуть его и вызвать на дуэль.
Корнеев выразил Соне просьбу, чтоб она представила его матери.
- Ах, да, да! - почти воскликнула Соня и беспрестанно стала обращаться
к нему то со взглядом, то с вопросом.
Корнеев отвечал ей, но стоял в некотором отдалении. Александр никаким
образом не мог придраться к нему.
После кадрили Корнеев представился Надежде Павловне. У той от радости
рот расплылся до ушей. Она улыбалась, кланялась, пылала румянцем. На нее
Александр сердился еще более, чем на Соню.
"Презренная тварь, торгующая своей дочерью", - шевелилось в его душе.
Между тем внимание блестящего петербургского кавалера к бедной, но
прекрасной собою девушке сейчас же возымело свои последствия. Отпускной
конно-пионер, лучший полькер в городе, пригласил ее на польку. Эффект,
который Соня произвела при этом своим высоким, грациозным станом, был выше
всякого описания. Один из самых светских молодых людей, чиновник особых
поручений и вряд ли не камер-юнкер, пригласил ее на кадриль, наконец сам
губернатор провальсировал с нею, причем фалды на его армейском заду ужасно
смешно раздувались. Но Соня и с ним была прелестна. Александр сам своими
ушами, слышал, как флигель-адъютант, ходя с губернаторшей, говорил ей:
- Она первая здесь красавица.
- Поздравляю, вы уже, значит, влюблены? - замечала ему та.
- Решительно, - отвечал он, пожимая плечами.
У Александра недостало более сил переносить всей этой, по выражению
его, гадости. Он вышел в другие комнаты и начал без всякой цели шляться
около игроков. К нему подошел клубный лакей.
- Вас просит какой-то господин на хоры, - сказал он.
- Скажите, что не пойду, - отвечал было сначала Александр с досадою;
но, сообразив, что это будет совсем уже неловко, остановил лакея. - Погоди,
постой! Я пойду!
И действительно вышел на хоры.
Венявин встретил его там с своим добродушно-улыбающимся лицом.
- Которая она? Та что с тобой кадриль танцовала? - спросил он.
- Да, - отвечал Александр.
- Прелесть какая, братец, а! Чудо! Делает честь твоему вкусу. Я вот
давеча тебя укорял, а как теперь посмотреть на вас в паре, так бы сейчас
поставил вас под венец.
Слова эти острым ножом резали сердце Александра.
- Только за ней что-то флигель-адъютант очень уж приударяет, -
продолжал Венявин.
Александр ничего не отвечал.
- Да и она что-то к нему льнет! - не отставал мучить его Венявин.
- Это все нарочно... маска! - едва нашелся Александр.
- Вот оно что! - произнес добродушно добряк.
- Я с ней больше и танцовать не буду, - сказал Александр и, взглянув в
это время вниз и видя, что Соня становится с флигель-адъютантом в мазурке,
он прибавил: - я сейчас уеду домой.
- А я так посижу еще, полюбуюсь ею.
- Любуйся, сколько хочешь; а мне, признаться, немножко уж и это
наскучило! - произнес Александр и пошел: в голосе его слышалось целое море
горя и досады.
Ревность, говорят, есть усиленная зависть; в ней мы и оплакиваем
потерянное нами счастье и завидуем, что им владеет другой.
Возвратившись домой, Бакланов изрыгал проклятья, рвал на себе волосы,
дрыгал на постели ногами. Избалованный, а отчасти и по самой натуре своей,
он любил страдать шумно. 10.
