А.Ф.Писемский. Взбаламученное море
страница №6
...иленькие, обзолотил и бриллиантами изуставил, однотолько место пустым оставил! - заключил торговец.
Горничные совсем фыркали от смеха.
- Ох, вы пряничницы! - погрозил им пальцем, проходя, Иона Мокеич.
- Нельзя, сударь, Иона Мокеич, - ответил за них торговец: - где уж,
батюшка, обозы, так и козы.
Перед мужиком, продававшим лемехи, гвозди, серпы, Дедовхин остановился.
- Я, брат, твоими-то косами тебе бороду выбрею! Хочешь?
Но мужик, кажется, этого не хотел.
- Что ж так-с? - спросил он.
- Да тупее моего языка.
- По каменьям-то, Иона Мокеич, как станете косить, так всякая
исступится... Выгодчик тоже! - прибавил мужик, когда Дедовхин был уже
довольно далеко: - и около чужих всех пней ладить выкосить траву.
Александр продолжал думать о красивой бабе.
На большой дороге они увидели, что растрепанный мужик полз на
четвереньках.
- Что, паря, преклонил уже Господ? Словно рано бы еще! - заметил Иона
Мокеич.
- Порра! - произнес мужик с ожесточением и, повалившись вверх животом,
закрыл в изнеможении глаза.
- Ну-те, ребята, нарвите крапивки, да под рубашку ему... - посоветовал
Иона Мокеич стоявшим вблизи, в красных рубахах, мальчишкам.
Те этому очень обрадовались, сейчас же нарвали крапивы и насовали
мужику за платье. Мужик поочувствовался, принялся себя чесать с
ожесточением, а потом бросился за шалунами, но на первых же шагах упал и
опять было обеспамятел. Мальчишки, которым Иона Мокеич снова подмигнул,
опять насовали ему крапивы. Мужик встал и уже гораздо тверже побежал за
ними.
- Я и себя всегда так велю дома отрезвлять. Отличнейший способ! -
объяснил Иона Мокеич Александру, и потом они пошли к дому Клеопатры
Петровны.
- Хозяйка, верно, в церкви! - предостерег было его Александр.
- О, чорт! Велика важность! - отвечал Иона и дерзко отворил тяжелые
дубовые двери.
На довольно парадной лестнице они увидели сходящую комнатную женщину с
маленьким платочком на голове.
- Пожалуйте-с! - пригласила она их.
- Ах, благодарим покорно! - отвечал Иона тоже в тон ей тоненьким
голоском. - Что это, душенька, животик-то у тебя словно припух? - прибавил
он.
- Ай, батюшка, Иона Мокеич, все-то вы шутите! - проговорила женщина,
уходя раскрасневшись в коридор под лестницей.
Путники наши вошли наконец в залу с двойным светом и с историческою
живописью на потолке. Потом они прошли малую гостиную, среднюю и
остановились в большой гостиной. Александру невольно кинулся в глаза
огромный портрет императора Павла, в золотой раме и убранный балдахином.
Мебель была хоть и старинная и в некоторых местах даже белая с
позолотой, но везде обитая или штофом, или барканом. Вся эта барская роскошь
начала еще больше тревожить Александра.
- Что ж мы будем тут делать? - спросил он своего товарища, преспокойно
расхаживавшего и преспокойно на все поглядывавшего.
- А вот уж и подходят из церкви, - отвечал он.
По деревянным мосткам, идущим от самой церкви до дому, действительно,
два лакея, в огромных, треугольных шляпах, надетых поперек, вели под руку
самое старую фрейлину, совсем сгорбившуюся, но еще в буклях и в роскошнейшем
платье. Вслед за ней, скромно приложив руки к груди, шли две ее приживалки:
одна Алина, другая - Полина.
Старуха проходила свои огромные залы, с длинными зеркалами, все склоняя
голову, как бы кланяясб на парадном выходе; наконец в гостиной, увидев живых
людей, она проговорила!
