А.Ф.Писемский. Взбаламученное море
страница №17
... отступая, а Валерьян - нет!- Валерьян умный человек, образованный!.. - произнес Бакланов, разводя
руками: - а это чорт знает что такое!
- Нам Бог с ними, с этими умниками!.. - воскликнула весьма настойчиво и
в то же время ужасно мило Елена: - нам нужны люди с характером, с
темпераментом, люди твердых убеждений, а не разваренные макароны!..
- Господи! где вы этаких фраз нахватались?.. Вас, вероятно, всем этим
нашпиговала наша литература.
- Да, литература! Уж, конечно, не мое дурацкое институтское воспитание
и не мать, у которой едва достало силы родить меня, а потом ее жизнь вы сами
знаете! - заключила Елена с презрением.
- Что такое? - спросил Бакланов.
- Ее позорная интрига!
"Ну, это хоть бы и Галкину! Недаром они друзья!" - подумал Бакланов.
- За подобные отношения вы, по вашей собственной теории, не должны бы,
кажется, винить ее, - сказал он.
- Я бы ее не винила, - подтвердила Елена, опять нахмуривая свой лоб: -
если б она отдалась какому-нибудь бедняку, а не генерал-губернатору.
- Но если она любила его?
- Не должна была любить, потому что он лицо официальное, а собственно
брак она могла и должна была нарушить.
- Должна?
- Да! Что вы меня так спрашиваете? Вы сами нарушили брак.
- Однако я опять к нему же возвратился, - отвечал Бакланов, конфузясь.
- Что ж, это оттого, что вас повертели? - спросила насмешливо Елена.
Вопрос этот несколько смешал Бакланова.
- Оттого ли или не оттого, я не знаю, но только мне было неловко в моем
положении.
- Слабость характера, больше ничего! - сказала с гримасой Елена.
- Но зачем же вы сами выходите замуж и будете венчаться?
- Да потому, что заставляют это делать; наконец я выхожу за человека,
которого я люблю.
- А потом, если разлюбите его?..
- Если разлюблю его, так полюблю другого.
- А если он полюбит другую?
- Скатертью дорога, - отвечала Елена, пожимая плечами.
- Это ваши правила?
- Да, мои правила!.. Чтобы в этом случае ничего не было насильственного
и принужденного!
- Правила хорошие-с! - подхватил Бакланов.
- Недурные! - сказала Елена и потом, как бы сообразив, прибавила: -
конечно, если бы требовали того какие-нибудь политические цели...
- То есть? - спросил Бакланов.
- То есть, если бы требовало этого благо родины. Как, например, Юдифь,
которая пришла, отдалась Олофрену и отрубила ему голову.
- Ой, это уж и страшно! - сказал Бакланов.
Елена сама, впрочем, насмешливо посмотрела на него.
- Вам кажется все это смешно? - проговорила она.
- Смешно не смешно, а несколько странно.
- Странны-то вы, а не мы!
- Кто же это мы? - спросил Бакланов.
- Люди без зрения!.. слепые!
- А вы, значит...
- А мы - зрячие! - подхватила Елена.
В это время из кофейной выходили Евпраксия с братом.
- Валерьян, Валерьян! - закричала Елена.
Тот подошел.
- Что ж, ты мне купил потаенные русские стихотворения?
- Нет еще! - отвечал, краснея, Валерьян.
- Неужели же вы их читать будете?.. - спросила Евпраксия.
- Я уж все почти читала, - отвечала Елена.
- Даже царя Никиту? - отвечала Елена.
- И царя Никиту! - отвечала Елена. При этом она сама даже не могла
удержаться, улыбнулась и добавила: - конца, впрочем, не дочитали; сказали,
что очень уж нехорошо!
- Я бы на месте Валерьяна не позволила вам читать этих вещей, - сказала
опять Евпраксия.
- Напротив, он должен был бы заставить меня прочесть их!.. - отвечала,
разводя ручками, Елена: - мы в этом случае делаем оппозицию русскому
правительству... оно не хотело, чтобы мы это знали, а мы знаем!
- Да, разумеется; ему, должно быть, очень это будет неприятно, - сказал
Бакланов.
Сабакеев, заметив в словах зятя насмешливый тон, посмотрел на него
зверем.
- Елена совсем не то хотела сказать, как вы это поняли, - произнес он
и, когда стали прощаться, он даже не подал руки Бакланову.
- Что это такое? Что такое? - почти кричал тот всю дорогу.
Евпраксия ни слова не говорила.
- Эта госпожа в корень развращена! - произнес наконец Бакланов.
- Э, вздор какой! - сказала Евпраксия.
- Как вздор?
- Да так! говорит только; а слова и поступки - две вещи разные.
- Да достаточно, если и говорит только! Я понять не могу, каким образом
Валерьян мог влюбиться в такую девушку.
- Он сам таких же убеждений.
При этих словах выражение лица Евпраксии сделалось мрачно и печально.
- Сам?
- Да! Бог знает только, откуда и как все это появилось в нем, -
прибавила она и вздохнула. 15..
Три женщины.
В номере Сабакеева были он сам, в дорожном пальто и с сумкой через
плечо, Галкин и Басардин, тоже оба с сумками, и Елена.
Последняя с жаром и увлечением что-то толковала им.
- Раскольников надо поднять! Денег у них, чертей, пропасть! В Рогожское
затесаться к ним надо! - говорил, с искаженными чертами лица, Басардин.
- Прекрасно! прекрасно! - ободряла его Елена.
- Надобно только, чтоб они с молодым поколением сошлись, только! -
подхватил Галкин.
- Всех готовее мужики, когда нарезку замли станут делать, - сказал
спокойным, но невеселым голосом Сабакеев.
- Да, да! - подтвердила и ему Елена. - Главное надобно, чтобы почвы в
этом случае больше было, чтобы мы на почву погли опираться...
- Были бы деньги, почва будет! - заметил на это Басардин.
В это время вошли Евпраксия и Бакланов. С первою Елена радушно
поздоровалась, а последнему едва даже поклонилась. Из разговора с ним в
Елисейских полях, из расспросов о нем Галкина, Басардина, она убедилсь, что
он слепенький, и потому презирала его.
- Chere Eupraxie! - воскликнула она: - maman меня не пускает с ними
ехать в Лондон.
- И прекрасно делает: я бы на ее месте тоже не пустила, - отвечала та.
- Почему же?
- Потому что как же девушке одной ехать с молодыми людьми?