Выборы
В той же самой зале, где беспечная младость танцовала и веселилась,
совершалось и серьезное дело жизни - баллотировка. Если бы надобно было
сказать, какая в ней преобладала партия, я не задумавшись бы сказал:
губернаторская. Начальник губернии, обыкновенно очень просто и без всякой
церемонии, призывал к себе несколько дворян повлиятельней и прямо им
говорил: "Пожалуйста, господа, на такое-то место выберите такого-то!" И
когда выбирали другого, он его не утверждал, а если нужно было предоставить
на утверждение, так делал такого рода отметки: "неблагонадежен", "предан
пьянству и картам"; но чаще всего и всего успешнее определял так: "читает
иностранные журналы и прилагает их идеи к интересам дворянства", и
выбранного, разумеется, отстраняли. В настоящую баллотировку, впрочем, все
шло благополучно: по уездам она была кончена, и выбирались губернские
власти. Около стола губернского предводителя толпилось дворянство в
отставных военных, а еще более того в дворянских мундирах. Басардин, в своем
белом кирасирском колете, в своих лосинах и ботфортах, сохраненных им еще от
полковой службы, тоже стоял у окна. Лицо его не выражало ничего. Он уже
баллотировался и в исправники, и в судьи, даже в заседатели; но никуда не
попал. Надежда Павловна не помнила себя с горя и к тому же, ко всем ее
радостям, получила письмо от сына, который начинал и оканчивал тем, что
просил у нее денег.
" Как сын русского кавалериста, - писал он: - я считаю унизительным
посвятить себя пехотной службе; а потому хочу выйти офицером в кавалерию.
Прошу вас, маменька, прислать мне реверс, что вы обеспечиваете мне
содержание".
- Ну да, я тебе дам, пришлю тебе реверс, сын русского кавалериста! -
говорила бедная женщина, чуть не рвя на себе волосы.
Мужа своего она не могла видеть без нервного раздражения. Чтобы
испытать последнее и почти безнадежное средство, она велела ему
баллотироваться в депутаты в дорожную комиссию и сегодня, ради этого, еще до
свету разбудила его и отправила. Петр Григорьевич в мундире и ботфортах с
семи часов утра стоял уже в собрании. Когда он заявил о своем желании
баллотироваться, губернский предводитель даже усмехнулся.
- Везде и на все считаете себя способным, - проговорил он.
- Не оставьте! - сказал как-то односложно Басардин и отошел на свое
место.
При баллотировании его вышел такого рода случай, что большая часть,
кладя ему шары, думали: "этому дуралею все, вероятно, положат налево,
положит уж ему направо". Другие подсыпали ему белков по доброте душевной,
имея привычку всем класть белые шары; третьи наконец вотировали за него,
чтобы как-нибудь не выскочил на это место его конкурент, прощелыга
Колоколов.
Губернский предводитель, сосчитав шары, звучным, но не лишенным
удивления голосом произнес:
- Г. Басардин выбран и все почти белыми.
При этом многие не могли удержаться и, разведя руками, проговорили друг
другу: "Вот вам и баллотировка наша!"
Сам же Петр Григорьевич, все продолжавший стоять у окна, слегка только
вспыхнул и, раскланявшись перед дворянством, объяснил:
- Постараюсь заслужить...
- Да, да, постарайся, Петруша! - заметил ему Неплюев, сосед его по
деревне и совершенно без церемонии с ним обращавшийся: - прежде только пять
дураков тебе клали направо, а теперь набралось их пятьдесят. Слава Богу,
совершенствуемся!
Общий хохот распространился по зале; но Петр Григорьевич нисколько этим
не обиделся и сам улыбался. Он, кажется, хорошенько и не понял, в чем тут
соль-то заключалась, и затем спокойнейшим манером, достояв всю баллотировку,
сошел с лестницы степенною, неторопливою походкой, сел в свои розвальни и
прибыл домой.
- Выбрали... в депутаты в комиссию, - сказал он совершенно не
взволнованным голосом.
- Боже мой! - вскрикнула Надежда Павловна и, истерически зарыдав,
бросилась перед образом на колени. - Благодарю Тебя, Царица Небесная!
Благодарю, Иисусе Христе, что не дал несчастным, совершенно погибнуть!.. -
бормотала она, всплескивая руками, и потом обратилась к мужу: - Да встань и
ты: помолись, бесчувственный ты человек!
Петр Григорьевич повиновался. Став на одно колено и делая, по
обыкновению своему, маленькие крестные знамения, он начал молиться.
Соня, слышавшая все это из соседней комнаты, тоже прибежала.
- Мамаша! Папаша, вероятно, выбран! - вскричала она.
Последние дни она еще как-то больше развилась и стала похожа на
взрослую девицу.
- Выбран, друг мой, выбран! - отвечала Надежда Павловна, а у самой
слезы так и текли по впалым щекам.