- Здравствуйте!
Иона Мокеич поспешил раскланяться и представить ей Александра.
- Аполлинарии Матвеевны сын! - сказал он.
- Вот какой уж большой стал. Здравствуйте! - проговорила ему старуха.
- Как здоровье моего ангела, Аполлинарии Матвеевны? - спросила одна из
приживалок, закатывая глаза.
- Слава Богу! - отвечал Александр. Прием этот несколько удивил его.
Все-таки, видно, здесь знают его мать, а не его!
По мосткам в это время шли еще двое господ: старый генерал с
приподнятыми плечами, зачесанными наверх бакенбардами, с усами, торчащими
прямо, и маленьким хохлом на плешивой голове; и между тем, как он таким
образом как бы весь подавался вверх, ноги его, в плисовых сапогах, почти не
поднимаясь, шаркали по мосткам. Рядом с ним шел прямой господин, совсем как
бы не имевший способности гнуться и как бы насаженный на железный стержень.
- Доброго дня! - сказал генерал, войдя и подавая руку Ионе, но не
обертываясь, впрочем, к нему лицом. - Где хозяйка?
- Сейчас выйдет, ваше превосходительство, - поспешил ответить Иона
Мокеич.
Генерал сел на диван, на то место, где обыкновенно садятся дамы.
Лакеи стали ставить закуску.
Высокий господин стал около доходящего до полу окна и приложил шляпу к
колену.
Александр не без удивления заметил, что фрак на этом госте сидел
гораздо лучше, чем на нем; сукно было гораздо высшего сорта, а покрой
чистейшего английского свойства. По скромному его и тоже, должно быть,
дорогому жилету изящно пролегала платиновая цепочка.
- Кто это такой? - спросил он Иону Мокеича.
- Князь Темир-Подольский, - отвечал он.
У Александра опять немножко сердце сжалось конфузом.
Но по мосткам шел еще новый франт, также щегольски одетый, но только он
шел гораздо развязнее и, заботливо оглядываясь из стороны в сторону, имел на
глазах pince-nez.
Александр Бога возблагодарил, что он не взял своего pince-nez.
- Ну да, да! - говорил этот новый гость, входя в гостиную, и потом
прямо подошел к генералу.
- Сейчас, ваше превосходительство, накупил кос, ремней, граблей!
- Так, так, прекрасно! - говорил покровительственно генерал.
- Нельзя, ваше превосходительство, ни у отца, ни у матери моей, ни у
деда не бывало, - а у меня овес сам-пятнадцать пришел.
- Прекрасно! прекрасно! Военный человек на все, выходит, способен.
- На все, ваше превосходительство! - подхватил весело вошедший
господин.
В душе Александра невольно шевельнулась зависть.
"В самом деле, военный человек не способнее ли на все?" - подумал он.
Вошла Спирова, в чепце с бантами и шелковом платье. Дама эта была хоть
и худощава, но чрезвычайно, должно быть, полнокровна.
- Ух, как жарко в церкви! - сказала она.
- Да, - подтвердил генерал.
M-me Спирова вынула батистовый платок и стала им обмахиваться,
произведя при этом сильный запах пачулей.
Александра и это удивило.
"Здесь и духи эти модные знают?" - спросил он себя мысленно.
Между тем господина в pince-nez он опять уже увидел на площади,
толкающегося посреди мужиков.
"Счастливец! А наше отвратительное университетское образование, к чему
оно готовит человека?" - подумал Александр.
Хозяйка, наконец переодевшись в более легкое платье, но по-прежнему в
блондовом чепце и буклях, появилась, в сопровождении своих приживалок.
- Что же вы, подавайте! - сказала она, кивнув привычно-строгий взгляд
на стоявших у притолок лакеев.
Те мгновенно схватили со стола подносы и стали подносить небольшому
числу гостей.
- Кушай, батюшка! - сказала старуха, садясь около генерала.
- Ем! - отвечал тот.