- Я еду в женихом, - возразила Елена.
- Тем больше неловко; вы еще не жена его.
- Какая же тут разница, какая? - спрашивала Елена.
Евпраксия не находилась, что и отвечать ей.
- Что я не обвенчана еще с ним, так, я думаю, это все равно! - пояснила
сама Елена.
- Да зачем и венчаться-то? - подхватил Галкин.
- Не знаю! - отвечала Елена, пожимая плечиками.
В эти минуты она была до бесконечности мила. Сабакеев держал глаза
потупленными, но видно было, что он готов был расцеловать это юное и смелое
существо. Евпраксия окончательно покраснела.
Басардин между тем отнесся к Бакланову и сконфузил его.
- Я ведь сестры-то не видал, - сказал он: - говорят, что она тут ходит
с Петцоловым; вы знаете его?
- Никого и ничего я не знаю-с! - отвечал с досадой Бакланов.
Путешественники наши наконец собрались. Елена поехала их провожать на
жеоезную дорогу, а Баклановы уехали домой. Евпраксия была еще грустней
обыкновенного. Бакланов в последнее время заметил в жене еще две новые
черты: во-первых, по утрам она очень долго оставалась в своей комнате и,
видимо, молилась там; во-вторых, в среду и пятницу или совсем ничего не
обедала, или, если иногда садилась за стол, то приказывала подавать себе
только зелень и то без масла.
- Неужели ты в Париже хочешь соблюдать посты? - спросил он ее однажды.
- Кажется, для вас все равно, соблюдаю ли я что-нибудь, или нет, -
отвечала она ему.
Бакланов пожал плечами.
- С тобой говорить, Евпраксия, невозможно, до того твой характер
испортился.
- Вы хоть чей характер испортите!
- Все я...
- Кто же?.. Я сама, что ли?
Обращаясь таким образом холодно с мужем, Евпраксия была чрезвычайно
нежна с братом. Она, кажется, прислушивалась к каждому его слову,
присматривалась к каждому его движению. Когда он сказал, что поедет в
Лондон, она сейчас же объявила, что и они поедут, тогда как прежде и слышать
не хотела об этой поездке.
Из всего этого Бакланов ничего не понимал. Чтоб избежать неловких
tet-a-tete с женою, он почти целые дни таскался по Парижу и один раз,
возвращаясь из Булонского лесу, услышал несущийся ему навстречу топот
лошадей и говор людской. Это ехала целая кавалькада: дама и несколько
мужчин. Когда они нагнали его, Бакланов узнал Софи, англичанина и еще
несколько молодых людей: она им улыбалась, перекидывалась с ними словами.
Заметив Бакланова, она даже ему не поклонилась, а, напротив, как-то еще
гордее подняла свою головку, ударила лошадь хлыстом и понеслась. Кавалеры ее
последовали за нею. Поднялась страшная пыль и всех их скрыла.
"Совсем госпожа закружилась!" - подумал Бакланов, и в воображении его
невольно промелькнули три женщины: Софи, которая так прилично всегда себя
держала и так мало говорила; Елена, вероятно, ничего еще не сделавшая, но
зато Бог знает что говорившая, и наконец Евпраксия, которая во всю жизнь
свою, вероятно, не сказала ни одного лживого слова и нецеломудренно не
подумала, и вместе с тем была совершенно непонятна Бакланову.
Сойдясь после такой долгой разлуки с женой, он, в одно и то же время,
любил и ненавидел ее, уважал и презирал. Сколько мечтаний было посвящено им,
пока он ожидал ее в Париже, что вот она приедет, пожурит его немного, а
потом будет по-прежнему добра и ласкова с ним, - но ничего подобного не
случилось: он встретил один только холод и презрение.
- Эта женщина - лед, могила! - говорил он иногда со скрежетом зубов, и
вслед же затем в сердце его болезненно отзывалась мысль: "что, если она
полюбила кого-нибудь другого"; так что он однажды спросил ее:
- Уж вы не влюбились ли в кого-нибудь?
Евпраксия взглянула при этом на мужа.
- То-то, к несчастью, нет; а уж, следовало бы! - сказала она.
- Кто ж мешал?
- Конечно, уж не вы! - отвечала Евпраксия с гримасой.
Бакланов, не чувствуя сам того, покраснел от досады.
- Вы даже лишаете меня права поревновать вас, - произнес он полушутя,
полусерьезно.
- Эта ревность не из любви.
- Из чего же?
- Из самолюбия. Первую я всегда бы оценила, а вторую презираю.
Бакланов покачал только при этом головой.
"Да, эта женщина прощать не умеет", - решил он мысленно. 16..
Таинственное посещение.
Лондон!
К зданию всемирной выставки подъехал, между прочим, кэб, из которого
вышли Бакланов и Евпраксия.
- Не отставай, Бога ради, не отставай! - говорил он ей с обыкновенною
своей торопливостью.
- Иди уж сам-то! - отвечала та ему с досадой.
У Бакланова, по-прежнему, начались поддельные восторги.
- Евпраксия, посмотри, ведь это полисмены! - восклицал он радостно, как
бы увидев братьев родных.
Затем они сейчас же попали в совершенно сплошную массу народа.
- Где ж мы с братом увидимся? - спросила Евпраксия.
- Он хотел прийти в русское отделение, - отвечал Бакланов.
- Ну, так и поедем туда, - сказала Евпраксия и, спросив по-английски
первого попавшегося господина, повела мужа.
- Боже мой, как скудно и бедно наше отделение! - начал опять восклицать
Бакланов. - Турция, посмотри, - и то какое богатство сравнительно с нами.
- Не кричи, пожалуйста! здесь все ходят молча! - возразила ему
Евпраксия, а потом, взглянув вдаль, прибавила с удовольствием: - А вон и
брат!
Сабакеев в самом деле подходил к ним с Басардиным.
- Madame, угодно вам руку? - сказал последний.
Евпраксия, хоть и не с большим уодовльствием, но подала ему руку.
Бакланов пошел с Сабакеевым.
Евпраксия несколько раз обертывалась к ним и заметно прислушивалась к
их разговору.
- Мне бы очень хотелось, ужасно!.. - говорил Бакланов.
- Куда это вы собираетесь? - спросила она, наконец не утерпев.
- Так, ужо, в кофейную, на одно представление, - отвечал ей муж.
- Хорошо, я думаю, представление...
- Не бойся, в худое место не заведу его, - сказал с улыбкой Сабакеев.