Мать и дочь бросились друг другу в объятья. Соня после того бросилась
на шею отцу. Петра Григорьевича наконец пробрало, и у него навернулись
слезы.
- Ну, папаша, смотри же, служи хорошенько! - говорила ему Соня.
- А вот я наперед говорю, - сказала Надежда Павловна: - что если он и в
этой должности что-нибудь набедокурит или проротозейничает, я разойдусь
сним... Пускай живет где хочет и на что хочет.
- Я буду служить, - отвечал Петр Григорьевич.
- Там вон, говорят, - продолжала Надежда Павловна настоятельно: - берут
с каждого подрядчика по десяти процентов, и этих доходов упускать нечего:
другие не попадаются же, и ты попадаться не должен.
- Я буду не упускать, - отвечал и на это пятидесятилетний ребенок и
принялся стягивать с себя свой мундир.
- Постой, папа, я тебе помогу, - говорила Соня, очень уж довольная, что
отец выбран, и что она останется в городе.
- Ф-фу, хомут проклятый! - говорил Петр Григорьевич, с наслаждением
растегивая свой, чересчур уж узкий ему мундир.
Затем последовала довольно умилительная сцена.
- Людям дать водки!.. водки!.. - говорила радостно-хлопотливо Надежда
Павловна, и потом, когда в комнату пришла Дарья, она сказала ей:
- Дура!.. Дарья!.. барина на службу выбрали!
- Вот, матушка! - отвечала та и почему-то поцеловала у Петра
Григорьевича руку.
После обеда Надежда Павловна предложила мужу отдохнуть на ее постели, а
сама от волнения не знала, где уж себе и место найти; Петр Григорьевич,
конечно, сейчас же этим воспользовался и отхватал часов до девяти. Во все
это время Надежда Павловна и Соня, чтобы не разбудить его, разговаривали
между собой шепотом: такого почета от семьи он во всю жизнь свою еще не
видал. 11.
Герой теоретик, а героиня практик
Наболевшее сердце недолго верит счастью. Надежда Павловна на другой же
день начала клохтать и охать: - "Ну, как Петра Григорьевича губернатор не
утвердит... Ну, как он уж кого-нибудь имеет на это место..."
Соне наконец наскучило это.
- Я самого его, мамаша, попрошу, - сказала она.
- Что ты попросишь?.. - возразила ей мать с досадой.
Петр Григорьевич тоже попробовал-было успокоить жену; но на него она
прямо прикрикнула:
- Хоть ты-то уж не говори! Вон на дворе: день или ночь? Видишь ли хоть
это-то?
В это время Соня вдруг проговорила: "ай, мамаша!" - и убежала.
Надежда Павловна, взглянув в окно, тоже начала проворно поправлять на
себе чепец и накинула на плечи свой единственный нарядный синелевый платок.
К крыльцу их подъезжал на щегольской паре председателя казенной палаты
флигель-адъютант. Он в первый еще раз делал им визит, хотя в собрании и на
балах с одною Соней только и танцовал.
Войдя в приемную комнату и видя, что Надежда Павловна перекидывает с
дивана за ширмы какую-то ветошь, Корнеев несколько сконфузился.
- Pardon! - сказал он своим слегка картавым голосом.
- У нас такая маленькая квартирка... По случаю баллотировки не могли
найти лучше... - отвечала Надежда Павловна, сгорая от стыда, и потом,
пригласив гостя садиться, сама поместилась на диване.
По тому, какую она приняла позу, как завернулась в свой синелевый
платок, можно было видеть, что когда-то и она была, или, по крайней мере,
готовилась быть светскою женщиной: в ее сухощавом теле было что-то
аристократическое, - свойство, которое наследовала от нее и Соня.
Петр Григорьевич между тем, помня военное правило, что чин чина
почитает, продолжал стоять навытяжку, так что Корнеев заметил это и,
пододвигая ему стул, проговорил: "Пожалуйста". Петр Григорьевич сел, но
все-таки продолжал держать себя прямее обыкновенного.
- M-lle Sophie? - обратился Корнеев к Надежде Павловне.
