А.Ф.Писемский. Взбаламученное море
страница №14
... - Да! - отвечал Бакланов.- А вот тут, помните, на диване, я раз, в сумерках, прикурнула, а вы
стали передо мной на колени, и вдруг тетенька Биби вошла, - как мы
перепугались тогда! - продолжала Соня.
- Д-да! - отвечал и на это Бакланов.
Его душу в эти минуты волновало целое море разнообразнейших
чувствований.
Софи встала, подошла к нему и оперлась на его плечо.
- Грустно мне, друг мой, грустно! - проговорила наконец она, склоняясь
к нему головкой.
Бакланов обнял ее и посадил к себе на колени.
- Что ж тебе грустно? - спросил он ее.
- Так... ты меня не любишь больше!
- Из чего же ты это видишь?
- Так... Ты все стал нынче говорить о жене своей; говоришь, она умная,
честная, чистая женщина.
Бакланов ударил себя в голову.
- О! - воскликнул он: - не напоминай мне об этой несчастной моей
мученице!
- Она твоя мученица, а я, значит, твоя злодейка. Вот, посмотри: ты уж и
плачешь о ней!
- Нет, не ее я оплакиваю, а долг свой, свои обязанности, над которыми я
надругался, как подлец, как мальчишка какой!
- А я-то как живу всю жизнь! Господи! Господи! - воскликнула Софи, в
отчаянии разводя руками.
- Нет! Тот безумец, - продолжал Бакланов: - кто говорит, что в браке
нет таинства. Сам Бог тут присутствует, и Он один только может освятить эти
между людьми отношения!
- Именно! - подтвердила Софи. - Я тебя, например, очень люблю; а прямо
и откровенно скажу: мне жить с тобой гораздо тяжелее, чем с покойным мужем
моим. Тот мне гадок, противен был; но я знала, что хоть страдаю, но не
грешна и не преступна.
- Ну, старого уже не воротишь! - отвечал ей мрачно Бакланов и поспешил
спустить ее с колен.
Входила Прасковья с самоваром.
Софи сейчас же принялась сама хозяйничать.
- Подайе сливок! - сказала она.
Прасковья что-то переминалась.
- Не знаю, матушка, сбегаю, - начала потом она: - не доят, чу,
барские-то коровы, худые такие!
- Как, неужели же все не доят? Сколько же коров?
- Четыре коровы.
- Как четыре?.. У тетушки, я думаю, их было сорок!
- Околевали-с, умирали... Нет ли хоть у крестьян у кого, схожу! -
отвечала Прасковья и опять побежала.
Софи и Бакланов, оставшись вдвоем, грустно усмехнулись.
Прасковья возвратилась и принесла жиденького молочка.
- Ну, уж мы этого пить не станем, - сказала Софи, отодвигая молочник
назад: - поесть нам тоже, вероятно, нечего?
При этом вопросе Прасковья даже покраснела.
- Ничего, кажется, нет-с.
- И яиц даже? - спросила Софи.
- Перевели барских-то кур тотчас же, как покойница-то барышня
скончалась. У курятницы тоже дочка на волю выдана, все теперь и живет там-с.
Бакланов начинал уже выходить из себя.
- Ты вот скажи старосте, - продолжала Софи: - со мной нарочно приехал
брат, - прибавила она с ударением, показывая на Бакланова: - он завтра же
примет все по описи, и я вступлю в управление имением серьезно.
- Слушаю-с, - отвечала покорно Прасковья. - Вам где прикажете постель
отправить, у тетеньки в комнате-с? - спросила она. - Только в их комнате
постелька-то и осталась.
- А прочие где же?
- Не знаю-с.
- Хорошо, у тетки.
- А вам где прикажете-с? - обратилась Прасковья к Бакланову.
- Обо мне не беспокойся, я вот хоть тут на диване засну.
- Ты можешь итти, - сказала ей Софи.
Прасковья ушла.
Бакланов пошел и запер за ней дверь.
- Ты, друг моя, ляг у меня в комнате, - сказала ему Софи.
- Непременно! - отвечал он, и вскоре потом они со свечой вошли в
комнату Биби.
Огромная киота с дорогими образами была заперта и даже запечатана
печатью.
- Святыню-то Божью пощадили, не разворовали, - сказал Бакланов.
- Да, ужасно какой народ! - сказала Софи.
Затем они, общими стараниями отыскав под образами бутылку с деревянным
маслом и засветив лампаду, улеглись; Софи за ширмами на теткиной постели, а
Бакланов на полу.
При каждом малейшем шуме на улице или в доме они переговаривались.
- Что такое? - спрашивала обыкновенно сейчас же Софи.
- Не знаю! - отвечал тоже встревоженным голосом Бакланов и потом уж
только прибавлял: - нет, ничего!
Они боялись, что мужики придут и убьют их. 11..
Староста старый и новый сельский староста.
На другой день в комнаты явилась опять одна только Прасковья и, как
следует доброй, хорошей крепостной девушке, несколько принарядились по
случаю радостного приезда господ.
- Что ж мы будем сегодня есть?.. Ты пошли мне повара.
- Нет его, пса этого. Косить ушел, верст за пятнадцать. Позвольте, я уж
состряпаю что-нибудь.
- Сделай милость!.. На вот тебе денег... купи там курицу, говядины, что
ли.
- Слушаю-с. У своих-то не укупишь, в Парфеново сбегаю, куплю.
- Но скажи, пожалуйста, отчего же меня все так чуждаются?
- Ну, матушка, народец ведь у вас... сами, я думаю, изволите знать!
Весь это разговор происходил, когда Прасковья одевала Софи.
Та, придя пить чай, рассказывала все это Бакланову.
- Вот я вам этого старосту вызову, - сказал он и вышел на крыльцо.
- Эй ты, любезный, - крикнул он проходившему по двору молодому
дворовому малому, который, при виде его, сейчас же насупился и нахмурился: -
пошли ко мне старосту сейчас же!
Парень, больше по привычке повиновался барскому голосу, повернулся и
прошел в старостину избу.
Бакланов продолжал стоять на крыльце.
Парень вышел из избы.
- Говорил-с... - объяснил было он коротко и хотел уйти ободворком.
- Да ты не "говорил", а чтобы сейчас он здесь был!.. Зуба ни одного у
канальи не оставлю... - заревел Бакланов.
Парень вернулся в избу.
Староста, мозглый и худенький старикашка, наконец показался и подошел к
Бакланову.
- Ты староста? - спросил тот.
- Я, сударь, я, - отвечал тот, как-то плутовато тряся головой и точно
пряча свои глаза.
- Пойдем к барыне, к госпоже твоей! - проговорил Бакланов.
Староста пошел вслед за ним в горницы.
- Вот он-с! - проговорил Бакланов, показывая на него Софи.
