А.Ф.Писемский. Взбаламученное море
страница №7
...реховного, небичевать, они сейчас же возымут...
- Несколько уже видений имел, - объяснил совершенно серьезным образом
Евсевий Осипович о своем госте.
- Табак я нюхать люблю, - продолжал и тот, как бы в подтверждение его
слов: - сидишь этак, вдруг подходит к тебе девка или баба - красивая такая:
"Отче, говорит, на-ка, табачку понюхай!". Ну, перектрестился и видишь, что
наваждение одно!..
Евсевий Осипович сидел, распустив от умиления руки.
- А я-те сказывал, как гора мне сказала: "аминь"?
- Нет, - отвечал Евсевий Осипович, как бы очнувшись.
- Иду я, братец, в Пермской губернии и так приустал, Боже ты мой! -
ноги обтер... спинищу разломило, хоть ложись да умирай тут, - шабаш! Только
я, братец, взмолился: "Господи! говорю, в скорбях, недугах и печалях вопию к
Тебе", так, знаешь, молитвинку от себя свою проговорил... Тоько, братец ты
мой, гора-то... боьшущая такая быа, на которую я пер-то: "аминь!", говорит.
- Да почем же ты знаешь, что это гора сказала?.. - спросил даже Евсевий
Осипович с некоторым сомнением.
- Да никого, друже мое, никого, окромя ее, не было... так-таки твердым
мужским голосом и говорит: "аминь!", говорит. Ну уж я и взмоился, всплакал
тут...
Бакланов все это слушал, как ошеломленный, и думал: "Что, эти два
человека - помешаны или только плуты?". Но дядя был замечательного ума
человек, а странник казался таким добрым и откровенным. Невольно мелькавшая
в это время улыбка на губах Баклановане скрылась от блестящего и холодного,
как сталь, взгляда дяди.
Собеседник его наконец начал вставать и прощаться.
- Выпей на дорожку посошок-то! - сказал ему Евсевий Осипович.
- Ты вот меня сладким винцом угощаешь, - отвечал старик, выпивая рюмку:
- а я больше водку мужицкую, простую люблю, да не пью!
- И не пей, гадость! - подтвердил Евсевий Осипович.
- "Не упивайся вином: в нем же есть блуд, а она, наша матушка
российская, такая насчет этого разбористая... - говорил старик, ища свой
посох и клобук.
- Ну, прощайте, - сказал он.
- Прощайте, отче!
- Князь Василью Петровичу скажи, что как назад пойду, так к нему жить
зайду, беспременно, не кучился бы.
- Скажу!
- А у графини Вареньки я посошок свой железный оставил; скажи, чтоб она
владела им на здоровье да во спасенье.
- Скажу, скажу, - повторял Евсевий Осипович и, проводив странника и
возвратившись в гостиную, сел и погрузился в глубокую задумчивость. 16.
Протекция.
Дядя и племянник по крайней мере с полчаса сидели, не говоря друг с
другом ни слова. Евсевий Осипович был сердит на Александра за его
насмешливый вид в продолжении всей предыдущей сцены.
- Что же вы, поговорить о чем-то со мной хотели? - спросил он его
наконец суровым голосом.
- Да, я, дядюшка, насчет того... - начал тот: - теперь я приехал в
Петербург... что мне делать с собой?
Евсевий Осипович несколько времени смотрел ему прямо в лицо.
- Что же вы служить, что ли, намерены здесь? - спросил он.
Бакланов пожал плечами.
- Главная моя любовь и наклонность, - отвечал он: - это искусства!
Евсевий Осипович снова уставил на племянника проницательный взгляд.
- И теперь, помилуйте, - продолжал тот заметно начинающим робеть
голосом: - я вот был в Эрмитаже: каталога там порядочного нет!
Лицо Евсевия Осиповича начинало принимать как бы несколько
бессмысленное выражение.
- Или теперь, - говорил Александр, хотя в горле его и слышалась
хрипота: - за границей тоже нет русского гида ни для галлерей ни для
музеев... Что бы стоило правительству кого-нибудь послать для этого... и
наконец и здесь я желал бы по крайней мере служить при театре!
Далее у Александра не хватало воздуху в груди говорить.
Евсевий Осипович продолжал молчать и не изменял своего положения;
потом, как бы все еще под влиянием одолевающих его недоразумений, начал с
расстановкой:
- Ничего я не понимаю, что вы такое говорите: здесь гида нет... за
границей указателя... служить наконец при театре... Бог знает что такое!
- Я, может быть, дядюшка, неясно выражаюсь, - произнес окончательно
растерявшийся Бакланов.
- Совершенно неясно-с! - повторил за ним Евсевий Осипович.
Прошло несколько минут тяжелого молчания.
- Вон, если хотите, - начал Ливанов: - у меня есть тут один господин...
на побегушках у меня прежде был, а теперь советником служит, любимец,
говорят министра. Я напишу ему. Вы ведь не кандидат?..
- Нет, - отвечал Бакланов, конфузясь.
- Значит, вам надо в губернском ведомстве начинать. Я напишу ему, он
возьмет вас.
Александр на первых порах обиделся этим предложением.
- Я бы желал, по крайней мере, дядюшка, у вас под вашим начальством
служить.
- Да мне-то куда девать вас? - возразил ему Евсевий Осипович: - я и без
того слишком взыскан милостями государя императора моего, да как еще всю
родню-то валить на него, так густо будет.
- Я, дядюшка, не о том прошу, а чтобы вы дали мне хоть маленький ход.
- Нет, вы больше того просите. У меня вакансий нет! Значит, вы хотите,
чтоб я для вас выгнал какого-нибудь честного труженика и, в виду всех, на
позор себе, посадил на его место вас, моего племянника, - вот вы чего
хотите.
- Я этого не говорил-с! - сказал Бакланов, окончательно обидевшись.
- Дать ход, - продолжал Евсевий Осипович: - вам дают его - ступайте! В
вас есть некоторый ум, некоторое образование, некоторые способности.
На словах: "некоторые", Евсевий Осипович делал заметное ударение.
- Все это, разумеется, в вас забито и загажено полувоспитанием
(настоящим воспитанием Евсевий Осипович считал только ихнее, сектантское),
но исправляйтесь, трудитесь!..
- Я трудиться готов! - произнес Бакланов и потом, помолчав, прибавил: -
позвольте, по крайней мере, хоть к этому господину письмо!
- Подайте мне перо и лист бумаги... там в кабинете, на шифоньерке... -
сказал Евсевий Осипович.
Александр пошел в кабинет.
- Не разбейте там и не уроните чего-нибудь!.. У меня вещи все
хорошие!.. - крикнул ему Ливанов.