- Боюсь, что ты более чем в худое заведешь, - сказала с ударением
Евпраксия.
После обеда Бакланов вдруг пропал, так что Евпраксия и не видала -
когда. Это ее заметно встревожило. Она часов до двенадцати его дожидалась.
Наконец он возвратился, очень, по-видимому, веселый и довольный.
- Где ты был? - спросила она.
- У наших эмигрантов, - отвечал Бакланов с самодовольством.
- Зачем же тебе это так понадобилось?
- Во-первых, они сами пожелали меня видеть.
- Я думаю! - отвечала Евпраксия насмешливо: - что ж у тебя может быть с
ними общего?
- Как что общего?
- Да так: ты их не старый знакомый, не революционер; ты простой,
обыкновенный человек, помещик, значит, лицо ненавистное им.
- У них не я один, а все бывают.
- Это-то и глупо: люди печатно говорят, что они в Бога не веруют (при
этих словах все лицо Евпраксии вспыхнуло), называют все ваше отечество
нелепостью, вас - гнилым, развратным сословием, а вы к ним лезете.
- Это значит, нельзя быть знакому ни с одним сатириком! - произнес с
насмешкой Бакланов.
- Какая уж тут сатира; они прямо мужикам говорят, чтобы они топоры
брали и головы рубили вам. Наконец, они раздляют их убеждения, так и
действуйте так; а то дома кресты и чины получат готовы, а к нему приедут -
вольнодумничают; что ж вы после этого за люди?
Бакланов как-то мрачно слушал жену. 17..
Заговор зреет.
С огромной лестницы срежнего здания Хрустального дворца сходили наши
путешественники.
Рядом с Евпраксией шел Басардин. Он, видимо, старался быть умен и
любезен.
- Вот это Европа! Чувствуешь, что на высшей точке цивилизации
находишься, - говорил он.
В это время Блонден шел уже по канату, по крайне мере на высоте
пятидесяти саженей.
Евпраксия взгянула вверх и отвернулась.
- Что ж, вы уж и испугались? - сказал ей Басардин насмешливо и в то же
время с нежностью.
Евпраксия шла, ничего ему не ответив.
Басардин старался нагонять ее и итти с ней рядом.
- Это уже несчастие русских, - говорил он: - что мы не можем и не хотим
ни на что взглянуть прямо.
- Что ж тут приятного смотреть прямо? - проговорила она.
- Я не про это говорю, а про другое, - отвечал Виктор лукаво.
- Не знаю, про что вы говорите, - сказала ему почти сердито Евпраксия.
- Я говорю, - продолжал Виктор, понижая голос: - что вы вот, например,
несчастливы в вашей семейной жизни, а между тем остаетесь верны вашему
долгу.
Евпраксия сначала было рассердилась, а потом рассмеялась.
- Вы ужасно глупы, извините вы меня! - проговорила она.
Басардина при этом только слегка передернуло. Впрочем, он сейчас же
поправился и с насмешливой улыбкой продолжл следовать за Евпраксией.
С Баклановым, между тем, шел Галкин.
- Вам всего достанется каких-нибудь двести или триста штук... -
толковал он.
- Тут не в количестве дело!.. - возражал Бакланов.
- Вам все это в пояс уложат, - объяснял Галкин: - ведь пояс нигде не
осматривают, согласитесь с этим.
Бакланов молчал.
- Не понимаю я вашего дела, господа, как хотите! - произнес он наконец
и покачал с грустью головой.
- Земскую думу надобно собрать!.. Согласитесь, что без этого нельзя.
- А потом что?..
- А потом разложение и федерация...
Бакланов усмехнулся и задумался вместе.
- Ну, так до свидания! - сказал Галкин.
- Вы куда? - спросил его робко Бакланов.
- В топографию.
- А Сабакеев там?
- Там; с утра сидит...
Галкин ушел.
Бакланов остался в сильно-мрачном настроении. К вящщему его
неудовольствию, он увидел вдали Петцолова, который прямехонько шел на него.
- Bonjour! - говорил он, дружески подходя и протягивая руку, как будто
бы между ними ничего неприятного не было. - Вы знаете, что произошло с
madame Леневой? - начал он сейчас же.
- Ее брат тут идет! - шепнул было, указывая на Басардина, Бакланов.
- Ничего!.. Я ему сам все говорил: он нисколько не в претензии, -
говорил Петцолов. - Imaginez! - присовокупил он: - она нанимает на улице
Saint-Honore бельэтаж!.. имеет ложу в опере!.. Словом, живет с каким-то
англичанином-крезом.
- Которого предпочла вам, как вас мне! - сказал Бакланов.
- Oui! - подтвердил весело Петцолов: - а, ecoutez: вы были у здешних
господ?
- Был, - отвечал Бакланов.
- Не правда ли, какие чудные люди?
- Превосходные!
- Как они ласкают молодежь! чудо!.. Adieu!
- Вы уж уходите?
- Да! Я завтра из Лондона уезжаю.
- Что так?
- Так!.. Нужно еще в Австрию заехать, просить тамошнего раскольничьего
митрополита сюда переехать!.. - прибавил Петцолов уже полушопотом.
Бакланов только посмотрел на него.
"Чорт знает что такое!" - подумал он, когда молодой человек отошел. 18..
Агитатор и раскольник.
В одной из самых сытных лондонских таверн, в Сити, сидело, между
прочим, много и русских купцов, приехавших на выставку.
Купец, попавшийся нам в Дрездене, тоже тут обедал.
Его решительно поедал глазами сидевший невдалеке от него Виктор
Басардин. Наконец, заметив, что купец доел последнее блюдо и стал утирать
свою бороду, он прямо подошел и сел против него.
- Вы знакомы, кажется, с господином Баклановым?.. - сказал он.
- С каким господином Баклановым? - спросил купец не без удивления.
- С одним моим знакомым; на выставке вы с ним кланялись.
- Не знаю-с! - отвечал односложно купец.
- Но мы вас знаем и уважаем!.. - продолжал Виктор заискивающим голосом.
- К вам ведь приходил на днях человек?.. - прибавил он таинственно.
Купец посмотрел на Басардина внимательно.
- Приходил-с! - отвечал он как-то отрывисто.
- Ну, сами согласитесь, у нас ведь Бог знает что с раскольниками
делают... наконец с вами самими!..
Купец несколько времени переводил беспокойный взгляд с Виктора на
салфетку и с салфетки на Виктора.