Та встала на ноги и собрала, сколько у ней было присутствия духа.
- Отчего вы не хотите ко мне явиться? - сказала она.
- Нам нельзя того! Извините нас, сударыня, на том! - сказал староста,
по-прежнему потупляя глаза.
- Отчего нельзя?
- Воля уж, значит, теперь: какое явленье! Под неволею тоже опять-то
голову сунешь, так и не выцарапаешь!
- Но воля сама по себе, а мое право на вас само по себе, - говорила
Софи.
Староста при этом даже усмехнулся.
- Нету, матушка, прав этаких ныне! - проговорил он.
- Да ты известен или нет о духовном завещании? - воскликнул ему
Бакланов.
- Да что, батюшка, конечно, что покойница тогда грех только изволила
лишний на душу взять, писавши это самое; а что умереть изволила, значит, мы
вольные; порядки-то нынче известны-с! - отвечал староста, не ворочая к нему
головы.
- Что ж вы и работать на меня не будете? - спросила Софи.
- Никак нет-с!
- И оброков платить мне не будете?
- Нет-с!
- Так я вас заставлю! Ах вы, мерзавцы, бунтовщики! - вскричала Софи,
вся побледнев.
Госпожа в ней наконец проснулась. Она готова была своими хорошенькими
ручками вцепиться старосте в волосы.
- Сейчас чтоб у меня прощения просили, сейчас! - продолжала она, стуча
ножкой.
- Мир-то меня, сударыня, может теперь поедом съесть, что я и в дом-то
вас допустил! - возражал ей староста.
- Меня в дом? - воскликнула Софи, ударяя себе в грудь.
- Да как же, помилуйте, дом общественный!
При этом Софи и Бакланов переглянулись между собой.
- Calmez-vous! - сказал он, беря Софи за руку. - Кто здесь посредник? -
обратился он к старосте.
- Не могим знать-с, - отвечал тот.
- Как не знаешь? - спросил Бакланов, задыхаясь от бешенства.
- Делов тоже никаких не имели до них, почему нам знать! - продолжал
староста, водя глазами по полу.
- А! не знаешь, не знаешь! - проговорил Бакланов и, схватив старика за
ворот, притряхнул его.
Старик позеленел.
- Посредник, ваше благородие, Иван Егорыч Варегин, - сказал он.
Бакланов сейчас же отпустил его.
- Варегин! - произнес он радостно. - Пошел вон! - прибавил он старосте,
и тот, как бы ничего особенного не случилось, посмотрел себе на ноги и
вышел.
- Ну, вот и прекрасно! Все теперь устроится! - сказал Бакланов,
обращаясь к Софи, котрая смотрела на него вопросительно.
- Параша, Параша, - крикнул он убиравшей в соседней комнате чашки
Прасковье. - Нет ли кого послать за посредником-с?
- Пошлите-с сельского старосту! Он у нас тут недалеко в Парфенове
живет-с, - отвечала та шопотом.
- Сбегай, ради Бога, - произнес Бакланов.
- Я нищенку пошлю-с; самое-то, пожалуй, наши дьяволы увидят и изобьют
еще! - отвечала Прасковья и ушла.
Через несколько времени явился сельский староста, молодой, вежливый
мужик.
- Съезди, любезный за посредником, - сказал ему Бакланов.
- Слушаю-с, - отвечал тот с видимою готовностью.
- Что такое, скажи, пожалуйста, отчего это неповиновение ко мне? -
спросила, выйдя к нему, Софи.
Староста модно переложил из руки в руку шляпу.
- Бог знает, сударыня, - отвечал он, как-то особенно ужимая губы. -
Надо так полагать, что глупость одна их.
- Так ты им растолкуй! - сказала Софи.
- Нам они, сударыня, не верят, как не по их говоришь... Все одно, вы
говорят, от начальства...
- Пожалуйста, съезди! - повторила Софи.
- Слушаю-с! - отвечал староста и уехал.
- Чтобы не обманул он! - сказал Бакланов.
- Нет, съездит-с! Он у Софьи Петровны лесу хочет торговать, так
съездит-с! - объяснила Прасковья.
Бакланов и Софи возвратились в гостиную.
- Варегин мне приятель и отличнейший человек: он сейчас все устроит, -
заговорил первый.
- Но я боюсь, друг мой, он сейчас, пожалуй, придут, - сказала Софи.
- Пускай идут; у меня револьверы готовы. Прежде чем они дотронутся до
тебя, человек двадцать уложу!.. - произнес Бакланов и положил на стол
действительно два револьвера.
Софи между тем принялась плакать: она была очень рассержена. 12..
Посредник.
Варегин приехал в тот же день.
Молодые хозяева наши все еще продолжали сидеть в гостиной и не смели
носу оттуда показать.
Бакланов принял друга в распростертые объятия.
Несколько времени они молчали, и у обоих невольно навернулись слезы на
глазах.
- Что это, у вас уж пистолеты приготовлены! - начал Варегин.
- Да, - отвечал Бакланов и представил ему Софи.
- Кузина моя, Ленева, ваша теперь подсудимая и подначальная.
Варегин молча поклонился ей.
- Что, разве уж к дому подваливали? - спросил он.
- Нет; но на всякий случай. Я просил бы тебя сегодня же сделать
какое-нибудь распоряжение, - отвечал Бакланов.
- Я уж сделал, ехав мимо, - отвечал Варегин и, как человек утомленный,
сел и закрыл глаза.
Софи в это время разливала чай.
- Pardon, monsieur Варегин, - сказала она: - у нас нет сливок; нам не
дают здесь ничего, даже и за деньги.
Варегин открыл глаза и, увидев стоящую перед ним Прасковью, сказал ей:
- Поди, скажи скотнице, чтобы сейчас же прислала госпоже вашей сливок:
посредник приказал.
Прасковья убежала и возвратилась с превосходными сливками.
- Но как же, скажи, друг сердечный, как ты сюда попал? - начал
Бакланов. - Естествоиспытатель, исследователь микроскопический - мировым
посредником!
- Исключен-с был из прежней службы за позорное гражданское поведение, -
отвечал Варегин ядовито.
- Я слышал что-то такое в Петербурге, - подхватил Бакланов.
- Да, как же-с! И не начальством, это было бы еще сносно, а
общественным мнением.
- Нынче общественное мнение, monsieur Варегин, кажется, такое
благородное, - вмешалась было Софи.
- Не знаю-с, - отвечал он ей: - знаю одно, - продолжал он, опять
обращаясь к Бакланову: - что как только я на одном из ваших университетских
советов сказал, что молодые люди поступают к нам ничего не смыслящие, в
университете ничего не делают и потом все гуртом выпускаются кандидатами...
Что же это такое? Кукольная комедия одна!