"Вот скот-то!" - с бешенством думал Бакланов.
Записку Евсевий Осипович написал не длинную.
"Емелюшка прокаженный! Прими сего юнца к себе на службу, - это мой
племянник!"
Запечатав ее, он отдал Бакланову.
Слова: "Емелюшка прокаженный" были Ливановым употреблены в виде ласки,
так как Нетопоренко, тоже несколько принадлежавший к их толку, рассказывал ,
что в молодости он сидел с сведенными руками и ногами и исцелился от этого
чудом.
- Заходите, когда будете иметь время! - проговорил Ливанов, вставая и
зевая.
- Непременно-с! - отвечал Бакланов, а сам с собой думал: - "Только бы
место найти, нога моя у тебя, чорта, не будет!"
Евсевий Осипович тоже, по-видимому, с большим удовольствием отдал
племяннику прощальный поклон. 17.
Советничишка палатский.
Не знаю, существует ли до сих пор в российской государственной службе
Нетопоренки, но в то время, как начинал ее герой мой, их было достаточное
количество.
В юности, обыкновенно, советничество для них - такая недосягаемая
мечта, на которую они едва осмеливаются поднять свои лукавые и подслеповатые
взоры, но с дальнейшим течением времени видят, что все больше и больше могут
прилагать свои способности.
У каждого из них обыкновенно есть благодетель в Петербурге, которого
маленькие слабости они знают до тонкости: любит ли он женщин молоденьких,
или поесть хорошо, или только охотник деньги хапнуть, - для всего этого они
сейчас ему канал открывают.
Большая часть крестов, украшающих их грудь, даны им за подобные
подвиги!
Для ума и сердца вашего не ждите от этих людей ничего; но для телес и
всей следующей к оным обстановки они бесценны.
Если б автор был хоть сколько-нибудь значительное лицо, то, по слабости
человеческой, он не ручается, чтобы не покровительствовал какому-нибудь
подобному каналье.
Точно так и Евсевий Осипович разумел и понимал Нетопоренка и, чтобы не
держать его очень близко около себя, он сыскал ему место по другому
ведомству, асессора в палате, а затем на место советника Нетопоренко сам уж
перешагнул и так там укрепился, что, говорят, считался за образцового
чиновника.
Но он был не глуп: по какому-то чутью, в воздухе или даже из-под земли
вынюхивая, он предчувствовал, что невдолге кругом него будет происходить
совсем не то, что теперь происходит, и что звезда его померкнет окончательно
и навсегда.
Чтоб обеспечить себя на этот случай, он жил скопи-домом и сколачивал
копейку на черный день.
Бакланов чуть не задохнулся, всходя к нему по вонючей лестнице.
Оборванная, грязная дверь, которую точно двадцать собак рвали, была не
заперта. Нетопоренко только сейчас проснулся и, брившись, пильмя-пилил
парня, которого он взял к себе будто бы затем, чтобы приучить его к
письменной части, а в самом деле заставлял даже белье себе мыть.
- Эка шельма!.. неумоя!.. рыло поганое!.. - говорил он.
Малый не обращал никакого внимания на эти слова и молча обмахивал с
грязной мебели пыль метелкой.
- К вам пришли-с, - обернулся он наконец и сказал.
- Кто там? - крикнул было Нетопоренко сердито, но, увидев, что входит
хорошо одетый господин, сейчас же переменил тон. - Извините меня,
пожалуйста! - говорил он, запахивая свой грязный халат. - А дверь у тебя
опять была не заперта! - прибавил он, почти с судорогами в лице, парню.
Но тот и этим нисколько не сконфузился: его упорно спокойное лицо как
бы говорило: "Да, и завтра не запру, и добьюсь того, что ты меня прогонишь".
- Ну, я же тебя! - прошипел Нетопоренко, поколотив пальцем по столу.
Он в свою очередь тоже, видно, решился переупрямить парня.
- Что вам угодно? - обратился он наконец к Бакланову.
Тот подал ему письмо.
- Прошу покорнейше присесть! - сказал Нетопоренко, взглянув на почерк.
Александр сел.
Нетопоренко прочел и как бы некоторое время оставался в недоумении.
- Служить вам угодно у меня? - проговорил он, склоняя голову на бок.
- Да, я желал бы.
- Конечно, я для его высокопревосходительства должен и стремлюсь всей
душой сделать все!.. - сказал Нетопоренко модничая и не без важности.
Из письма Ливанова он очень хорошо увидел, что тот не слишком близко к
сердцу держал племянника.
- Ваша прежняя служба? - прибавил он.
- Я из университета.
- А, да! Но там ведь есть разные факультеты?
- Я юрист.
- А, да!
Важность Нетопоренка все больше и больше увеличивалась.
- Это, впрочем, для службы все равно. Почерк ваш позвольте видеть.
- Я писать умею, - отвечал Бакланов с улыбкою и, не снимая перчатки, на
первом же попавшемся ему клочке начал писать: "Милостивый государь!".
- Нет, уж вы потрудитесь дома там, что ли, на аккуратном этаком листике
бумажки написать... Я генералу должен показать.
Генералом Нетопоренко называл своего управляющего.
- Я это могу и здесь сделать, - отвечал Бакланов и, взяв со стола
советника лист бумаги, написал на нем отчетливо несколько строчек.
Почерк, впрочем, у него был очень хороший, но смелость, с которой он
это сделал, не понравилась Нетопоренке: стоя за спиной Бакланова в то время,
как то писал, он покачивал на него головой; потом, посмотрев с серьезным
видом на написанное и положив молча бумагу на стол, он явно хотел поговорить
перед своим будущим подчиненным и дать ему некоторое понятие о своем взгляде
на вещи.
- Учение?.. Образование?.. - начал он как бы вопросительно и
разваливаясь в креслах: - но надобно смотреть, согласно ли оно с религией, с
нравственностью, и наконец как влияет оно на само поведение человека.
- Образование, я думаю, не портит ничего этого, - проговорил Бакланов.
- О, нет! Не скажите! - воскликнул Нетопоренко. - Из наук, конечно,
история вот... Я сам любил ее в молодости... Описывается жизнь монархов и
других великих особ - все это, разумеется, в нравственном духе! Или
математика - учит там разным вычислениям, объясняет движение светил
небесных.
Бакланову даже совестно было слушать всю эту чепуху.
- Но ваша философия, господа, - продолжал Нетопоренко, несколько даже
взвизгивая и возвышая голос почти до совершенной фистулы: - она прямехонько
подкапывает основы государства... Я бы запретил имя ее упоминать для молодых
людей.
Бакланов мрачно молчал.
- Ведь ученье - это еще одни рассуждения, а служба уж дело!..