- Что кому за дело-с, что со мной ни делают! - проговорил он наконец.
- Да, конечно, - отвечал Виктор, потупляясь: - но тут общая польза!
- Какая это польза такая! Ничего мы такого не знаем и не наше дело.
- А я полагал было... - произнес Басардин.
- А коли полагали, так не угодно ли самим: площади у нас в Питере и
Москве большие, рассказывайте там, что вам охота.
- Так что ж вы других-то к тому подводите?.. Вы здесь наболтаете Бог
знает что, а потом за вас ответствуй.
- Ну, уж вы можете быть спокойны, что здесь вас никто не выдаст.
- Как не выдаст?.. Как вы бумаг-то в руки насуете, так тут с поличным
словят. Вы, значит, только одно и есть, что человека-то под гибель
подводите!
- Ну, уж нас никто не может укорить, - возразил Виктор, поматывая
головой: - чтобы мы простого русского человека не любили и не желали ему
добра.
- Благодарим на том покорно-с! Только словно бы того, пожалуй, нам и не
надо: вы, баре, сами по себе, а мы, мужики, сами по себе. вы вот государя
императора браните, а мы ему благодарствуем и полагаем так, что собака лает,
а ветер носит... В Бога, вон, вы пишете, чтобы не веровать, и то мы ничего:
считаем так, что от нерассудка вашего это происходит.
- Что ж, мы не из-за денег же к вам стремимся?
- Да денег мы вам и не дадим; деньги у нас не ворованные, а потом и
трудом нашим нажитые.
- Чиновникам давали же их! - возразил Виктор ядовито.
- Чиновники-то все-таки маненечко царские слуги, а не самозванщина...
Басардин наконец встал.
- На вас, значит, и надежды никакой питать нельзя!.. - произнес он.
- Мало че, что надежды, а что ежели бы теперь во Франции али в Австрии
было, я бы, себя оберегаючи, комиссару вас представил, - отвечал внушительно
купец.
- Как это глупо! - сказал Виктор, уходя.
- Что делать-то! Неученые! Инако думать и полагать не умеем! - отвечал
купец. 19..
Прокламации.
Три дня уже как Сабакеев и Бакланов с женой ехали обратно в Петербург.
Последний всю почти дорогу не пил, не ел ничего и был чрезвычайно грустен; а
Сабакеев, напротив, оставался совершенно спокоен и все сидел на палубе и
смотрел на море.
По случаю небольшого числа пассажиров, Бакланов с женой занимал
отдельную каюту. В один вечер, ложась спать и снимая с себя, между прочим
замшевый пояс, он проговорил вполголоса:
- Ах, обуза, обуза проклятая.
- Что такое это вы сказали? - спросила вдруг его Евпраксия.
Последнее время она заметно присматривала за мужем.
- Так!.. Ничего!.. - отвечал Бакланов.
- Какая это у вас обуза? - продолжала Евпраксия.
Бакланов молчал.
- Да ну же, говори! - сказала она.
Бакланов усмехнулся.
- Да вон... из Лондона... порученье дали.
- Что-о-о? - воскликнула Евпраксия.
- Да не кричи, пожалуйста! - перебил ее Бакланов: - из Лондона!.. -
прибавил он шопотом.
- Что из Лондона?
- Прокламации!
Евпраксия даже отступила несколько шагов назад.
- Ах, вы, сумасшедший человек! Сумасшедший! - воскликнула она: - где
они у вас, подайте сейчас!
- Как возможно!.. Я не хочу подлецом быть!
- Подлецом вы будете, если привезете их. Для чего вы это делаете?
- Чтобы возбудить.
- Кого? к чему?
- Да к чему бы то ни было. Все лучше, чем оставаться при настоящем
порядке.
- Как к чему бы то ни было! - воскликнула Евпраксия: - да вы в самом
деле после этого злодеи какие-то!.. Кто вам дал это право делать?.. Кто вас
уполномочивал?
- Вся Россия вас растерзает, если ей хоть пальцем указать на вас.
- Ну, оставьте меня, пожалуйста, в покое!
- Нет, не оставлю. Вы, кажется, совершенно забыли, что у вас есть дети,
у которых вы промотали все состояние и для которых должны теперь трудиться,
а не в рудники итти.
- До рудников еще далеко, - проговорил Бакланов с улыбкою.
- Очень недалеко! Не успеете, я думаю, носу в Петербург показать, как
всех вас в крепость пересажают.
- Кто же узнает?
- Да уж и знают, вероятно, давно. Не один раз уж, вероятно,
телеграфировали об вас.
Замечание это заметно сконфузило Бакланова.
- И кем увлекся?.. Кому подражать стал?.. - продолжила между тем
Евпраксия: - мальчишкам!.. Неужели настолько рассудку-то нет, чтобы понять
это своим умом?
- Однако в числе этих мальчишек и брат ваш.
- Брат увлечен несчастною любовью своею. Она этаких и подбирает: или
энтузиастов, или дураков... Подайте сейчас, где у вас эти бумаги? -
заключила она, вставая и подходя к мужу.
- Да вон... в поясе!... отвяжись только! - отвечал Бакланов как бы с
досадой.
Евпраксия сейчас же проворно взяла пояс. Оборвав до крови ногти, она
сама расшила его и начал выкидывать из него в отворенное окно бумажки.
- Все ли тут? Нет ли еще?
- Все тут, ей-Богу!.. - отвечал Бакланов.
Евпраксия и самый пояс бросила в море. После такого поступка жены,
Бакланову стало как-то легче.
- Чорт с ними, в самом деле! - сказал он, сибаритским образом
разваливаясь на койке.
Евпраксия уселась в кресла.
- Как это вам могло прийти в голову, скажите, пожалуйста? - сказала
она.
Евпраксия с грустью качала на него головою.
- Я было сначала и отнекивался, - продолжал Бакланов: - надулись,
перестали со мной говорить... мне уж и неловко стало.
Евпраксия усмехнулась.
- Вашему ничтожеству я уж и слов не нахожу; да хороши и они, хороши! -
проговорила она и на другой день не оставила в покое и брата.
Она взяла его за руку, увела к себе в комнату и заперла дверь.
- Что это такое ты с собой везешь? - спросила она его прямо.
- Что везу? - спросил, в свою очередь, мрачно Сабакеев.
- Я знаю уж что! - отвечала Евпраксия.
Валерьян посмотрел себе на руки.