- Она сейчас выйдет! - отвечала та и продолжала уже с грустью: - мужа
моего выбрали в депутаты в комиссию, и теперь мы в такой нерешительности: не
знаем, утвердит ли губернатор, или нет!
- Отчего же? Им так нравится m-lle Sophie! - возразил Корнеев.
- Да, но... - произнесла Надежда Павловна.
- Если позволите, я ему скажу, - присовокупил Корнеев.
- Ах, пожалуйста! - воскликнула Надежда Павловна униженно-просительским
тоном.
- А вы в первый раз меняете шпагу на перо? - обратился Корнеев к Петру
Григорьевичу.
- Нет, он уже несколько раз служил в штатской службе, - поспешила
ответить за мужа Надежда Павловна.
Она боялась, что он, пожалуй, не поймет фразы флигель-адъютанта.
- Но все как-то не могу привыкнуть! - объяснил сам Петр Григорьевич.
- О, да! - согласился Корнеев.
Вошла Соня. Трудно понять, когда она успела поправить свой туалет, а
главное, как-то удивительно эффектно завернуть свою толстую косу под одну
гребенку.
- Bonjour! - сказала она развязно и, пройдя за столом мимо матери, села
рядом с гостем.
Корнеев сначала как бы не находился.
- А что m-me Михреева будет у губернаторши на бале? - спросила его
Соня.
- Не думаю, - отвечал он, пожимая плечами: - по крайней мере Марья
Николаевна (имя губернаторши) очень не любит, когда она у нее бывает.
Соня нарочно намекнула на эту даму, имевшую привычку влюбляться во всех
даже генеральских адъютантов и теперь безбожно ухаживавшую за Корнеевым.
- Вообразите, говорят, она каждое воскресенье ездит к архимандриту в
гости... прилично ли это? - повторила за дочерью Надежда Павловна.
Корнеев на это молча улыбнулся: не любил он сплетен, или вообще
насмешливый разговор считал не совсем приличным для общества, но только
каждый раз, когда губернские дамы начинали его очень сильно пробирать по
этой части, он обыкновенно принимался крутить усы и произносить скорее
какие-то звуки, чем слова.
После нескольких минут молчания Соня как бы вдруг встрепенулась вся и
подвинулась на диване. К ним подъезжал, тоже на щегольской серой лошади,
новый гость, Александр. Увидев в передней ильковую военную шинель, он
позеленел от досады. Войдя, он небрежно поклонился хозяевам и сел.
Бедный мальчик не в состоянии был скрыть волновавших его чувствований.
- Что вы у нас так давно не были? - спросила его Соня.
- Я был болен.
- Чем?
- Так, ничем!.. Как вас это беспокоит!.. - отвечал Александр и таким
тоном, что все, не исключая и Петра Григорьевича, посмотрели на него, а Соня
сейчас же отвернулась и начала говорить с Корнеевым.
- Покажите, пожалуйста, фокус, который вы показывали у Марьи
Николаевны... Я никак не могла рассказать его мамаше.
- Ну, что! - возразил Корнеев, потупляя глаза.
- Пожалуйста! - повторила Соня.
- Но надобно карты.
Надежда Павловна сейчас же пошла и принесла карты.
Корнеев с улыбкой разложил их в форме четыреугольника на восемь кучек,
по три карты в каждой.
- Тут девять... тут, тут и тут! - пересчитал он их своим красивым
пальцем. - Беру четыре карты и перекладываю так: тут девять, тут, тут и тут!
Мать и дочь с удивлением посмотрели друг на друга. Петр Григорьевич
тоже смотрел на фокус с глубокомысленным вниманием.
- Возвращаю прежние четыре карты, - продолжал Корнеев: - и прибавляю к
ним еще четыре, перекладываю и считаю: тут девять, тут, тут и тут!..
- Но как же это? - воскликнула как бы вышедшая наконец из терпения
Надежда Павловна.
- Удивительно! - сказала Соня.
- Прибавляю к этим картам еще восемь, - продолжал удивлять их Корнеев:
- раскладываю и считаю, девять, девять и девять.
- Вы зачем боковые-то считаете по два раза?.. Ужасно как замысловато!..