настоящее... - продолжал Нетопоренко, приходя в пафос разговора. - Вон
председатель наш... Я всегда это, без лести, про него говорил... Он, как
прочтет дело, так и начинает его разбирать, как ленты: эту порядку - сюда,
эту - сюда... Смотришь, оно уж у него и поет! Это ум! соображение!.. А Ваши
все эти финтифлюшки - все это еще буки!
"Вот мерзавец-то", - думал Бакланов. - Когда же я могу получить ответ,
и могу ли я надеяться иметь хоть какое-нибудь классное место? - проговорил
он вслух, вставая.
- Ничего еще не могу сказать; во-первых, первоначально повидаюсь с
вашим дядюшкой, желаю от него слышать несколько более определенную
рекомендацию об вас; потом должен генералу... Я человек маленький: мне что
прикажут, то я и делаю...
- Я постараюсь заслужить ваше доверие, - проговорил Александр, и сам не
зная, зачем он это говорит.
- Верю-с! - отвечал ему, не без ядовитости, Нетопыренко. - Хотя в то же
время прямо должен вам сказать, - продолжал он: - что вы, гг.
университетские, мало годитесь для нашей службы: слишком поверхностны...
слишком любите высшие взгляды кидать, а что нужно для дела, то пропускаете.
Бакланов ничего не возразил и раскланялся.
Главное, его удивляло то: каким образом этот человек масон, значит,
все-таки принадлежит к кружку людей честных и образованных? По своей
молодости и неопытности он не знал еще, что ко всем добрым начинаниям, когда
они войдут в силу и моду, как к памятникам в губернских городах, всего
больше напристанет грязи и навозу.
Нетопоренки и теперь занимаются не менее благодарным делом: они
вольнодумничают и читают со слезами на глазах Шевченко. 18!
Место, где Нетопоренко - божок.
Не без робости, через четыре дня, Бакланов вошел в палату. В передней
он увидал сторожа и нескольких мужиков с печальными лицами. В следующей
комнате молоденький чиновник печатал конверты, а другой, совсем старый, с
глубокомысленным видом записывал их в книгу и выставлял на них номера.
Бакланов подошел к ним.
- Я желал бы видеть г-на Нетопоренка! - сказал он.
- А зачем вам? - спросил с любопытством молодой чиновник.
- Я на службу здесь поступаю, - отвечал откровенно Бакланов.
- Да куда же? Здесь ведь нет вакансий! - проговорил молодой чиновник.
- Как нет! - забрюзжал на него старик: - вчера помощнику во втором
столе велели подать в отставку.
- За что же это так? - спросил, уже с некоторым негодованием, молодой
человек.
- Нагрубил там, что ли, советнику! - отвечал старик равнодушно.
Бакланову сделалось неловко: неужели это для него выгнали человека из
службы? Однако он промолчал.
- Это, значит, вам в хозяйственное отделение надо... туда ступайте! -
сказал молодой чиновник, показывая ему на следующую комнату.
Бакланов вошел и увидел у среднего простенка стол; по прочим двум
стенам тоже стояли столы с надписями: 1-й, 2-й, 3-й... У простеночного стола
сидел чиновник, с Станиславским на шее, с лицом точно крапленым сажей и в
очках.
При входе Бакланова он сейчас же обернулся и стал на него смотреть, но
не в очки, а через них, как будто бы он их берег на рассматривание более
достойных предметов.
- Что вам угодно? - спросил он наконец.
- Я ожидаю господина Нетопоренка, - отвечал Бакланов.
- Ну, так подождите там... Здесь не место! - проговорил чиновник.
Это был делопроизводитель отделения, тоже малоросс и любимец
Нетопоренка.
В Петербурге, как известно, все нации, кроме русской, имеют свои
партии, и члены их тянут друг друга за уши на ступенях житейской лестницы.
Бакланов, делать нечего, опять вышел в прежнюю комнату.
- Что же вам там сказали? - спросил его с любопытством молодой
чиновник.
- Да там не велят и стоять! - отвечал Бакланов.
Молодой человек покачал головой.
Бакланову ужасно хотелось сесть. Он начинал чувствовать усталость и
какую-то невыносимую тоску, которую иначе нельзя назвать, как "тоской
просителей" в присутственных местах.
Будучи не в состоянии долее стоять на ногах, он сел на окно. Чиновники
между тем, как шмели, беспрестанно шмыгали мимо него. Проходил иногда и
правитель дел, с озабоченным лицом и с пером за ухом. Всякий раз он несовсем
дружелюбно посматривал на Бакланова и наконец проговорил ему:
- На окнах сидеть нельзя-с; они не для того сделаны.
- Где ж мне сидеть? Я устал, - отвечал Бакланов уже дерзко.
- Приемная комната у нас вот где-с! - отвечал делопроизводитель,
указывая на темную переднюю, где стояли мужики.
Бакланов однако туда не пошел и продолжал сидеть на окне. Тоска
доходила в нем почти до отчаяния. Наконец часов в двенадцать все как-то
засуетилось, и в присутственной комнате послышался звонок. Туда пробежал
сторож. Стали потом проходить и выходить с почтительными физиономиями
столоначальники.
Бакланов догадался, что это приехал Нетопоренко.
"И этакому скоту подобная честь!" - подумал он.
И в то же время, не зная, как добраться до таинственного святилища
присутственной комнаты, он снова обратился к молодому чиновнику,
принимавшему в нем хоть маленькое участие.
- Нельзя ли обо мне доложить г-ну Нетопоренку? - сказал он.
- Я не могу этого!.. С большим бы удовольствием, но нам не приказано: у
нас только сторож докладывает, - отвечал тот вежливо и пожимая плечами.
Бакланов подошел к сторожу.
- Доложи, пожалуйста, г. Нетопоренку, что я пришел.
- Теперь знимаются, нельзя! - отвечал солдат решительно.
- Но он, может быть, и все будет заниматься! - взразил Бакланов.
- Ну, и все будут! - повторил солдат.
- Емельян Фомич сам велел им прийти! - вмешался в разговор молодой
чиновник.
- Велел... а кто его знает?
- Да ведь тебе говорят, братец; какой ты, помилуй! - подтверждал
чиновник.
- Велел?.. Кажинный раз ругается, - бормотал солдат; однако пошел и
через несколько секунд возвратился и прошел прямо в переднюю.
- Что же? - спросил его с нетерпением Бакланов.
- Докладывал.
- Что же?
- Ничего не сказал.
Бакланов с бешенством отошел и стал к своему прежнему окну, готовый
плюнуть на все: и на палату, и на дядю, и на Петербург.
Наконец из дверей присутствия раздался голос Нетопоренка:
- Пожалуйте, г. Бакланов.