- Да чего тут! - подхватил Бакланов. - Нам вот дорогой один господин
рассказывал, что становой получил бумагу очень безграмотную и говорит: "Это,
верно, говорит, господин студент писал", и в самом деле, оказывается,
студент.
Варегин грустно усмехнулся и покачал головой.
- Сказал я, разумеется, - продолжал он: - и насчет преподавания, что у
нас, вместо науки, с кафедры раздаются пикантные фразы, очень, может быть,
выгодные для популярности преподавателя, но далеко не полезные для
слушателей...
- Ну, и что ж потом? - спросил Бакланов.
- Потом, через несколько дней, мне господа студенты стали на лекциях
шикать и свистать... Я остановился и спросил, что именно возмущает их в моих
словах?.. Они выслали ко мне депутатов, которые объявили мне, чтоб я
переменил свое гржданское поведение. - "В чем же, говорю, оно так
провинилось?" - "В том, говорят, что вы таким образом говорите в советах". -
"О, в таком случае, я вижу, что вы так наглы, а передавшие вам люди так
подлы, что я уж, конечно, ни с ними ни с вами не останусь"; затем поклонился
и не возвращался более в свою аудиторию.
Приговоря это, Варегин опять качнулся головой.
- Вот вам и награда вся! - снова он начал: - за двадцать лет трудов, за
потерянное зрение; и то бы все им простил, Бог с ними; но зачем они потеряли
мои сведения... Знатоков моего дела в России немного, а они меня, как мусор,
как щепки ненужные, взяли да и вышвырнули.
- Ужасно! - подхватил Бакланов. - Но здесь, по крайней мере, как ты
устроился? Ведь ты, кажется, семейный человек?
- Четверо детей.
- А душ сколько?
- Душ нет!.. Сто десятин земли всего!
- Но чем же ты жил до сих пор?
- Потому уж и жил! Только что сам земли не пахал.
В это время вошла с довольным лицом Прасковья.
- Барыня, где стол-то накрывать, в зале или столовой? - спросила она.
- Да разве есть что-нибудь у нас? - спросила ее Софи.
- Есть: теленка закололи и карасей в пруду наловили. Выбил сельский
староста всего-с... И повар тоже пришел-с.
Бакланов, Софи и Варегин невольно усмехнулись.
- И ключи вот от посуды-с наш староста-то, чорт, дал-с, - прибавила
Прасковья еще с большим удовольствием и пошла хлопотливо накрывать на стол в
зале с ободранными обоями.
Через несколько минут все уже сидели при полном освещении четырех свеч
в старинных шандалах и при вкусно дымившихся теплых блюдах.
- Скажите, пожалуйста, как народ принял эти мирские учреждения? -
спросил Бакланов.
- Да как принять-то? Обыкновенно, как принимал он чиновников. Это ведь
подкуп, - прибавил Варегин, показывая на блюда: - вам бы без меня не дали
этого: это меня хотят ублажить.
Прасковья, ко всем благам, нашла в буфете еще две бутылки наливки и
поставила их перед господами.
Приятели, прекратив печальные разговоры, выпили по нескольку рюмок
наливки; Софи тоже с ними выпила и совершенно смело, в сопровождении одной
только Прасковьи, отправилась ночевать в комнату Биби.
Бакланов и Варегин легли в гостиной на толстейших и мягчайших
пуховиках, которые тот же селький староста "выбил" им от прежнего
господского старосты. 13..
Бунт.
На другой день Софи, как только проснулась, подошла к окну своей
комнаты и ахнула от ужаса.
Красный двор был полнехонек мужиками, человек до ста, с мрачными все
лицами, без шапок. Между ними ходил, тоже серьезный, Варегин и о чем-то с
некоторыми из них переговаривал.
Софи сейчас же бросилась к Бакланову, который еще спал.
- Александр, посмотри, что такое у нас на дворе: народ собрался! -
сказала она.
- Что такое? - произнес тот, надел халат и, положи в карман револьвер,
вышел.
- Зачем это они? - спросил он Варегина.
Тот подошел и мрачно сел на ступеньку крыльца.
- Дурят! - произнес он после нескольких секунд молчания.
Бакланов смотрел на него с испуганным лицом.
- Что же, совсем не хотят повиноваться?
- Торговаться хотят до конца, - произнес Варегин.
К нему робко подошел довольно доброй наружности мужик.
- Можно, Иван Егорыч, уйти-то? - спросил он.
- Нет, нельзя... сами заварили кашу, так не пеняйте, дьяволы экие,
право!
- Да ведь, Иван Егорыч, мир-с, а не я, батюшка.
- Мир?.. Из собак, что ли, мир-то состоит? Из вас же, чертей!
Мужик конфузливо перебирал шапку в руках.
- Как гнилая горячка-то была, - продолжал Варегин: - так умирал с
дьяволами, хоть бы тому поверили.
- Это точно что-с, - произнес мужик.
- Так что ж "точно что-с"!.. Стану я вас обманывать!
- Да мы, батюшка, и сумненья в том не имеем.
- Ну коли не имеешь, так пошел и уговаривай!
Мужик пошел, сказал что-то такое двум-трем мужикам, да так тут на месте
и остался и не возвращался более.
- Может быть он уговорит, - произнес Бакланов.
- Нет, - отвечал с прежнею мрачностью Варегин: - я уж к исправнику и за
военною командой послал, - прибавил он.
- Господи! - воскликнул Бакланов: - да нельзя ли как-нибудь уговорить
так?
Варегин усмехнулся.
- Попробуйте, подите, поговорите... Вы спали, а я целую ночь их в
сборной избе уговаривал, так будет: наговорился.
Бакланов пошел к Софи, чтобы предупредить ее.
- За командой уж послали, - сказал он больше шутя.
- Как! - воскликнула та, побледнев. - Нет, мой друг, не надо, не надо!
Я от всего лучше отступлюсь.
- Да Варегин не отступися; ему это надо для общего порядка.
- Нет, нет, не надо мне ничего! - кричала между тем Софи, становясь
перед Баклановым на колени.
- Ты вот кричишь, они услышат это и еще больше будут упираться, -
уговаривал ее Бакланов.
- Жаль мне их, не могу я этого... - говорила Софи, упадая на руки
Бакланову.
- Что ж делать-то? - отвечал он, сажая ее на диван.
Послышался колокольчик. Софи задрожала.
- Ничего, ничего! - успокаивал ее Бакланов: - я буду целый день сидеть
около тебя и не отойду.
При звуке колокольчика толпа мужиков тоже зашевелилась несколько; один
из них отделился и побежал ворота отпирать.
Въезжал исправник, довольно полный и расторопный, должно быть, мужчина,
ч птичьим, совиным лицом. Он сейчас же выскочил из тарантаса и прямо подошел
к толпе мужиков.
- Что, любезные, выстроились уж, - а? Здравия желаем!