- Проболтался тот, болтушка-то! - сказал он.
- Мало что он проболтался, я все у него отняла и выкинула.
Валерьян продолжал спокойно глядеть себе на руки.
- Точно то же и с вами намерена сделать! - продолжила Евпраксия уже с
улыбкой.
Сабакеев молчал.
- Сделаю, а? - спросила она, ласково взяв его за руки.
Сабакеев грустно усмехнулся.
- Ты ведь сама очень хорошо знаешь, что со мной ты этого не сделаешь ни
ласками ни угрозами... К чему же поэтому и говорить? - добавил тот.
- Знаю, - отвечала Евпраксия со слезами на глазах: - но я думала, что
ты это сделаешь для меня!.. Что ты этим погубишь себя, в этом я совершенно
уверена, а твоя погибель для меня все равно, что погибель всех детей моих,
значит, более чем мои собственная.
- Очень жаль! - отвечал, по-видимому, совершенно равнодушно Валерьян: -
и если бы от этого в самом деле погиб я сам, мать, ты, дети твои, все-таки я
ни на шаг бы не отступил.
- Бог с тобой! - сказала Евпраксия.
- В Бога я не верую, но что поступаю так, как следует поступать
честному человеку, в этом убежден, - сказал он и, хлопнув дверьми, вышел на
палубу.
Евпраксия поняла, что больше с ним говорить было нечего, и остальную
дорогу она уже ничего не ела и целые дни почти все плакала.
Сабакеев все это видел, зеленел от волновавших его чувствований, но не
сказал ей ни единого слова в утешение. 20..
Петербургский пожар.
Пассажиры шли в таможенную кронштадтскую залу. Вещи разложены были по
идущим вокруг столам. На среднем столе лежали паспорта. Чиновник в очках
перебирал их и не совсем спокойным голосом произнес:
- Господин Сабакеев!
Сабакеев вышел. Евпраксия, бледная как перед смертью, видела, что у
брата в это время подергивало щеку.
- Потрудитесь пожаловать вон в эту комнату! - произнес чиновник,
показывая на одну из дверей.
Сабакеев пошел. Вслед за ним вошел также и солдат-жандарм.
Все пассажиры переглянулись между собой. У Евпраксии были полнехоньки
слез глаза. Она старалась их смигнуть, но утереть не смела.
В залу вошли еще несколько лиц и что-то такое объявили. Пассажиры
заволновались и стали беспокоиться. Таможенные чиновники принялись торопливо
осматривать вещи.
Бакланов и Евпраксия, занятые своим положением, не обратили сначала на
это внимания.
- Господин Бакланов! - провозгласил наконец тот же чиновник.
Бакланов переглянулся с женой и побледнел.
- Пожалуйте в следующую комнату! - сказал чиновник.
Бакланов пошел.
Прочие пассажиры продолжали торопливо прятать свои вещи и бегом уходил
из залы.
Бакланов наконец с раскрасневшимся лицом возвратился к жене.
- Всего осматривали, - произнес он.
В это время молоденький чиновник подал Евпраксии записку. Она как
прочитала ее, так и опустил руки. Это писал Сабакеев:
"Не дожидайтесь меня. Я арестован!"
Евпраксия пошла.
Она беспрестанно оступалась и, кажется, совсем не видела, куда идет.
Бакланов принужден был поддерживать ее.
Они прошли на пароход. Там капитан что-то торопливо бегал по палубе и
отдавал приказания.
- Скоро мы поедем? - спросил его Бакланов.
- Надо скорее... Петербург горит... - отвечал ему тот.
- Как Петербург? - повторил Бакланов.
В ответ на это пассажиры указали ему на видневшееся облако дыму,
окрашенное во многих местах красноватым цветом пламени.
- Евпраксия, Петербург горит! - не утерпел и сказал жене Бакланов.
- Господи, дети мои! - воскликнула та.
Бакланов понял, что сделал глупость.
- Где именно горит-то? - обертывался он и спрашивал всех.
- Апраксин двор, говорят, - отвечали ему.
- Апраксин двор, он далеко, - утешал было он жену.
- Два шага всего тут... - произнесла та и начала беспрестанно подходить
к капитану и спрашивать: - скоро мы приедем, скоро?
- Самым полным ходом идем, - отвечал тот.
Пройди еще с час времени, и Евпраксия или бы с ума сошла, или бы у ней
лопнуло сердце.
У пристани едва бросили трап, как она проскользнула по нему и побежала
по Английской набережной, по площади, по Невскому.
Народ толпами валил по тротуару, перекликался, перебранивался. Неслись
пожарные; на думе был выкинут красный флаг.
Чтобы избежать давки, Евпраксия повернула на Екатерининский канал.
Бакланов едва успевал следовать за ней.
В переулке их остановила целая куча народа.
- Ваше благородие... ваше благородие! - закричал из толпы голос к
Бакланову.
- Что такое тут? - спросил тот.
Толпа напирала на двух каких-то господ, из которых одного огромного
мужика несколько человек держали за руки; а другой, совершенный старичишка,
дрожащею и слабою рукою повертывал ему галстук, с видимою целью удавить его.
- Кто тебя научал?.. Кто?.. - говорил он.
- Что такое? - повторил еще раз Бакланов.
- Поджигатель... У старичка дом-то поджигал, - отвечал кто-то ему.
- Кто научил? - повторял, уже покраснев от бешенства, старичишка.
- Поляки, ваше благородие, Матерь Божия! - пробормотал мужик.
- О-го-го-го! - заголосила толпа и повалила в сторону от Бакланова.
- Го-го-го-го! - слышалось ему еще несколько раз.
- А супружницу-то его швырнули в огонь, - объяснил ему проходивший мимо
молодой мещанин.
Остановленный всею этой сценой, Бакланов едва догнал Евпраксию.
- Дай мне руку! - сказал он.
- На! - отвечала та, как помешанная, и все шла вперед.
Бакланов между тем припоминал черты мужика: не оставалось никакого
сомнения, что это был Михайла, кучер Басардиных, а супружница его, вероятно,
Иродиада.
На Садовой, перед банком, толпа снова остановила их.
Раздались какие-то клики, и вдали мелькал белый султан
Бакланов сам невольно приостановился. Это шел государь.
- Батюшка наш... батюшка!.. - стонали и охали женщины.
- Ваше Императорское Величество, - повторяли мужики.
У чиновников некоторых головы дрожали.