Бакланов вошел и увидел огромный стол, покрытый отличным красным
сукном, щегольское, резное золотое зеркало, мягкие, эластичные кресла,
камин.
Лакейская фигура Нетопоренка ужасно не шла ко всему этому комфорту.
- Ну-с, - встретил он Бакланова: - я виделся с вашим дядюшкой... Место
у нас есть, если угодно, помощника столоначальника.
- О, помилуйте, я очень рад! - проговорил Александр, в самом деле
обрадованный.
Вся физиономия Нетопоренка как бы мгновенно изменилась в его глазах.
- Я могу, значит, сейчас и прошение подать? - проговорил он.
Нетопоренко усмехнулся.
- Нет, нельзя-с! Сегодня суббота - день неприсутственный... Как же вы
этого не знаете? А еще юрист! - проговорил он и покачал Бакланову головой.
Тот, впрочем, вышел от него, совершенно с ним примиренный и довольный,
и в регистратуре с некоторою уже важностью поклонился своему прежнему
покровителю, молодому чиновнику. 19.
Канцелярское важничанье.
В следующий понедельник Бакланов, с просьбой в кармане, по крайней
мере, ждал часа два. К сердцу его начинала опять подступать просительская
тоска.
Управляющий наконец приехал. Это был высокий мужчина, черноволосый, с
черными густыми бакенбардами, в мундире и с владимирским крестом на шее.
Проходя в присутствие, он не ответил никому из чиновников на их поклоны.
Бакланова сейчас же позвали.
В присутствии он увидел, что управляющий сидел на своем
председательском месте. Он подал ему прошение. Управляющий, нахмурив брови,
развернул его и, быстро прочтя, спросил:
- Отчего же оно не по титулу?
Нетопоренко заглянул в бумагу и побледнел.
- Не сказано, кто просит; дабы пропущено... - говорил управляющий.
Нетопоренко качал укоризненно Бакланову головой.
- Рукоприкладство не по пунктам и местожительства нет...
- Зачем же местожительство? - спросил сильно сконфуженный Бакланов.
- Как зачем? - отвечал ему, в свою очередь, вопросом управляющий.
- Позвольте, я ему поправлю-с, - говорил Нетопоренко и, взяв просьбу,
во мгновение ока написал на ней наверху по титулу, потом кто просит, и
наконец вставил, где следует, дабы.
- Учат тоже у нас, а спросили бы чему! - говорил он, возвращая
Бакланову прошение, которое у него и приняли.
Нетопоренко сам его потом повел в отделение.
- Вот ваше место и ваш начальник! - сказал он, подводя его ко второму
столу.
Столоначальник Бакланова оказался очень еще молодой человек, высокий,
стройный, с поднятою вверх физиономией и чрезвычайно, должно быть,
самолюбивый. Он не оприветствовал своего нового подчиненного не только
каким-нибудь ласковым словом, но даже хоть сколько-нибудь внимательным
взглядом и, почти не глядя на него, проговорил, показывая ему на целую
связку дел:
- Вот дела к разрешению-с.
Бакланов взял. Он, собственно говоря, и фразы этой: к разрешению - не
понял. Пересмотрел одно дело, другое, третье, но спросить своего молодого
столоначальника не хотел.
- Чорт знает, что это такое! - повторял он больше про себя и шопотом.
Юный столоначальник наконец услыхал это.
- Надобно писать распоряжение по последней бумаге, - проговорил он
неторопливо и нехотя.
- Благодарю! - сказал Бакланов и, смекнув, в чем дело, принялся
работать.
Последняя бумага была донесение земского суда о том, что одно дело им
не кончено, но что при первой возможности к нему будет приступлено.
Перелистывая бумаги, Бакланов видел, что земскому суду раз пять по
этому делу подтверждали, а потому, не думая долго, он распорядился: земскому
суду сделать выговор и объявил: если не кончить сего дела в недельный срок,
так на его счет будет послан нарочный.
Во втором деле было отношение консистории о совращении в раскол
крестьянской девки Марьи Емельяновой, семидесяти лет и глухонемой от
рождения. Бакланов еще в деревне слыхал, как прителсняют раскольников, и при
чтении этой бумаги, воспылав благородным негодованием, написал: "Так как
крестьянке Марье Емельяновой семьдесят лет и она глухонемая, то к какому бы
она толку ни принадлежала - все равно, и подвергать ее исследованиям жестоко
и бесчеловечно!". Покончив это, он приостановился, зевнул, и им овладела
другого рода тоска, которую можно назвать канцелярской и которою страдают
сами чиновники. Спину у него ломило, но более всего ему был неприятен этот
запах бумаги и какое-то повсеместное чувство песку, а между тем и есть
начинало хотеться.
- Что, мы в котором часу выходим из присутствия? - спросил он
столоначальника, но тот не ответил ему на это, а объяснил один из писцов.
- В пять-с!
Бакланов с ужасом взглянул на часы, на которых всего было три часа.
Чтобы как-нибудь спастись от скуки, он снова принялся заниматься, но уже
настольным реестром.
- Тут вписывается содержание дела, - сказал, увидев это,
столоначальник, по-прежнему не глядя на самого Бакланова.
- Знаю-с, - отвечал тот и начал вписывать одно дело листах на двух,
другое на трех, третье на четырех, таким образом дел десять до самых пяти
часов.
- Ух! - проговорил он самодовольно и едва разгибая спину.
С столоначальником перед выходом он опять было порывался проститься
по-дружески, но тот едва протянул ему конец руки.
Молодой человек этот был побочный сын побочного сына министра, что,
может быть, и развило в нем так самолюбие. 20.
Надругательство над моим героем.
Когда на другой день Бакланов пришел на службу, столоначальник его был
уже там.
По свойственной всей людям слабости - следить за своими умственными
детищами, Бакланов сейчас же заметил, что решенные им вчера дела лежали на
столе, но все резолюции его с верху до низу зачеркнуты и вместо них написаны
другие.
- Что ж, разве то, что я написал, не годися? - спросил он несовсем
спокойно столоначальника.
- Да-с! - отвечал тот с своею, по обыкновению, гордо поднятою
физиономией и, как бы сказав самую обыкновенную вещь, отошел и стал
разговаривать с делопроизводителем.
Бакланов однако не хотел сразу отказаться от своего труда.
- Почему же нельзя уж земский суд припугнуть? - спросил он насмешливо,
когда столоначальник снова возвратился на свое место.
- Потому, что на него мы можем представлять только в губернское
правление, - отвечал тот и, преспокойно взяв лист бумаги, начал на нем
писать.
Бакланов закусил губы. Он видел, что молодой начальник его был прав и
не из пустого каприза перемарал резолюцию.