- Здравствуйте, батюшка! - проговорили ему несколько голосов.
Исправник повернулся и увидел Варегина.
- А, ваше высокородие, честь имею кланяться! - продолжал он, весело
прикладывая руку к фуражке. - Прикажете внушать-с? - прибавил он с улыбкой.
- Внушайте! - отвечал Варегин.
Исправник обратился к мужикам.
- Что ж, вы решительно не повинуетесь?.. Сейчас команда придет.
Мужики не отвечали ему ни того ни сего.
- Я вас спрашиваю, повинуетесь вы, или нет? - крикнул уже исправник.
- Да говори, старый! - толкнули несколько мужиков старика-старосту.
- Нет, батюшка, нельзя нам того, - прговорил тот наконец.
- Отчего же бы это нельзя, позвольте вас спросить?
- Государь император, батюшка, Александр Николаевич не приказывает
того.
- А я не знаю, что государь приказывает, или нет?
- Не знаю, батюшка, знаешь ты, аль нет!
- Нет, ты знаешь: врешь, бестия ты этакая! Я вот тебя первого
взъерепеню, первого!
Староста мрачно нахмурился.
В это время на двор въехала еще пара в тележке, и из нее соскочил
нарядный мужик, с русою окладистою бородой.
- Старшина! - прошел легонький говор между мужиками.
Старшина сейчас же подошел к посреднику.
- Команда идет в версте, ваше высокородие, - донес он.
- Поди, поговори, не усовестишь ли дураков! - сказал Варегин.
Старшина подошел к мужикам и обратился к ним с речью, сильно ударяя на
о.
- Государь император делает вам теперь эткие милости, - начал он: - и
что ж вы делаете? Госпоже вашей законной не покорствуете!
- Наша законная-то госпожа, господин старшина, умерла, - отвечал ему
старик-староста.
- Погоди, друг любезный, погоди! - возразил ему на это старшина: - ты
теперича имеешь сам имущество, оставляешь ты его сыну, что ли, али
сродственнику, и кто ж может его отнять у него? Корову ты ему оставляешь:
неужели корова не пойдет к нему на двор?
- Нынче, господин старшина, насчет того порядки другие, - опять ему
возразил старикашка-староста. - Госпожа померла, значит, мы и вольные;
другой господин жив, властвуй, а умер, тоже ослобождаются... Молодые пускай
сами себе наживают. Как же ты иначе волю-то сделаешь?
- Ишь как рассудил, складно! - перебил его насмешливо старшина: - а
словно бы не так в царских-то указах сказано.
- Знаем мы, господин старшина, как в царских-то указах сказано,знаешь и
ты сам! Грех только тебе так говорить: миром, кажись, тебя выбирали.
- Да мне, дьявол вас возьми и с вашею должностью! Тьфу мне на нее! -
воскликнул старшина. - С вами, дураками, только время потратишь, да себе
беспокойство... - заключил он и, отойдя от толпы, молодцевато прислонился к
стене дома.
Прошло еще с полчаса самого ужасного, томительного времени. е Наконец
на двор прибежали две маленькие крестьянские девочки.
- Солдатушки уж идут! - как-то робко они оповестили.
Толпа, как бы вся в один момент, опустила голову.
Варегин проворно встал и пошел по деревне навстречу команде.
Впереди всоей роты ехал верхом на лошади молоденький офицер. На лице
его написана была гордость и серьезность. Солдаты же, напротив, шли вольно,
развязно, и большая часть весело между собой перешучивались.
Варегин пошел рядом с солдатами.
- Вы, братцы, имейте лицо-то посерьезнее, посуровее, - сказал он.
- Нахмуримся, ваше благородие, - отвечали ему несколько солдат в один
голос.
- Ну, и сначала оцепите только некоторых, - обратился он уже к офицеру.
- Знаю-с, - отвечал тот самодовольно.
- Что огонь употреблять, кровь понапрасну проливать! - обратился опять
Варегин к солдатам.
- Известно, ваше благородие, - подтвердил ему фельдфебель: - оцепим
по-первоначалу, а тут, коли упираться очень начнут, так в приклады.
- Знаем, ваше благородие, не в первый уж раз, - подхватил молодой и с
умным лицом солдат: - я этта в Спирове не то что прикладом, а схватил за
волосы главного-то зачинщика. "Господин служивый!" - закричал и на колени, а
за ним и прочие другие.
Все почти солдаты захохотали.
- Бунтовщики тоже, робята, важные, - произнесло опять несколько
голосов.
- Смирно! Ружья на плечо! - скомандовал офицер.
В это время входили уже в самую усадьбу.
Солдаты сейчас же поправились и нахмурились. Офицер махнул барабанщику.
Тот громко, так что раздалось на все селение, ударил марш.
Варегин, проворно опередя солдат, опять подошел к мужикам.
Лицо его было бледно, волосы растрепаны.
- Братцы, образумьтесь, смерть вам угрожает! - вскричал он.
Толпа вся дрожала с первого же звука барабана, но ничего не говорила.
Солдаты стали обходить ее и выстроились против нее.
- Братцы, образумьтесь! - произнес еще раз Варегин.
Молчание.
Он махнул белым платком офицеру.
- С левой по одному марш! - скомандовал офицер.
Цепь солдат отделилась и стала входить в толпу, которая и не понимала,
что это такое с ней делают.
- Сомкнись! - скомандовал офицер.
Солдаты сомкнулись, человек двадцать мужиков осатлись у них в цепи.
Один молодой парень хотел было выскочить из нее, солдат ткнул ему
прикладом в лицо.
Старикашка-староста что-то топтался на одном месте. Этот молодой парень
был его единственный сын.
- Тятенька! - закричал он ему оттуда.
- Ну, черти, дьяволы! Становитесь на колени! - вскрикнул старик и сам
стал на колени, за ним стали несколько мужиков.
- Виноваты, матушка наша Софья Петровна, виноваты! - завопили они.
Варегин подошел к одному из не ставших на колени мужиков и ударил его
по плечу.
- Ну, становись! Еще за зачинщика сочтут.
И вслед затем все остальные коленопреклонились.
Оцепленные давно уже стояли на коленках, а нежный старостин сын даже
ревел.
- Надо зачинщиков отобрать! - сказал исправник Варегину.
Тот махнул ему рукой и, совершенно утомленный, опять опустился на
рундучок крыльца.
- Кто зачинщики? - продолжал исправник, подходя к стоявшему все еще на
коленях старосте.
- Да, батюшка, из Питера к нам сходил человек, - отвечал старик,
молебно простирая к нему руки.
- Какой?
- Да вот барыни-то нашей кучер бывший, Михайла; он в бегах был и
проходил с дворянином одним: "не повинуйтесь, говорит, а то хуже, говорит,
под крепость опять попадете!"
- С каким дворянином?