- вмешался вдруг в разговор Александр. Голос его был в одно и то же время
голосом разьяренного тигра и цыпленка. Корнеев ничего не отвечал ему, а Соня
и Надежда Павловна потупились; но Петр Григорьевич окончательно дорезал
молодого человека.
- Давно ли вы получали письма от вашей маменьки? - спросил он его
вдруг.
- Давно-с... я сам к ней завтра еду... - отвечал грубо Александр.
Соня при этом вскинула на него свои глаза и несколько времени не
спускала их с него... Вскоре потом Корнеев взялся за каску и поднялся; все
хозяева устремились к нему.
- Если Марья Николаевна ужо поедет кататься и заедет за вами, вы
примете участие в нашем partie de plaisir? - сказал он Соне.
- Да, - отвечала та, выпрямляясь своим тонким станом и складывая ручки
на груди.
- Она сочтет это за счастье для себя! - подхватила Надежда Павловна.
"Дочь поедет кататься с губернаторшей; право, недурно для первых разов!" -
подумала она в припадке материнского честолюбия.
По отъезде Корнеева, Александр тоже встал, у него готовы были слезы
брызнуть из глаз, так что Надежда Павловна, вряд ли не догадавшаяся об его
чувствах к дочери, сжалилась над ним.
- Куда же вы?.. Оставайтесь обедать, - сказала она, когда он брался за
фуражку.
- Оставайтесь, - повторила и Соня.
Студент, при этом магическом голосе, не мог устоять. Рука его как бы
невольно опустила фуражку, и он сел. За обедом он протянул-было ногу, чтобы,
по обыкновению, пожать ею ножку Сони, и уже коснулся конца ее башмака; но
ножку сейчас же отняли. Вообще Соня была заметно церемонна и только после
стола, когда они остались вдвоем, она сказала Александру.
- Зачем вы так скоро уезжаете?
- Что ж мне здесь оставаться... очень весело!
- А, так вам скучно здесь; я и не знала! - сказала жестокая девочка.
У Александра дыхание застывало.
- Не всем здесь так весело, как вам! - сказал он дрожащим голосом.
Соня грустно усмехнулась.
- Желаю вам, - продолжал он, снова берясь за фуражку: - выйти замуж,
народить кучу детей...
- Ну да, выйду замуж, нарожу кучу детей, - повторила за ним Соня.
- Adieu! - сказал Александр и, когда Соня подала ему ручку, он крепко
сжал ее и проговорил несколько трагическим тоном: - Если я не нашел в
прекрасном, так найду в дурном.
- Не понимаете вы меня! - сказала ему на это со вздохом Соня.
Александр шибко хлопнул дверьми и ушел.
Через минуту серый рысак пронесся мимо окон, с седоком.
Соня села. На глазах ее навернулись слезы. Это были первые розы,
которые она вырвала из своего сердца. 12.
Взор героя устремляется в другую сторону
Возвратясь домой, Александр увидел, что дорожный экипаж его был уже
вывезен из сарая, а в комнатах он застал Венявина.
- Помилуй, братец, - говорил тот, топорщась, по обыкновению, волосами и
руками: - после того приятного вечера... уж именно приятного, за который я
тебе душевно благодарен!.. (при этом он пожал у приятеля руку) я захожу к
тебе раз, два... дома нет... Сам тоже не присылаешь...
Александр нарочно не присылал и не принимал Венявина. Ему казалось, что
тот непременно заметил его унижение в собрании.
- Я сейчас совсем уезжаю, - сказал он, садясь в мрачной позе.
- Как так? А разные эти намерения и планы? - сказал Венявин, изобразив
из своей особы удивление.
Александр грустно усмехнулся.
- Какие тут планы! Такие пошлости и гадости пошли!
- Что такое? - спросил Венявин.
- Мать тут все крутит и мутит, - отвечал Александр.
Он был совершенно уверен, что причиной всему была Надежда Павловна.
- Да кого же, какого еще чорта им после этого надобно? Ах, они дураки
этакие! свиньи!.. Извини меня, пожалуйста! - вспылил Венявин.
Александр сидел, погруженный в глубокую задумчивость.
- Родители! - начал он как бы сам с собой. - Для собственного своего
удовольствия, может-быть, впоследствие выпитой лишней рюмки в...