- Но почему же об раскольниках не прошла резолюция? - спросил он не
таким уж решительным голосом.
- То какая-то бессмыслица, - отвечал столоначальник и, сверх
обыкновения, даже улыбнулся.
- Но ведь это еще доказать надо! - проговорил Бакланов.
- Консистория нам сообщает, чтобы командировать депутат - только! -
отвечал столоначальник и, как бы не желая больше рассуждать о подобных
пустяках, снова принялся писать.
- Но позвольте-с! - воскликнул Бакланов: - я сам видел на месте в
жизни, как несправедливо притесняют раскольников.
- Что ж из того? - спросил столоначальник.
- А то, что мы, как защитники крестьян, должны же за них заступаться.
- Депутата для того и командируют; наконец, это дело будет в судебном
месте, решение пришлют нам на заключение.
Бакланов опять видел, что молодой столоначальник прав. Будь это старик,
Бакланов перенес бы терпеливо, но такой молокосос и так славно знает дело.
"Как у него, канальи, все это ясно и просто в голове", - думал он и, робея
взяться за резолюции, стал заниматься настольным. Исписав в одном деле всю
бумагу, он обратился к столоначальнику.
- Что тут пришить надо? У меня больше нет места! - спросил он его
совершенно спокойно.
- Как места нет? - спросил столоначальник и даже покраснел; но, взяв
реестр в руки, решительно пришел в ужас.
- Что вы такое тут наделали? - спросил он глухим голосом.
Бакланов тоже струсил.
- Что такое? - спросил он в свою очередь.
- Вы всю книгу испортили: она выдана на год, а вы по двадцати делам всю
бумагу исписали - это сумасшествие наконец!
- Но ведь как же, иначе нельзя... - говорил, заикаясь, Бакланов.
- Как нельзя-с!.. Вы чорт знает каких выражений тут насовали: "странные
распоряжения" уездного суда, "возмутительная медленность" гражданской
палаты, тогда как она выжидает апелляционные сроки.
Столончальник взял книгу и пошел к секретарю. Оба они несколько
времени, как бы совершенно потерявшись, разговаривали между собою. Наконец
секретарь обратился к Бакланову.
- Вы, видно, не служить сюда поступили, а портить только; коли сами не
понимаете - спросили бы...
Стыду и оскорблению моего героя в эти минуты пределов не было. Он не в
состоянии даже был ничего отвечать.
- Объяснить надо Емельяну Фомичу; доклад особый придется писать... -
толковали между тем его начальники.
"И к Емельяну Фомичу еще пойдут, к скоту этому!" - думал Бакланов,
совсем поникнув головой.
Столоначальник прошел в присутствие.
Бакланов, стыдно сказать, дрожал, как школьник.
- Г-н Бакланов! - крикнул наконец из присутствия голос Емельяна Фомича.
Считай Бакланов хоть сколько-нибудь себя правым, он всем бы им
наговорил дерзостей, но он ясно понимал, что тут наврал и был глуп: вот что
собственно его уничтожало.
- Вас определили, а вы не хотите ни у кого спросить? Ведь это не стихи
писать! Нет, не стихи, - повторил несколько раз Нетопоренко и с таким
выражением, что как бы презреннее стихов ничего и на свете не было.
- Ученые, тоже: ах, вы! Вот вам пример, молодой человек! - При этом он
указал на стоявшего гордо у стола столоначальника. - С первого разу в службу
вникнул как следует: а отчего? - оттого, что ум есть, а у вас ветер!
Ступайте!
Бакланов, и тут ни слова не ответив, вышел. "Подать в отставку!" -
подумалось ему, но это значило бы явно показать, что он струсил службы и не
может ее понимать.
Домой он возвратился в совершенном отчаянии.
"На что я способен и чему меня учили?" - думал он с бешенством.
Бедному молодому человеку и в голову не приходило, что в своем
посрамлении он был живой человек, а унижающии его люди - трупы. Что как ни
нелепы на вид были его распоряжения, но в них он шел все-таки к смыслу их
мертвого и бессмысленного дела!
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.
1.. Наперсница.
От Новоспасского кладбища по шоссе, обсаженному пирамидальными
тополями, в город К*** ехала быстро щегольская парная карета. На набережной,
перед небольшим, но красивым домиком экипаж остановился, и из него вышла
молодая женщина в трауре. Решительно не замечая - кто ей отворил дверь, как
все мило было в белой светлой зале, как в палевой гостиной, в простеночных
зеркалах, отразился ее стройный стан, она пришла и в следующей комнате,
имевшей вид будуара, сняв с себя шляпку, села на табурет перед богатым
туалетом. Это была наша Софья Петровна Ленева.
Костюм ее, по наружности, был довольно прост: черное шелковое платье,
черные бусы с довольно большим крестом, черные браслеты; но чего все это
стоило, понял бы самый неопытный глаз: изящество дышало в каждой вещичке на
ней, в каждой складке ее платья.
По стройности и правильности своего стана и выразительной красоте лица,
Софи как будто бы и на русскую даму не походила. Скорей это была итальянка,
но только итальянка светская, аристократическая.
В ее будуаре было богато и с большим вкусом убрано.
Софья Петровна по крайней мере с час сидела, полузакрыв лицо и
погруженная в глубокую задумчивость. Лицо ее выражало печаль и
озабоченность.
Маленькая, почти потаенная, под пунцовыми обоями дверь отворилась, и в
комнату, по мягкому, шелковистому ковру, неслышно вошла тоже знакомая нам
девушка, Иродиада, и тоже в трауре, с изящным белым воротничком и с вышитыми
рукавчиками. Она очень похорошела, сделалась еще стройнее, и даже ноги у ней
стали маленькие, изящные и обутые в пятирублевые прюнелевые ботинки.
История ее, с тех пор, как мы ее оставили, очень проста: смирением
своим она до того умилила Биби, что та сама ей раз сказала:
- Не хочешь ли, Иродиада, в монастырь?.. Я вижу, что тебя ничто в мире
не влечет!
- Да, сударыня, если бы милость ваша была, - отвечала Иродиада.
- Ах, пожалуйста! Я за грех тебя считаю удерживать тебя, - отвечала
Биби и в первую же поездку в город дала Иродиаде вольную.
Та сначала объявила ей, что поедет к Митрофанию на богомолье, а вместо
того проехала в ту гебернию, где жила Софи с мужем.
- Возьмите меня, Софья Петровна; я буду служить вам, как и тетеньке
вашей служила!.. - объявила она; в этот раз в голосе ее слышно было что-то
особенное, так что Софи, не задумавшись, взяла ее и, по своей страсти видеть
около себя все красивое, сейчас же одела ее как куколку.