- Да как его, батюшка, забыл, как и прозвище-то... регистратором
каким-то себя называл.
Варегин при этом вслушался немного.
- Кто же здесь-то собственно был зачинщик? - продолжал исправник
допрашивать, не поднимая старика с колен.
- Здесь я, батюшка, я самый главный! - отвечал тот.
- Ступай в сторону.
Старик встал и отошел в сторону.
- А кто еще? Кто еще был зачинщиком? - обратился исправник опять к
толпе.
- Я-с! - отозвался сам один из мужиков.
- В сторону!
Мужик отошел и встал.
- Кто еще? - продолжал опять исправник.
Варегин рвал у себя из бороды волосы.
Толпа перешептывалась между собой.
- Да кто еще? - послышался шопот.
- У Матрены они приставали! - ответил чей-то один голос.
- Давайте Матрену сюда! - крикнул исправник, подслушав эти слова.
Двое мужиков пошли за Матреной, и вслед же затем раздался пронзительный
крик на всю усадьбу.
- Батюшки, виновата!.. виновата! - кричала Матрена, выгибаясь всем
телом, между тем как двое мужиков тащили ее.
- Давай ее сюда! - проговорил исправник.
Матрену подтащили к нему.
- Приставал у тебя, как вот его, - Михайла, что ли?
- Приставал, батюшка!.. приставал!.. - отвечала она поспешно.
- Михайла и барин?
- Оба, батюшка, оба!
- Что ж они говорили?
- По всей, говорят, России ходим, - сомущаем народ.
- Где ж они теперь?
- Не знаю, батюшка.
- Врешь, бестия! - закричал исправник.
- Не знаю, батюшка!.. не знаю!.. - заревела почти в отчаянии Матрена: -
все расскажу тебе!
- Ну, рассказывай. Давно ли они были у тебя?
- С месяц, батюшка.
- Что ж они делали?
- Пили они, батюшка, все три дня, что ни были.
- Ну?
- Молоденький-то, тот все шутил со мной!
- С экой-то стервой?
- Да, батюшка, и сам-то он нехороший такой; и на барина-то не похож!
Варегин в это время встал и ушел в горницы.
- Поедемте лучше ко мне, - сказал он Софи и Бакланову. - тут исправник
будет производить следствие и приведет все в порядок.
- Ах, да, поедемте, monsieur Варегин, пожалуйста, - говорила Софи, чуть
не целуя его.
Вслед затем они все прошли садом и только что сели в поданный Варегина
экипаж, как из усадьбы раздались пронзительные вопли.
Это исправник пробирал, с одной стороны, неженку старостина сына за
батьку, при чем оба они кричали, а с другой стороны - Матрену, которая
только и вопила: - "Шут им дьяволам! шут! Вот их бы так!"
- Пошел скорей! - крикнул Варегин кучеру. - А ведь есть господа, -
продолжал он, обращаясь к Бакланову: - которые радуются этой бестолочи...
Готовы даже подстрекать ее на народ... Движение здорового общественного
организма в этом видят... Не подлость ли, я вас спрашиваю, кровью этих детей
омывать свои безумные фантазии!..
- Ужасно! - подтвердил в свою очередь и Бакланов. 14..
Изобличение.
Друзья наши, проехав Ковригинское поле, сейчас же очутились в свежем,
спокойном лесу.
Софи все это время смотрела на серьезное Варегина, на его голубые,
спокойные глаза, на его запыленные бакенбарды. Не давая себе отчета - почему
и отчего, она чувствовала в одно и то же время страх и уважение к нему.
Бакланов между тем припоминал те мириады фраз, которые раздавались
около него в Петербурге, - фраз, против которых он сначала ратовал, а потом
и сам стал повторять их.
Голос Варегина разбудил наконец их обоих от их собственных мыслей.
- Вот и мое пепелище! - сказал он.
Перед домом, в небольшом садике, два мальчика и две девочки рылись в
земле.
Самый дом, или, скорее, большая крестьянская изба, был разделен на две
половины: в одной жил сам хозяин, а в другой - дети.
В комнатах было чрезвычайно чисто и просто: дубовый обеденный стол ,
ситцевая мебель, термометр и барометр на стене.
- Милости просим! - сказал Варегин, вводя своих гостей.
Вошла красивая крестьянская женщина в белой рубашке и опрятном
сарафане.
Варегин велел ей подавать обед.
Когда стали садиться за стол, он отнесся к Софи:
- Не угодно ли вам занять место хозяйки?
Софи села.
- А вот эту команду позвольте ко мне, - продолжал Варегин, передвигая к
себе приборы всех четверых детей: - всем бы они народ исправный, да сами
резать еще не умеют.
И вслед затем он начал им резать.
Дети, как маленькие голубятки, смотрели ему в рот и на руки.
Бакланов при этом вспомнил своих детей и незаметно вздохнул.
- Вы давно лишились вашей супруги? - спросила Софи хозяина.
- Да в тот же год, как и из службы выгнали: почти вместе получил эти
два удовольствия.
- Вам недаром судьба такие испытания посылает. Она знает, что вы крепыш
и выдержите, - сказал ему Бакланов.
- Никакой тут нет судьбы: в первом случае российская глупость, а во
втором - петербургский климат, - отвечал Варегин.
После обеда Софи ушла с детьми погулять в поле, а приятели сели у
открытого окна пить кофе...
- Вы не думаете жениться, Варегин? - сказал Бакланов.
- При детях-то? - спросил тот.
- Да при детях обыкновенно и женятся, чтобы мать им дать.
- Дети такое нежное и хрупкое существо, что требуют всей нежности
человеческого сердца, а это возможно только в родителях, которые обыкновенно
органически к ним бывают привязаны.
- Но мачеха будет любить их из любви к вам.
- Н-ну! - произнес Варегин: - я в эти тонкие чувства, признаюсь, не
очень верю; их обыкновенно достанет только месяца на два после брака.
Друзья на несколько времени после того замолкли.
- А эта красивая женщина, которая подавала нам обедать, на каком
положении? - спросил Бакланов.
Варегин улыбнулся.
- Вы все по себе судите? - сказал он. - А вот кстати за откровенность
откровенностью отплачу: в каких вы отношениях с этой госпожой, кузиной, что
ли, вашей?
Бакланов очень сконфузился.
- Я ей родня... - пробормотал он.
- Я это потому вас спрашиваю, - продолжал Варегин: - что мне мужики на
сходке говорили: "Вот-де, говорят, мало что сама приехала, да и любовника
еще своего привезла!"
- Им-то, скотам, что за дело! - проговорил Бакланов и потом, помолчав,
прибавил: - конечно, в этом случае скрываться перед вами не стану...
- Ну, а жена-то как же, а? - спросил с улыбкою Варегин.
- Жена у меня такая холодная и спокойная женщина, что ей решительно все
равно.