Бакланов почувствовал, что и у него невольно навернулись слезы.
Евпраксия продолжала сама расталкивать народ, и им удалось наконец
снова выбраться на Невский.
- Вези в Графский переулок! - сказала она, проворно садясь на первого
извозчика.
Бакланов поспешил сесть с нею.
- Кто это такие поджигают? - спросил он у извозчика.
- Да кто их знает, батюшка!.. Этта вот тоже я ехал... так молодой
баринок... как вот их?.. на Васильевском острову еще ученье-то им идет...
- Да, знаю! - подхватил Бакланов.
- Так как тоже от народу-то бежал, схватить было его хотели.
Бакланов невольно при этом припомнил, как он всегда спорил с молодыми
людьми и уверял их, что они народа не знают. Они думали, что народ с ними, а
он заподозрил их в первом скверном преступлении.
- А болтают тоже, и поляк этот жжет, - продолжал разговорчивый
извозчик.
- Очень может быть!
- Болтают так... сказывают, - подтвердил извозчик.
Перед одним домом Евпраксия остановила извозчика и проворно пошла по
лестнице.
Бакланов последовал за ней.
Она дернула за звонок.
Отворили, и в зале стояли Валерьян и Митя уже в курточках, а Петя еще в
рубашечке. Она сразу всех их и обняла и прижала к груди.
Бакланова дети не узнали, и только один Валерьян сказал наконец:
- Ах, это папаша!
В дверях гостиной стояла старуха Сабакеева.
Бакланов едва имел духу подойти к ней к руке.
- Что, батюшка, отыскали наконец! - произнесла она голосом, исполненным
презрения: - а где Валерьян? - прибавила она.
Бакланов молчал и смотрел на жену.
- Валерьян арестован! - отвечала та.
Старуха несколько времени смотрела на дочь, а Евпраксия на нее.
- Этого надобно было почти ожидать! - пояснила она матери.
- Да! - произнесла старуха, и обе потом, не сказав ни слова больше,
разошлись по своим комнатам.
Как ни велик был у обеих нравственный закал, но на этот раз однако,
видно, не хватило его. 21.!
Через полгода.
На Васильевском острове знакомая нам гостиная Ливанова представляла
далеко не прежнее убранство: в обоих передних углах ее стояли киоты с
дорогими образами. Образ Спасителя с пронзенною стрелками головой тоже был
тут. Перед обоими киотами корели лампады. В комнате, сильно натопленной,
вместо прежнего приятного запаха духами, пахло лекарствами. Сам Евсевий
Осипович, худой, как мертвец, совсем плешивый, но еще с сверкающими глазами,
лежал на постели под пуховым одеялом. У кровати его сидела, в черном платье
и с заплаканными глазами, Евпраксия. Около года уже старик был тяжко болен;
ни от трудностей и невзгод житейских, ни от коварства и изменчивости людей
никогда Ливанов не поникал гордою головой своей; он знал, что он все поборет
и над всем восторжествует умом своим. Но чего не сделала вся жизнь, то
сделал страх смерти. Евсевий Осипович смирился духом; прежнее его
мистическое направление приняло чисто религиозный характер; он сделался
кроток со всеми в обращении, строил на свой счет больницу, рассылал деньги
по бедным церквам, ко всем родным своим написал исполненные любви и покаяния
письма, в том числе и Бакланову, который сейчас же приехал к нему и привез
жену. Больной старик с первого же разу заинтересовал Евпраксию; он так умно
и красно говорил о разных религиозных предметах. Евсевий Осипович, в свою
очередь, заметив в племяннице настроение, схожее с своим, с удовольствием
взялся ее довоспитывать: он все еще любил, хотя бы то и на самых чистых
основаниях, сближаться с женщинами. Евпраксия стала к нему заезжать раза по
два в неделю: во-первых, чтобы посетить его, как больного, а во-вторых, чтоб
и побеседовать с ним. В настоящее свидание, несмотря на заметную слабость,
Евсевий Осипович говорил очень много и красноречиво.
- Мирной и скорой кончины мне Бог не пошлет! - пояснял он: - я очень
много грешил мыслями и делом, но ты чиста и невинна...
- Я ни в чем не виновата, - подтврдила и Евпраксия.
- Ты только искупительная жертва вашего рода, - продолжал старик: - род
ваш умный, честный, но жестокий: прапрадед твой был наказан дьяком в пытной
палате... Дед твой в двенадцатом году, на моих глазах... я еще молодым
человеком был... настиг отряд французов; те укрылись было с лошадьми в
церковь деревянную и потом сдавались, просили пощады, но он не послушался и
всех их сжег за оскорбление храма.
Выражение лица Евпраксии как бы говорило, что дед хорошо сделал, что
сжег.
- Я для себя ничего уж не желаю и не прошу, и молюсь только за детей.
- И молись больше!.. Молитва - великое дело... молитва разрушает и
созидает города и повелевает стихиями; когда на Устюг шла каменная туча,
весь народ по церквам молился и коленопреклонствовал, ничто не отвращало
гнева Божья; но стал молиться преподобный Прокопий, растерзал на себе ризы,
всплакал кровавыми молитвенными слезами, Бог его услышал...
Евпраксия слушала; она и сама в это время вряд ли не шептала про себя
молитвы.
- Я к вам дня через два опять заеду, - сказала она и встала, заметив,
что старик сильно утомился, так что у него лицо как бы несколько
перекосилось и голова склонилась на подушку.
- Прощай, голубица! - проговорил он.
Евпраксия поцеловала у него руку.
Евсевий Осипович перекрестил ее.
В зальце Евпраксию остановила горничная Евсевия Осиповича, та самая,
которую и мы знаем и которая с тех пор только очень пополнела...
- Вчера-с с ним ночью очень дурно было... Боюсь, чтоб и сегодня чего не
случилось.
- Главное, чтобы причастить и исповедать успеть, - отвечала на это
спокойно Евпраксия.
- Это-то успеем; священник в нашем доме живет - сказала горничная.
- Только это! - повторила Евпраксия и с тем же печальным лицом, какое
имела, села в карету и поехала.
Перед Казанским собором она начала креститься и продолжала это до самой
квартиры.
Дома она нашла: мать, тоже в черном платье и с печальным лицом,
сидевшую за средним столом; мужа, скучавшего вдали в креслах, и Варегина,
который стоял и грелся у камина. Последний был по-прежнему спокоен и
солиден...