Бывшей печальнице и смиреннице, кажется, это было весьма не неприятно,
и затем госпожа и служанка очень скоро и очень тесно сошлись между собою.
- Эммануил Захарыч прислали-с! - начала наконец Иродиада, негромко и
неторопливо.
Софи взмахнула на нее глазами, и какое-то утомительное чувство
промелькнуло у ней на лице.
- Что же? - спросила она.
- Спрашивают, могут ли они приехать к вам.
- Нет! - сказала было сначала Софи резко; но потом, обдумав, прибавила:
- скажи, что я только что сейчас приехала с могилы моего мужа, мне не до
гостей.
Иродиада неторопливо вышла.
В своей комнате, тоже очень чистенькой и красиво прибранной, она нашла
черноватого, курчавого молодого господина, с явно еврейскою физиономией,
большого, должно быть франта, с толстою золотою цепочкой на часах и в
брильянтовых перстнях.
- Сто-зе-с? - спросил он, модно помахивая шляпой.
- Они больны... не могут принять, - отвечала Иродиада.
- Ах ты, Бозе мой, Бозе мой! - произнес посланный: - так господин
убивается... так!
- Они очень нездоровы! - отвечала Иродиада прежним ровным тоном.
Посланный не уходил и продолжал смотреть себе на руки и на сапоги.
- Могу ли я с вами переговорить два слова? - сказал он наконец.
- Что? - спросила Иродиада.
- Два слова! - повторил он и вслед за тем начал что-то такое
скороговоркой объяснять Иродиаде. Она его слушала как-то насмешливо-холодно.
- Так? - заключил он.
Молодой человек торопливо засунул руку в боковой карман, вытащил оттуда
бумажник, вынул из него сторублевую бумажку и подал ее Иродиаде. Та
равнодушно приняла ее. Молодой человек протянул к ней руку; она хлопнула по
ней своею рукой, которую он и поцеловал с чувством, а затем, надев еще в
комнате шляпу набекрень, модно расшаркался и вышел. Иродиада как-то мрачно
посмотрела ему вслед.
Софи между тем все еще продолжала сидеть в задумчивости. Вдруг раздался
звонок. Софи даже вздрогнула.
- Иродиада! Иродиада! - крикнула она.
Та проворно вошла.
- Скажи, что я не могу принять, что я спать легла, - говорила Софи и
начала торопливо развязывать шнурки у платья, как бы затем, чтобы в самом
деле раздеться и лечь.
Иродиада вышла в переднюю.
Софи напрягла весь слух, чтоб услышать, что там будет говориться; она
закусила свои красивые губки, лицо ее побледнело.
Иродиада наконец возвратилась.
- Что ты так долго?.. - сказала почти с тоской Софи.
- Это не Эммануил Захарыч!.. - отвечала та.
- Как? - спросила Софи и взялась уж рукой за бьющееся сердце.
- Это Александр Николаевич Бакланов! - договорила Иродиада.
- Ах! - вскричала Софи и, вскочив, побежала навстречу.
Перед ней, в самом деле, стоял Бакланов.
Первое время они ничего не в состоянии были говорить, а взяли друг
друга за руки и смотрели один другому в глаза.
Иродиада, с подсвечником в руках, тоже смотрела на них.
2. Опять поэзия.
- Хорошо ли у меня здесь? - было первое слово Софи, когда они уселись с
Александром в будуаре.
- Да! - отвечал тот, сияя весь радостью.
- Ах, Боже мой! Погоди, постой! - воскликнула вдруг Софи, закрываясь
рукою.
У ней невольно потекли слезы.
- Ну вот и ничего, прошло!.. Иродиада, дай воды! - прибавила она, снова
открывя свое прелестное лицо, хотя щечки ее еще дрожали.
Иродиада, с несколько лукавым видом, подала ей воду: она еще в
Ковригине, когда Бакланов и Софи бывали там, догадывалась о чувствах,
которые молодые люди питали друг к другу.
- Ну, так как же? - заговорила Софи.
- А так же!.. - отвечал ей Бакланов, смотря на нее с нежностью.
- Как же ты приехал сюда?
- А так!.. Как ты мне написала, что муж твой помер и другое прочее, так
я сейчас к дяде Ливанову... знаешь, я думаю, его?
- Да! Когда мы, в первый год моего замужества, ездили с Яковом
Назарычем в Петербург, так часто бывали у него...
- Он не ухаживал за тобой?
- Было немножко! Постой, как он называл тогда меня!.. Да!.. Прекрасной
Юдифью, и все пророчествовал, что я не одному Олофрен, а сотне таких
посшибаю головы.
- Что ж, это правда? - спросил Бакланов.
- Не знаю, может быть, -отвечала Софи кокетливо. - Ну-с, отправились вы
к дяде?
- Отправился к дяде и говорю: так и так, грудью страдаю, а около этого
времени я прочитал, что здесь место уголовных дел стряпчего открылось.
"Похлопочите, говорю, чтобы перевели меня". Он сам поехал к министру.
- Какой, однакоже, добрый, - заметила Софи.
- Какое, к чорту, добрый? Я денег у него около этого времени попросил
взаймы, так боялся, что это часто повторяться будет.
Софи засмеялась.
- Поехал я наконец, - продолжал Бакланов: - и что я чувствовал,
подъезжая сюда, и сказать того не могу: вдруг, думаю, она уехала
куда-нибудь, или умерла, - что тогда со мною будет?.. Приезжаю в гостиницу -
и спросить не смею; наконец почти шопотом говорю: "Здесь такая-то госпожа
живет?" - "Здесь", говорят... Я и ожил.
- О, какой ты милый! - воскликнула Софи.
И молодые люди, сами не отдавая себе отчета, поцеловались.
- Дело в том, - продолжал Бакланов: - что по случайному, может быть,
стечению обстоятельств, но ты одна только была и осталась поэзией в моей
жизни; а то - эта глупая студенческая жизнь, в которой происходил или голый
разврат или ломанье вроде Печорина перед какою-нибудь влюбленною госпожой.
- А была же такая? - произнесла весело-ревниво Софи.
- Была! - отвечал Бакланов. - Потом этот Петербург, в котором, если у
девушки нет состояния, так ее никто не возьмет, и они, как тигрицы, кидаются
там на вас, чтобы выйти замуж, а потом и притащут к вам жить папеньку,
маменьку, свячениц, родят вам в первый же год тройников.
Софи покачала с улыбкой головой.
- Ты такой насмешник, как и прежде был! - сказала она, глядя с любовью
на Бакланова: - впрочем, и здесь все то же, если не хуже! - прибавила она с
легким вздохом.