- Все равно, что вы живете с любовницей? - повторил Варегин.
- Я не то, что живу... - отвечал, начиная теряться Бакланов: - жить
постоянно таким образом я не намерен и, как вот все это поустроится, опять
возвращусь к семейству.
- Что ж такое поустроится? - допрашивал Варегин.
Бакланов окончательно сконфузился.
- Там... дела разные... - отвечал он как-то неопределенно.
Варегин не спускал с него внимательных глаз.
- Все это, друг любезный, - начал Бакланов после нескольких минут
довольно неловкого молчания: - я сам очень хорошо вижу и понимаю, но что
делать - затянулся, любовь!
- Э, вздор какой! - перебил с сердцем Варегин.
- Как вздор?.. Неужели ты не веришь в любовь?
- Разумеется, кто ж в нее поверит... Одно только баловство и
обманывание самого себя, а между тем у вас есть дети, а перед этою
обязанностью, я думаю, все другие мелкие страстишки должны замолкнуть.
- Я детей и люблю, а разлюбил только жену.
- Да ведь и все не целую жизнь пылают к женам страстью, а
руководствуются в этом случае чувством дружбы, уважения к женщине, -
чувством наконец собственного долга.
- Хорошо чувство дружбы! - воскликнул Бакланов. - Ты знаешь ли, -
прибавил он уже полушопотом: - что я последнее время говорить не мог без
злобы с женой, звука шагов ее слышать без ужаса.
- Что ж, она нехорошая разве женщина?
- Напротив, ангел по душе и собой красива.
- Так отчего же?
- А оттого... Я, например, человек вовсе не злой, а бывали минуты,
когда готов был совершить преступление и убить ее.
- Господи помилуй! - воскликнул Варегин.
- Да, да! - повторил Бакланов.
Варегин несколько минут усмехался про себя.
- Никогда бы вы никакого преступления не совершили, - проговорил он: -
и, вероятно, к этой госпоже получите точно такое же чувство, потому что вся
ваша любовь и нелюбовь есть не что иное, как развращенное воображение и
стремление к чувственному разнообразию...
Замечание это было слишком верно. Бакланов почесал у себя только в
затылке.
- Никогда я к этой женщине не чувствовал ничего подобного, - проговорил
он глухим голосом.
- Ну, так будете чувствовать! - сказал спокойно Варегин.
- Может быть, - отвечал Бакланов.
Он заметно обиделся.
- Все это я говорю, опять повторяю, - продолжал Варегин: - потому, что
мужики прямо сказали: "мы, говорят, его изобьем, если он командовать нами
начнет".
- Да я никем и не командую, - отвечал, как бы оправдываясь, Бакланов: -
наконец я и совсем могу уехать к себе в имение.
- Это, я полагаю, самое лучшее!
- Для спокойствия этой женщины уеду...
- Для спокойствия этой женщины уезжайте! - повторил Варегин.
Едва заметная усмешка пробегала в это время у него по лицу.
Софи наконец возвратилась с детьми с прогулки.
- Не пора ли нам? - спросила она.
- Теперь можете ехать-с; все уж, вероятно, утихло, - отвечал Варегин.
- Merci, monsieur Варегин, merci, - говорила Софи.
Во всю обратную дорогу Бакланов был задумчив и ни слова не проговорил.
Беседа с Варегиным произвела на него сильное впечатление, и, по
преимуществу, его беспокоила мысль, чтобы крестьяне в самом деле чего-нибудь
не затеяли против него: тогда срам непоправимый для него и Софи!
Возвратившись в Ковригино, они нашли, что в комнатах, кроме Прасковьи,
сидели еще две горничные, а в залу были внесены разные вещи из амбаров,
сушилен и кладовых. 15..
По-прежнему бодр и свеж.
На другой день с красного двора из Ковригина один экипаж с Баклановым
уезжал, а другой, с Петром Григорьевичем, которого Софи оповестила о своем
приезде, въезжал.
- А-а! - произнес было равнодушно Басардин, узнав старого знакомого.
- Здравствуйте и прощайте! - отвечал ему тот скороговоркой, не велев
даже остановиться своему кучеру.
Петр Григорьевич однако долго еще смотрел ему вслед.
Бакланов и Софи в это утро поссорились. Напуганный и образумленный
словами Варегина, Бакланов решился уехать к себе в деревню и сказал о том за
чаем Софи. Та надулась.
- Как же вы оставляете меня в этаком положении? - сказала она.
- Что ж положение?.. Теперь все тихо... Мне надобно же в своем имении
побывать... Жена узнает, если я совсем не буду.
- Ну, так вы бы и ехали к своей жене!.. Зачем же со мной поехали?
- Как ты странна! Тут не о жене дело, а у меня наконец дети есть... В
твоем положении ничего нет страшного. Я тебе, пожалуй, револьвер оставлю.
- Благодарю!.. Револьвер! Дурак этакий! - проговорила, не утерпев, Софи
и вышла.
Бакланов сам почувствовал, что сказал величайшую глупость; однако не
отменил своего намерения и в тот же день собрался.
- Я приеду через неделю, много через две, - говорил он, прощаясь с
Софи.
- Как хотите, - отвечала ему та, сидя на диване со сложенными руками и
не поднимаясь даже с места.
" Ну, слава Богу, развязался, - думал Бакланов, садясь в экипаж: - как
приеду домой, так сейчас же напишу жене длиннейшее письмо".
Софи осталась тоже сильно взволнованная.
- Хорошо, Александр Николаевич, хорошо! - говорила она, кусая свои
розовые губки.
Небольшое отхаркиванье и негромкие шаги в зале прервали ее досадливые
размышления.
Входил, растопырив руки, Петр Григорьевич, совершенно уже седой, но
по-прежнему с большими глазами и с довольно еще нежным цветом лица.
- Ах, папа! - воскликнула Софи, радостно бросаясь ему в объятия.
- Совсем не ожидал; вдруг получаю письмо... ах ты, Боже мой! - думаю.
Лошадей, говорю, скорей мне лошадей, - бормотал Петр Григорьевич, с
навернувшимися на глазах слезами.
Под старость он сделался несколько почувствительней.
Софи почти рыдала у него на руках.
- Ну, усядься, успокойся! - говорил он, усаживая ее на диван и сам
садясь около нее.
- Ах, папа! Какие ведь у меня неприятности! - начала Софи, несколько
успокоясь: - у меня люди бунтовали.
- Везде одно, везде! - отвечал таинственно Петр Григорьевич: - у меня
так яровое до сих пор не засеяно... не слушаются, не ходят на барщину! -
прибавил он больше с удивлением, чем с огорчением.
- Как же, папа, чем же вы будете жить? - спросила Софи с участием.
- Да не знаю! Не все же государь император будет гневаться на дворян,
простит же когда-нибудь!