Евпраксия при входе приветливо поклонилась ему, почтительно
поцеловалась с матерью и села; потом сейчас же, придав еще более серьезный
выражение лицу, позвонила. Вошел человек.
- Позови детей, - сказала она, и через несколько минут в комнату вошел
старший, Валерьян, уже в гимназическом сюртучке.
- Что, перевел? - спросила его мать.
- Перевел-с!
- Ну, давай!
Мальчик стал переводить.
- А брату из арифметики показал? - спросила Евпраксия тем же серьезным
голосом.
- Показал-с! - отвечал ей мальчик тоже серьезно.
- Поди, позови его.
Пришел и второй сынишка, совсем еще капля.
- Знаешь из арифметики? - спросила его Евпраксия почти строго.
- Знаю-с, - пролепетал ребенок.
- Ну, рассказывай!
Мальчик начал отвечать, беспрерывно вскидывая на мать большие голубые
глазенки.
- Ну, теперь можете итти гулять, - сказала Евпраксия.
Мальчики солидно вышли.
- Славно дети выдержаны! - сказал Варегин, с удовольствием мотнув на
них головой.
На лице Евпраксии при этом ничего не выразилось, как бы говорилось о
совершенно постороннем для нее предмете, но старуха Сабакеева, прислушавшись
к их разговору, произнесла:
- Я своего тоже не баловала, да немного толку-то вышло!
Евпраксия посмотрела на мать.
- Валерьян, maman, еще ничего дурного не сделал! - сказала она каким-то
твердым голосом.
- Что же он хорошего-то сделал? - перебила ее резко старуха.
- Валерьян Арсеньич был втянут общим потоком, - вмешался Варегин.
- Еще бы! - подхватила Евпраксия: - люди постарше и поопытнее его в
жизни Бог знает на какие глупости решались.
При этом Бакланов пошевелился в своем кресле.
- Скажите, пожалуйста! - начал он, чтобы замять этот разговор и
обращаясь к Варегину: - вы совсем уж оставили посредничество?
- Думаю!.. Делать становиться нечего.
- Везде, значит, теперь тихо, везде порядок установился?
- Почти!.. Только вот, помните, в том именьи где я усмирял у этой
госпожи, все не слушаются старика отца ее. Я по этому случаю, ехавши сюда,
заехал к нему, оказывается он умер, и представьте себе: на столе-то лежит
румяный и белый, как живой.
- А мне так, - опять поспешно перебил приятеля Бакланов: - из деревни
пишут, что один сосед мой и немножко родственник, Дедовхин... так тот от
досады помер, что, кому ни пожалуется на посредника, никто просьбы от него
не принимает!
- Да, сильно старики подбираются! "Последние тучки рассеянной бури"! -
заключил Варегин.
В продолжение всего этого разговора Евпраксия и старуха Сабакеева
заметно к чему-то прислушивались. Наконец раздался звонок.
- Вот, кажется, и он! - подхватила первая.
Старуха встревоженно посмотрела на нее.
Вошел знакомый нам правовед Юрасов, в настоящее время обер-прокурор и
член разных комиссий.
Евпраксия с пылающим лицом пожала ему руку и просила садиться около
себя.
Старуха тоже смотрела на него, как-то моргая носом.
Гость, в свою очередь, хоть и улыбался, но заметно был не совсем в
покойном состоянии.
- Ну что? Решили? - спросила старуха.
Голова ее при этом дрожала.
- То есть проект решения написан, - отвечал уклончиво Юрасов.
- В каторгу? - спросила старуха.
- Да.
- На долго ли?
- Вероятно, смягчат еще, а теперь на двенадцать лет.
Старуха, тяжело дыша, уставила глаза на образ.
Евпраксия употребила все силы, чтобы совладать с собой; но слезы уже
ручьями текли по ее лицу.
- Скажите: не струсил ли он? не трусит по крайней мере? - спросила
старуха.
- О, нет, напротив, - отвечал Юрасов: - он встречал все совершенно
спокойно и на все, кажется, уж приготовился.
- А что же эта госпожа? - спросила Евпраксия, и по лицу ее пробежала
презрительная улыбка.
- Mademoiselle Базелейн? - спросил Юрасов.
- Да!
- Судится тоже.
- За что же вы ее-то судите? - вмешался в разговор Варегин.
- По связи и знакомству ее с разными господами, да еще за дневник.
- За дневник?
- Да!
- Что же она пишет в дневнике?
Юрасов, кажется, несколько затруднялся отвечать на этот вопрос.
- Пишет... - начал он с расстановкой и довольно тихо: - что, во-первых,
она в Бога не верует, что, когда родители посылали ее в церковь, так она
презрение к себе чувствовала...
- Мерзкая! - произнесла Евпраксия.
- Потом говорит, что раз, встретя одного студента, она спросила у него:
есть ли у него диван и подушка, и что она придет заниматься к нему; и
приходила... Можете судить, какая безнравственность!
- Нисколько, ни капли нет той безнравственности, которую вы понимаете,
- перебил его опять Варегин.
- Ни капли?
- Нисколько! Тут безнравственно совершенно другое: безнравственна ложь,
желание порисоваться. Я убежден, что она, при малейшей зубной боли,
усерднейшим образом молится Богу, что ни к какому студенту и не ходила, а
все это солгала на себя из служения модной идейке, как из тех же
побудительных причин лжем все мы...
- Все? - спросил правовед.
- Все! - отвечал резко Варегин. - У меня есть приятель в Москве,
кротчайшее существо, всю жизнь сидит около своей любовницы и слушает у себя
соловьев в саду, а говорит: "давайте крови!". Какой-нибудь господин, палец о
палец не умеющий ударить и только дышащий тем, что ему по девяти рублей с
души будут выбивать с его бывших крестьян оброку, и тот уверяет: "надо все
сломать". Чиновник, целое утро, каналья, подличавший перед начальством,
вечером придет в гости и засыплет сейчас фразами о том, что "авторитетов нет
и не должно быть".
На этих словах старуха Сабакеева, кажется, и не слышавшая, что около
нее говорилось, снова обратилась к Юрасову:
- А что, мне можно будет за сыном ехать?
- Вероятно! - отвечал тот.
Она нахмурилась, подумала что-то, встала и пошла. Евпраксия последовала
за ней.
- Где ж корень всему этому злу? - воскликнул Бакланов по уходе жены и
тещи.