Он, действительно, не дав еще унести подноса, взял и наложил себе на
тарелку паштета.
- Кто это? - спросил он хозяйку полу-на-ухо, показывая на Александра.
- Аполлинарии Матвеевны сынок! - почти крикнула ему та. Генерал был
сильно глуховат.
Александр выходил из себя от такой нецеремонной рекомендации: опять и
везде упоминалась Аполлинария Матвеевна, но старый генерал, лично им
заинтересовавшийся, больше еще ему нравился. Он решил с ним заговорить.
Заметив, что невдалеке от него осталось свободное место, он подошел и сел.
- Вы не были у обедни? - спросил его довольно ласково старик.
- Нет, я приехал довольно поздно... уж к великому таинству.
- К какому это великому таинству? - спросил генерал, сделав руками знак
удивления.
- Да в обедне-с.
- В обедне есть великий выход, а не таинство... Как же вы этого не
знаете, молодой человек? а-а-а! - сказал, качая головой, старик.
Александр, и сам очень хорошо видевший, что, по торопливости своей,
соврал, сначала было заспорил, что есть...
- Да нет же! Неужели вас и этому не научили? а-а-а! - произнес
решительно генерал.
Александр готов был провалиться сквозь землю, но, к вящщему еще
страданию его, лакей раскрыл зеленый стол. Иона Мокеич разнес карты себе,
хозяйке, генералу и князю Подольскому. Они сейчас же сели, оставив
Александра с дамами.
Разговаривать со Спировой и двумя приживалками Александр решительно не
хотел, но те, впрочем, и сами скоро ушли во внутренние комнаты, так что он
остался совершенно один.
Он ходил, глядел в окно, сидел на месте, подходил к игрокам, и все это
так глупо, что он готов был этого проклятого Иону прибить за то, что он
привез его к подобным скотам. Наконец судьба как бы сжалилась над ним: к
крыльцу подъехал экипаж с дамами, с которыми Александр непременно решил
познакомиться и даже начал за ними ухаживать. Они вскоре вошли в гостиную;
мать как-то исподлобья и злобно посматривала на всех, а дочери, сначала
одна, а потом другая, вернули хвостом перед хозяйкой и затем скрылись вместе
с маменькой.
К крыльцу подъехал еще экипаж. Генерал, вытянув свой взгляд на окно,
проговорил:
- Это, должно быть, гг. офицеры!
Из тарантаса, в самом деле, вышли три офицера. Один из них, и собой
очень невзрачный и далеко уж не умного лица, шумно вошел в гостиную,
расцеловал у хозяйки ручку, сел около нее и стал учить ее играть в карты, а
двое других, тоже очень развязно поклонившись хозяйке, через пять же минут,
как видел Александр, разговаривал с барышнями, на секунду вернувшими
хвостами в гостиной.
Видимо, между всеми этими людьми были общие интересы и протекала общая
жизнь; один только герой мой был тут как отрезанный ломоть.
За обедом все уселись по приличным им местам - даже Иона затесался чуть
не рядом с хозяйкой, а Александр очутился в самом заднем конце, между
попами. В продолжении всего обеда он был мрачен до неприличия.
Когда встали наконец из-за стола и в лакейской заиграли полковые
музыканты, привезенные офицерами. Александр сейчас же взял шляпу и подошел к
хозяйке.
- Чтой-то батюшка, куда это? - спросила та его.
- Матушка не так здорова.
- А! - произнесла старушка, как видно, совершенно приняв в уважение
подобную причину.
Александр сел в коляску.
Кучер Фома и гайдук Петр были мрачны.
Они никак не ожидали, что барин так скоро уедет с праздника, а потому
не успели еще обойти деревню и закатить хорошенько.
- Когда ж на поседки-то? - крикнул александру с балкона Иона Мокеич.
- После как-нибудь, - отвечал тот и велей скорей ехать.
"Что ж это такое?" - рассуждал он сам с собою, проезжая довольно темным
лесом.