- Так вы, папаша, думаете, что государь рассердился на дворян, взял у
них, а потом опять отдаст?..
- Да, полагаю так, - отвечал Петр Григорьевич, делая свою обычную,
глубокомысленную мину.
- Нет, папа, совсем уж не воротят, - отвечала Софи: - а вот что можно
сделать: вас ведь никак теперь люди не станут слушаться...
- Да, грубиянят очень, - отвечал Петр Григорьевич, припоминая,
вероятно, тысячи оскорблений, которые были ему нанесены.
- Ну, так вот что: вам из казны выдадут по 120 рублей серебром за душу,
а вы им должны дать по четыре десятины наделу земли, - поняли?
- Да, то-есть как тебе сказать! - начал Петр Григорьевич, усмехаясь и
потупляя стыдливо свои глаза: - слаб нынче очень стал соображением, -
прибавил он уже серьезно.
- Слабы?
- Очень... И по хозяйству это бы еще ничего; но, главное, дом меня
беспокоит: стар очень!
- Да как же не стару быть, папа! Пятьдесят лет ему, я думаю?
- Да. В наугольной и в девичьей потолок уж провалился! Меня чуть не
убило! Я стоял да из кресел клопов кипятком вываривал... вдруг, вижу,
сверху-то и полезло, я бежал... так и грохнуло!
- Скажите, пожалуйста!.. Ах, бедный папа!.. Что же вы мне не написали,
я бы вам помогла!
- Что же писать? Случай ведь это несчастный! - отвечал Петр
Григорьевич.
Он во все время, терпя иногда страшную нужду, ни разу не обратился к
дочери. "Где ей, - говорил он: - сама молода; на разные финтифанты нужно".
- Я стал потом этим мерзавцам дворовым говорить, - продолжал он, как бы
сообщая дочери по секрету: - "Подставьте, говорю, подставки в остальных
комнатах, а то убьет!.." - "А что, говорят, мы плотники, что ли?" - и не
подставили.
- Вот что, папа, вы больше не ездите домой, а оставайтесь жить у меня.
Здесь дом еще славный, крепкий!
- Как прикажешь, я на все готов! - отвечал добродушный старик.
- А я поеду за границу, потому что жить в этих дрязгах и в этом воздухе
я решительно не могу; у меня и то уж грудь начинает болеть с каждым днем
больше и больше.
- Ну да, где же тебе с твоим образованием, разумеется! - подтвердил
Петр Григорьевич.
- А вы, папаша, душка, оставайтесь здесь у меня - хозяйничайте;
посредник здесь добрый, он вас научит всему! - продолжала Софи, обнимая и
целуя отца.
- Да уж это надобно, чтобы господин посредник... а я-то очень слаб
памятью, - что еще давно было, помню, а что вчера, - хоть зарежь! - повторил
еще раз старик.
При этаком состоянии головы в такие трудные времена ему очень уж тяжело
приходилось жить.
- За границу, за границу! - шептала радостно Софи, улегшись на свою
постель и как-то вытягиваясь всем своим прелестным телом. 16..
Один из модных вралей.
При отличном светлом вечере, в Лопухах, на балконе господского дома
сидели Бакланов и предводитель его уезда, тот самый способный, из военных,
господин с pince-nez, которого мы когда-то встретили у старой фрейлины на
празднике. Он даже не постарел ничего, а по-прежнему, по его словам, работал
с народом. Одет он был, как и Бакланов, франтовато; у обоих лица были
бойкие, развязные, не так, как у необразованных помещиков, у которых и без
того уж не совсем благообразные физиономии сделались какие-то удивленные и
печальные.
Предводитель беспрестанно шевелился, говорил, доказывал что-то такое.
Перед ними стоял чай на серебряном подносе.
В лугах огромная согнанная вотчина, почти вся находившаяся в виду
господ, лениво косила.
- Скажите, пожалуйста, как идут мировые съезды? - спрашивал Бакланов.
- Отлично! превосходно идут! - восклицал предводитель. - Я как?..
Посредники у меня, надобно сказать, все отличный народ, умный, развитой; но
они не жили , не выросли с народом, как я... У меня встречается теперь
распря, недоразумение между помещиком и мужиком, я ставлю вопрос так...
И предводитель поставил руку на перила балкона, желая, вероятно,
показать, как он именно ставил вопрос.
- Ставлю вопрос так... Беру господина помещика... мужика еще нет у
меня... "В чем ваш вопрос?" - "В том-то и том-то!" - "Прекрасно! Вот вам
ответ на него... самый полный, ясный, отчетливый..." Со мной он не может
спорить, совестится... Мужика я еще не видал и говорю, значит, это не
собственным хозяйственным соображениям; во мне он слышит голос такого же
дворянина, как он.
- Все это прекрасно! - возразил Бакланов: - но мужик-то будет пороть
свое.
- А в том-то и шутка, - подхватил с некоторым лукавством предводитель:
- что я всегда скажу в духе мужика, в натуре его.
- Стало быть, вы выдаете дворян.
- Нет! нет-с! - воскликнул опять лукаво предводитель: - все дело в
подготовке... У меня крестьянский вопрос был решен прежде, чем правительство
имело его в виду...
Бакланов посмотрел на руководителя с недоумевающим видом.
- Был решен-с, - повторил тот: - то-есть в том отношении, что лично у
меня крепостной труд давно уже был отменен и существовал наемный; значит,
цены на него для мужика и барина были установлены; тот и другой видели
благодетельные последствия этого: барин - превосходство наемного труда перед
крепостным, мужик - пользу заработка, хоть и по невысокой цене, но дома, где
он не тратится на дорогу, ни на дороговизну городского содержания. Второе, у
меня давно уже введено машинное хозяйство: я знаю, какая машина для нашей
почвы годится, какая нет!
Бакланов решительно не знал, врет ли он, или правду говорит.
- Значит что же-с, - говорил предводитель, заметив произведенный им
эффект: - каждый из нынешних земледельцев только подражай мне. Мужик - моему
мужику, барин - мне! И вот результаты этого, - продолжал предводитель: - у
вас тихо... у соседа вашего тихо... у какого-нибудь Крикунова и Дуралева
тихо. Чего ж мне больше?.. Дворянство, конечно, мне говорило: - "Сделайте
милость, позвольте ваш фотографический портрет повесить в
предводительской!". "Господа, - говорю я: - я не один; позвольте уж, если
снимать с меня портрет, так вместе с посредниками", - а в сущности ведь
один, один все это сделал, не хвастаясь скажу! - воскликнул предводитель и,
заметив на лице Бакланова некоторое недоумение, снова постарался рассеять
его фактами.