- Да, я думаю, всего ближе в нравственном гнете, который мы пережили, и
нашем шатком образовании, которое в одних только декорациях состоит, - так,
что-то такое плавает сверху напоказ! И для меня решительно никакой нет
разницы между Ванюшею в "Бригадире", который, желая корчить из себя
француза, беспрестанно говорит: "helas, c'est affreux!", и нынешним
каким-нибудь господином, болтающим о революции...
- Неужели же во всем последнем движении вы не признаете никакого
смысла? - спросил Бакланов.
Варегин усмехнулся.
- Никакого!.. Одно только обезьянство, игра в обедню, как дети вон
играют.
- Хороша игра в обедню, за которую в крепость попадают, - сказал
Бакланов.
- Очень жаль этих господ в их положении, - возразил Варегин: - тем
более, что, говоря откровенно, они плоть от плоти нашей, кость от костей
наших. То, что мы делали крадучись, чему тихонько симпатизировали, они
возвели в принцип, в систему; это наши собственные семена, только
распустившиеся в букет.
- Если под движением разуметь, - начал Юрасов: - собственно
революционное движение, так оно, конечно, бессмыслица, но движение в смысле
реформ...
Варегин придал какое-то странное выражение своему лицу.
Бакланова между тем, видимо, что-то занимало и беспокоило.
- Скажите, Петцолов взят? - спросил он.
- Взят! - отвечал Юрасов и потом, помолчав, прибавил: - по-моему, этот
господин или очень ограниченный человек, или просто сумасшедший.
- Что ж он делает такое? - спросил Варегин.
- Он заезжал в Австрии к раскольничьему митрополиту и уговаривал того
переехть в Лондон.
Варегин потупился и развел руками.
- Потом заезжал к Гарибальди и просил того, чтобы он с поляками шел
спасать нас от нас самих.
- Что за мерзости! - произнес уже Варегин.
Бакланов между тем сидел насупившись.
- К чему же он меня-то собственно приплетает? - спросил он.
- К тому, что вы вот в Лондоне с ним виделись и что жили в связи с
одною госпожой, с которою и он после жил.
- К чему же он это-то говорит? - сказал удивленным тоном Варегин.
- Он все говорит; объяснил даже, как эта госпожа сначала его промотала,
потом англичанина и теперь сама сидит в Клиши.
- Это madame Ленева, - сказал Бакланов, немножко покраснев, Варегину.
- А! - произнес тот: - жаль!
- А, скажите, брат этой госпожи взят? - спросил Бакланов Юрасова.
- Нет, он остался за границей и, как вот тот же Петцолов говорит, вряд
ли не он и донес на них.
- А Галкин что? - продолжал Бакланов.
- Галкин ничего, освобожден.
- Как освобожден? - воскликнул Бакланов.
Варегин улыбнулся и покачал головой.
- Богат-с! - произнес он и почесал у себя в затылке.
- Ну, однако, что же мне-то будет? - договорился наконец Бакланов до
того, что по преимуществу его беспокоило.
- Ничего! - успокоил его Юрасов.
- Уж и потрухивает, а революционер еще! - подхватил Варегин и стал
искать шляпы. - А что, к Евпраксии Арсеньевне можно? - спросил он.
- Можно! - отвечал Бакланов.
Варегин прошел.
Евпраксия как ни была огорчена, но сидела и уже учила детей.
- Учите, учите их хорошенько! - сказал Варегин: - чтобы лучше были
папенек и дяденек.
- Мне уж даже и это не верится! И этой надежды не имею!
- Страна, где есть такие жены и матери, как вы, не погибла еще! -
говорил Варегин, прощаясь и целуя руку у Евпраксии.
Она ему ничего не отвечала: вряд ли она уже и подобное приветствие со
стороны мужчины не считала излишним для себя.
В гостиной Варегина остановил Бакланов, сидевший там один и,
по-прежнему, с печальным и растерянным лицом.
- Вы знаете, что жена переезжает в Москву? - сказал он.
- Вот как!
- Отговорите ее, Бога ради, как-нибудь. Она вас так уважает. Она там
окончательно окружит себя монахами да богомолками. Теперь почти по целым
дням из церкви не выходит.
- Сами виноваты, сами разбили это сердце! - сказал, чмокнув губами,
Варегин.
Бакланов только поник при этом головой.
Варегин ушел.
"Да, - говорил он сам с собою, идя по Невскому: - одна в Клиши умирает;
другая в крепость попала; третья совсем в церковь спряталась, а все ведь это
наши силы, и хорошие силы".
Да! скажем и мы вместе с ним: все это наши силы, и много и всюду мы их
чувствовали, проходя рука об руку с нашими героями, но что делать? Все это
еще не устоялось и бродит!
Рассказ наш, насколько было в нем задачи, кончен. За откровенность
нашу, мы наперед знаем, тысячи обвинений падут на нашу голову. Но из всех их
мы принимаем только одно: пусть нас уличат, что мы наклеветали на
действительность!.. Мы не виноваты, что в быту нашем много грубости и
чувственности, что так называемая образованная толпа привыкла говорить
фразы, привыкла или ничего не делать, или делать вздор, что, не ценя и не
прислушиваясь к нашей главной народной силе, здравому смыслу, она кидается
на первый фосфорический свет, где бы и откуда ни мелькнул он, и детски
верит, что в нем вся сила и спасение!
В начале нашего труда, при раздавшемся около нас со всех сторон говоре,
шуме треске, ясное предчувствие говорило нам, что это не буря, а только рябь
и пузыри, отчасти надутые извне, а отчасти появившееся от поднявшейся снизу
разной дряни. События как нельзя лучше оправдали наши ожидания.
Напрасно враги наши, печатные и непечатные, силятся низвести наше
повествование на степень бесцельного сборника разнх пошлостей. Мы очень
хорошо знаем, что они сердятся на нас за то, что мы раскрываем их болячки и
бьем их по чувствительному месту, между тем как их собственная совесть
говорит за нас и тысячекратно повторяем им, что мы правы.
Труд наш мы предпринимали вовсе не для образования ума и сердца
шестнадцатилетних читательниц и не для услады задорного самолюбия разных
слабоголовых юношей: им лучше даже не читать нас; мы имели совершенно иную
(чтобы не сказать: высшую) цель и желаем гораздо большего: пусть будущий
историк со вниманием и доверием прочтет наше сказание: мы представляем ему
верную, хотя и не полную картину нравов нашего времени, и если в ней не
отразилась вся Россия, то зато тщательно собрана вся ее ложь.
1863.