- Но здесь у меня ты есть! Пойми ты сокровище мое! - воскликнул
Бакланов: - здесь я для тебя одной буду жить, тобой одной дышать.
- О, да, - воскликнула Софи с полным увлечением.
- Ты свободна, я свободен! - говорил Александр.
- А мать у тебя умерла? - спросила Софи.
- Да! - отвечал он почти с удовольствием: - что же-с? - продолжал он,
вставая и раскланиваясь перед Софи: - когда вы прикажете мне явиться к вам и
сказать: Софья Петровна, позвольте мне иметь честь просить вашей руки, и что
вы мне на это скажете?
- Я скажу: да, да, да! - отвечал Софи.
- Софья Петровна! - продолжал Александр в том же комическом тоне (от
полноты счастья он хотел дурачиться и дурачиться): - будете ли вы мне женой
верной и покорной?
- Буду, верной и покорной, но только небережливой, потому что мотовка
ужасная.
Бакланов вдруг встал перед ней на колени.
- "Божественное совершенство женщины, позволь мне перед тобой
преклониться!" - проговорил он монологом Ричарда. - А ты отвечай мне, -
продолжал он, хватая ее ручку и колотя ею себя по лицу: - "Гнусное
несовершенство мужчины, поди прочь!".
- О, нет, милый, чудный! - отвечала та, обхватив и целуя его голову, а
потом Бакланов поднял лицо свое, и они слились в долгом-долгом поцелуе.
Обоим им тогда было - Софье двадцать три года, а Бакланову двадцать
шесть лет.
3. Выставляющиеся углы действительности.
На другой день майское утро светило в будуаре Софи сквозь спущенные
белые шторы. В комнате было полусветло и прохладно.
Софи, в спальной блузе, в изящных туфлях, с толстою распущенною косой,
сидела перед своим туалетом. Она сама представляла собою не менее полную
свежести и силы весну.
Иродиада, тоже в стройном и, по случаю праздника, белом платье, засучив
кокетливо рукава, убирал госпоже волосы.
Софи, впрочем, на этот раз не с обычным вниманием занималась своим
туалетом, не прикладывала и не примеривала свои волосы, как им лежать
следовало, а все предоставила Иродиаде и сама сидела в задумчивости.
- Александр Николаич надолго сюда приехали-с? - спросила та вдруг.
- Надолго... Он служить здесь будет, - отвечала Софи.
Что-то вроде насмешливой улыбки пробежало по лицу Иродиады.
- Я, может быть, замуж за него выйду, - прибавила Софи, улыбаясь.
Иродиада молчала.
- Нравится он тебе? - прибавила Софи.
- Барин молод-с! - отвечала Иродиада.
Некоторое время между госпожой и служанкою продолжалось молчание.
- Александр решительно меня спасет... - проговорила Софи, как бы больше
сама с собою.
Иродиада в это время убирала щетку, гребенку, помаду.
- Денег у вас, Софья Петровна, ничего нет! - проговорила она каким-то
холодным голосом.
- Ну, заложи там что-нибудь! - отвечала Софи беспечно.
- Что, барыня, закладывать-то? Серебро уж все заложено, вещи тоже; не
платье же нести, - отвечала Иродиада.
На лице Софи изобразилась тоска.
- У Эммануила Захарыча можно взять-с! - произнесла с некоторою
расстановкой Иродиада.
Софи взглянула на нее с испугом.
- Они ничего! Дадут-с! Только и желают, чтобы хоть на час, на минуту
вас видеть.
Софи сидела и терла себе лоб.
- Ну, хорошо, поди возьми!.. Скажи, чтобы приписал там к прежнему
счету, - проговорила она торопливо.
Иродиада однако не уходила.
- Когда же им приехать-то прикажете?
Выражение лица Софи сделалось совсем мрачно.
- Завтра что ли-с? - продолжала Иродиада.
- Нет, завтра у меня Александр будет! - воскликнула Софи, как бы
испугавшись.
- Ну, послезавтра-с.
Софи ничего на это не возразила.
4. Чувствительный еврей.
Иродиада, в новеньком бурнусе, с зонтиком и в прелестной шляпке,
которую подарила ей Софи, всего два раза сама ее надевавшая, проворно шла по
тротуару.
Ни в походке, ни в наружности Иродиады ничего не было, что бы
напоминало горничную, так что один приказный, только было перед ее проходом
выбравшись из погребка:
- Ай, батюшки, советница наша, советница! - проговорил он, стыдливо
закрываясь рукой и сейчас же снова погребая в погребке.
По темным известиям, Иродиада сама принадлежала к дворянскому роду и
чуть ли не была дочерью Евсевия Осиповича, который как-то раз приезжал к
секунд-майору погостить и все шутил с одною замужнею женщиной, которая после
того и родила дочь, совершенно не похожую на мужа. Софи даже теперь иногда с
удивлением всматривалась в свою горничную и замечала, что она ужасно похожа
на нее, особенно с глаз.
Перед огромным каменным домом, с колоннами и с цельными стеклами в
окнах всего бельэтажа, Иродиада остановилась и вошла в резную, красного
дерева, дверь. Что тут живет не владетельный какой-нибудь принц, - можно
было догадаться по тому только, что на правом флигеле, выкрашенном такой же
краской, как и дом, была прибита голубая доска с надписью: Контора
питейно-акцизного откупа.
Войдя, Иродиада увидела швейцара с золотою булавой и во фраке,
обложенном позументом.
- Здравствуйте-с! - сказала она, дружески мотнув ему головой.
- Вы к Иосифу Яковлевичу или к Эммануилу Захарычу? - спросил ее тот
несколько таинственно.
- К Эммануилу Захарычу, - отвечала Иродиада.
- Он там у себя, в кабинете теперь, - сказал швейцар, вежливо отворяя
двери.
Иродида, как вступила туда, так и пошла по превосходному английскому
ковру. Мебель в первой комнате была зеленая, кожаная. В углах стояли
мраморные статуи в своей бесцеремонной наготе, отчего Иродиада, проходя мимо
них, всякий раз тупилась.
Далее, в самом кабинете шли ореховые полки по стенам с разными,
поддерживающими их, львиными рожами и лапами. Окна полузакрывались толстою
ковровою драпировкой.
Но что собственно в этой комнате составляло предмет всеобщего внимания
и зависти, так это невзломаемый и несгораемый шкап со скудными лептами
откупа, около которого, сверх его собственной крепости, клались еще на ночь
спать два, нарочно нанимаемые для того, мужика.
Сам Эммануил Захарович, в ермолке, в шелковом сюртуке, в шитых золотом
туфлях, сидел перед огромным письменным столом. Он был мужчина лет
пятидесяти, с масляными, приподнятыми вверх глазами, отчасти кривошей и
сутуловатый - признак несовсем здорового позвоночного столба, и вообще всею
своею физиономией он напоминал тех судей, которые сооблазняли Сусанну.