- Я как действую?.. Как получено было положение, я сейчас же поехал к
мужикам; ну, и мне тоже не привыкать с ними разговаривать; я вот теперь хожу
во французских перчатках, а умею сам срубы рубить. "Братцы, говорю, так и
так быть должно, - поняли?" - "Поняли, говоря, батюшка!". Ихним, знаете,
языком сказано, не свысока... Еду к помещикам: - "Вот как, говорю, господа,
быть должно!" - "Разумеется", - говорят. У меня, как новый дворянин приехал,
я сейчас же еду к нему и внушаю. Вы вчера только приехали, а сегодня я уж у
вас! - заключил предводитель с гордостью.
Бакланову сделалось окончательно совестно слушать самохвальство своего
гостя.
- Это хорошо... - говорил он, не зная, куда глядеть.
- Хорошо ли, худо ли, я не знаю, - отвечал предводитель: - но только
это мои правила. Я прямо мировым посредникам говорю: "вы, господа, за
крестьян, а я за дворян"; но в то же время я не крепостник, - нет-с! По
убеждениям моим, я человек свободомыслящий, но чтобы дело у меня было
делом...
"Чорт знает что такое!" - думал между тем про себя Бакланов, которому в
это время подали письмо, запечатанное благообразнейшею печатью.
"Многоуважаемый и любезный родственничек!
"В то время, как ты, чортова перечница, катаешься, как сыр в масле,
твой друг и брат Иона в нищете, наготе, гладе и болезнях. Приезжай, дружище,
и помоги, чем можешь!
"Ограбленный Иона Дедовхин".
- Что такое с Ионой Мокеичем приключилось? - спросил Бакланов
предводителя.
- С Дедовхиным это? - переспросил тот с улыбкой презрения. - О,
помилуйте! - воскликнул он: - это человек с такими понятиями! Засыпал нас
просьбами и жалобами на своих людей.
- Ну, чего ж от Ионы и ожидать было! - произнес Бакланов.
- Нет-с: ведь он умен!.. он ядовит! при этаком великом движении, для
кого бы нужна гильотина, чтоб они своими устарелыми понятиями не мешали
общему ходу! - произнес предводитель, подняв высоко брови.
- Ну что, Бог с вами! За что иону на гильотину! - возразил Бакланов.
И ему в эту минуту старый враль Иона почему-то показался гораздо лучше
сего молодого говоруна.
Предводитель наконец встал и взялся за шляпу.
- Au revoir! Мы, как люди образованные, кажется, поняли друг друга! -
проговорил он.
- Да-с! - отвечал Бакланов, а в уме у него вертелось: - "Прескотина,
должно быть, ужасная этот господин!. 17."
Злой помещик.
Прошел час, два, три. Бакланов чувствовал решительную потребность
освежиться от трескотни, которая продолжала еще раздаваться в его голове
после беседы с предводителем.
Он велел заложить экипаж и поехал к Ионе.
Подъезжая к самой Дмитровке, он был очень удивлен: половина почти полей
оставалась незапаханною.
На лугах несколько бедных дворян, с стриженными головками и выбритыми
лицами, косили.
- Что это, господа, как у вас поля запущены? - сказал он им.
- Не слушаются нынче нас рабы наши, - отвечали ему некоторые из них
какими-то дикими голосами.
Около дороги бедная дворянка, с загорелым, безобразным лицом, но в
платьишке, а не сарафане, кормила толстого, безобразного ребенка и, при
проезде Бакланова, как дикарка какая, не сочла даже за нужное прикрыть
грудь.
Собственно жилище старого грешника Ионы тоже поразило его: сад, как
запущенная борода, еще более разросся и позеленел; кругом его тын и вокруг
красного двора решетка обвалились Самый дом точно совсем присел к земле.
Бакланов толкнул ногой в дверь. Она сначала было покачнулась, потом вдруг
остановилась, зацепившись за перекошенную половицу. В зале сооблазнительная
картина голой женщины все еще висела, но вся была засижена мухами. Бакланов
прошел в соседнюю комнату, в спаленку; там он увидел Иону, совсем плешивого,
с седою, отпущенною бородой, лежащим на грязных подушках, под грязным, худым
одеялом.
Висевшая здесь сооблазнительная картина не была ничем уж и закрыта.
Нарисованный на ней господин, по преимуществу кидавшийся в глаза, кем-то,
должно быть, возмутившимся его позой, был проколот в нескольких местах.
- А! друг сердечный! - воскликнул Иона.
- Что это вы? - говорил Бакланов, садясь около него на стул.
Запах и всюду видневшаеся нечистота были невыносимы.
- Болен! - отвечал Иона хриплым голосом: - без ног совсем.
- Что ж это такое?
- Да вон, дурак доктор говорил, что за девками бегал, а я, Матерь
Божья, никогда не бегал: все ездил.
- Лечиться надо! ничего, пройдет! - утешал его Бакланов.
- Га! - воскликнул Иона: - лечиться надо! Мне есть нечего, Саша, да!
Что вот, спасибо, напротив, старушка, бедная дворяночка, живет, что придет
да уберет около меня, то и есть, Саша, друг мой!
И старик зарыдал.
- Где же ваши люди?
- Люди - да! Где вода весенняя, поищи-ка ее летом! Я было дъяволов их
всех в дворовые в прошлую ревизию припер, и они, как вышло положение, и
разлетелись, как птички Божьи! И ну-ка, Саша, и Марфутка-то ушла. Сколько
тоже жил с ней, не жалел на нее ничего: под конец, что есть, била уж меня, и
то ушла... хоть бы на нее, окаянную, взглянуть перед смертью-то...
И старик снова горько-горько зарыдал.
- Что ж, у вас земля осталась, - вздумал было опять утешить его
Бакланов.
- Возьми у меня ее всю!.. не хошь ли? - прокорми только до смерти.
Бакланов молчал.
- Возьми! - повторил Иона.
- Что же! - произнес наконец тот.
- То-то что же!.. А я за имение-то десять тысяч дал; пятнадцать раз
из-за них, окаянных, в уголовной палате был; чуть на каторгу два раза не
сослали... За что ж меня теперича ограбили совсем как есть?
- Нельзя же Иона Мокеич, для вашего благосостояния пожертвовал
благосостоянием двадцати миллионов. Вы вот недовольны этим, а другие
помещики рады.
- Кто рад-то, кто? - воскликнул Иона. - Подлецы вы, вот что... Язык-то
у вас, видно, без костей, так и гнется на каждое слово. Рады они?.. Вот
предводителишки так рады - жалованье дъяволам дали! И вдруг говорят мне:
"Ты-де, говорят, с земли будешь платить по пятнадцати копеек!". Меня
ограбили, что это такое.
- А предводитель здешний говорит, что все устроил по крестьянскому
делу.
- Все он, все! - отвечал Иона с исказившимся лицом.
- Он говорил, что у него крепостной труд давно заменен наемным...