- Ах, бонжур! - проговорил он, увидев входящую Иродиаду, и даже взял и
пожал ее руку.
Буква з у него, так же как и у поверенного его, сильно слышалась в
произношении.
- Софья Петровна приказала вам кланяться, - начала та: - и велела вам
сказать, что вчера они не могли вас принять, так как не очень здоровы были.
Сегодня доктор тоже велел им ванну взять, а завтра - чтобы вы пожаловали.
- Ну сто-з... хоть и завтра, - произнес с грустью Эммануил Захарович.
- Еще Софья Петровна приказали, - продолжала Иродиада тем же бойким
тоном: - так как им таперича денег очень долго не высылают из деревни, -
чтобы вы денег пожаловали... Пусть там уж, говорят, к общему счету и
припишет.
- Денег, - произнес Эммануил Захарович с тем неуловимым выражением,
которое появляется у человека, когда его тронут за самую чувствительную
струну: - я все делаю!.. все!.. - прибавил он.
- Они очень хорошо это и чувствуют-с, - отвечала Иродиада.
- Где зе чувствуют, где? Не визу я того...
- Молоды еще, сударь, они очень! - отвечала Иродиада.
- Ты зе любись Иосифа, любись?
Иродиада улыбнулась и грустно потупилась.
- И меня-то Бог не помилует за то... - сказала она.
- Не Бога зе она боится!
- Бога не Бога, а что в свое еще спокойствие и удовольствие жить
желают.
- В свое удовольствие! - повторил досадливо Эммануил Захарович и,
встав, подошел к заветному шкапу.
- Сколько зе тебе? - прибавил он, вынимая оттуда не совсем спокойною
рукой тысячную пачку денег.
- Всю уж пожалуйте, - отвечала, проворно подходя к нему, Иродиада и
почти выхватывая у него из рук пачку и опуская ее в карман.
На лице Эммануила Захаровича опять промелькнуло какое-то неуловимое
выражение.
- Я приеду! - сказал он каким-то угрожающим голосом.
- Приезжайте-с! - сказала Иродиада и пошла.
Но Эммануил Захарович опять прикликнул ее.
- Ты из насих? - спросил он ее.
- Чего-с?
- Из евреев?
- Нет-с!
- А я думал. сто из евреев!.. - продолжал он, устремляя на нее
недоверчивый взгляд, а потом перенес его на висевшую на стене картину,
изображающую жертвоприношение Авраамом сына. Как тому для Бога, так ему для
своей любви ничего, видно, было не жаль.
В сенях Иродиаду опять остановил швейцар.
- Иосиф Яковлевич просил вас зайти к нему на минуточку, - сказал он.
- Может и сам к нам прийти; мне еще некогда! - отвечала она бойко и,
выйдя на улицу, сейчас же взяла извозчика и поехала домой.
- Привезла, барыня, - сказала она с восторгом, входя и подавая Софи
пачку ассигнаций.
Софи только усмехнулась.
- Что же он говорил? - спросила она.
- Приедут послезавтра вечером.
Софи сделал недовольную мину.
- Вы уж полюбезничайте с ним, - сказала Иродиада.
- Как же, сейчас! - отвечала Софи и, когда Иродиада вышла, она
всплеснула почти в отчаянии руками.
- Господи, когда меня Бог развяжет с этим человеком! - произнесла она.
5.. Воркованье голубков.
Вечера на юге наступают ранее и быстрее.
Софи сидела с Баклановым в кабинете ее покойного мужа, после смерти
которого она сейчас велела вынести все хоть сколько-нибудь напоминающие его
вещи и оставила один портрет его, и то потому, что он был превосходно
написан и вставлен в щегольскую золотую раму. На изображении этом покойный
Ленев был представлен в совершенно ему несвойственной величественной позе и
как бы с презрением смотревшим на оставленный им теперь мир.
Большое створчатое окно, выходившее в сад, было растворено.
Молодые люди сидели - один по одну его сторону, а другая по другую.
С густых и далеко разросшихся деревьев опахивало вечерней свежестью.
- "Ночь лимоном и лавром пахнет!" - продекламировал Бакланов, навевая
на себя рукою в самом деле благоухающий воздух.
- А ты все так же любишь стихи? - спросила Софи, лаская его по плечу.
- Ужасно!.. А тут, пожалуй, и сам поэтом сделаешься... Посмотри в эту
сторону! - воскликнул он, показывая ей на запад, где, в самом деле, облака
натворили Бог знает каких чудес: то понаделали они из себя как бы
людей-великанов в шлемах, с щитами, то колесницы, то зверей с открытыми
пастями, и все это было с позлащенными краями.
- А здесь еще! - обернула его Софи в другую сторону.
Там, неведомо от чего, шла целая полоса света, и вообще в небе был тот
общий беспорядок, когда догорающий день борется с напирающими на него со
всех сторон тучами. Вдли уже погремливало.
- Ты любишь гром? - спросила Софи.
- Люблю... В гром любить сильней можно.
- Отчего?
- Оттого, что сама любовь есть не что иное, как электричество.
- Вот как! - сказала Софи и выставилась в окно подальше, чтобы
посмотреть, где именно гремит. При этом грудь ее очутилась на руке
Бакланова.
- А у тебя сердчишко порядочно бьется! - сказал он, дотрагиваясь до
того места, где должно было быть у нее сердце.
- Еще бы! - отвечала Софи, отодвигая его руку и вообще садясь попрямей.
- А помнишь ли, ты меня все Тамарой назывл? - прибавила она после нескольких
минут молчания.
- Да, "Прекрасна, как ангел небесный, как демон коварна и зла!" -
воскликнул Бакланов.
- А может быть, я и в самом деле такая, - подхватила Софи лукаво.
- Ничего! Я готов хть сейчас же купить ценою жизни ночь твою... Вот
пусть в это же окно и вышвырнут.
Софи отрицательно покачала головой.
- Я не хочу того, - отвечала она.
- А я хочу.
- Ни! - возразила Софи по-малороссийски.
Бакланов схватил себя за голову.
- Ну что: ни! - возразил он. - Неужели же тебе нужно это венчание,
чтобы там пели, венцы надевали. Бог и здесь нас благословит.
- Это не Бог, а лукавый бесенок! - говорила Софи: - я хочу за тебя
выйти чистою и непорочною, как девушка. Ведь я почти что девушка!
- Не нужно мне этого, не надо! - воскликнул Бакланов и, вскочив,
схватил Софи в объятия, и в то время, как она ...