Он очень хорошо понимал, что был в самом аристократическом деревенском
кругу.
"Или они глупы, или я!" - решал он мысленно.
Они! - позволяем мы себе успокоить молодого человека. 11.
Иона Мокеич дома.
Александр, не зная, чем себя занять, начал беспрестанно думать о
красивой женщине, виденной им на базаре в Дубнах. Раз, после обеда, он вдруг
надел на себя полный охотничьий костюм, велел оседлать себе лошадь и поехл к
Ионе Мокеичу.
Циник жил от них верстах в десяти.
Въехав в перелесок и подъезжая к одному из овражков, Александр стал
попридерживать своего довольно сердитого коня. Тот от этого еще больше и
красивее стал раскидывать свои передние ноги. Когда надобно было подниматься
из оврага, Александр вдруг опустил поводья, нагнулся над седлом и, крикнув,
выхваил свой охотничьий нож и понесся марш-марш! Потом вдруг опять
останавливал лошадь сразу и снова несся. В эти минуты он воображал себя
черкесом - доказательство, что еще был молод душою.
Дмитровка - жилище Ионы Мокеича - находилось в сельце, состоящем из
нескольких домов бедных дворян. Его же собственно усадьба отделялась от
прочих высоким тыном и отличалась довольно большим садом, в котором прятался
хоть и низенький, но довольно широкий дом, и оттого несколько таинственною
наружностью как бы говорил, что он заключает в себе хоть и старого, но
великого грешника.
Иона Мокеич увидал Александра еще из окна.
- А, солнышко, красное! - сказал он, отворяя ему двери.
Сам он был одет в каких-то турецких шароварах, в туфлях и ермолке.
Александр был в первый еще раз у него в доме.
- Это вот моя гостиная, а это моя пустынническая спальня, - говорил
Иона, вводя гостя в свое довольно уютное помещение. - А там, - продолжал он
совершенно тем же тоном, показывая на заднюю половину дома: - там мой
сераль.
- Сколько же жен у вас? - спросил Александр.
- Три всего... по состоянию, братец!.. Что делать, больше не могу, -
отвечал Иона, пожимая плечами.
- Это что такое! - продолжал Александр, останавливаясь перед довольно
большою, масляными красками написанною картиной, изображающей нагую женщину.
- Подарение твоего отца! - отвечал Иона Мокеич. - Этакого, говорит,
сраму нигде, как у Ионы, в комнатах и держать нельзя! Но это, брат, что! А
вот где штука-то! - прибавил он и, взяв Александра за руку, ввел в спальню и
там показал ему уже закрытую занавеской картину.
Александр сейчас же отвернулся.
- Что за мерзость! - произнес он: - хоть бы вы рисовать-то велели
получше, покрасивее, а то чудовища какие-то!
- По состоянию! - отвечал и на это Иона: - но что тут, друг сердечный,
рисованье! - продолжал он: - одно только напоминание, а там уж, как это
по-вашему, по-ученому сказать, добавлять надо своими фантазериями!
- А что ж мы на поседки едем? - спросил Александр.
- Непременно. Марфуша! - крикнул Иона Мокеич, приотворив маленькую
дверь в соседнюю комнату: - дай-ка нам наливочки!
- Что! к чему это? после обеда!
- Наливки-то? Да ведь ее всегда можно; это не водка, - успокоил его
Иона Мокеич.
Марфа, лет двадцати девка, с толстыми губами и грудями, принесла на
подносе бутылку наливки и две рюмки, и все это поставила на стол.
- Честь имею рекомендовать; это главная моя султанша! - объяснил о ней
Иона Мокеич.
Марфа при этом хоть бы бровью повела. Она, видно, совершенно привыкла к
подобной рекомендации и с таким же лицом, с каким пришла, с таким и ушла.
- Какая женщина, у! - дополнил о ней еще Иона Мокеич.
- Вероятно! - подтвердил Александр.
- У!.. - повторил Иона и заставил Александра выпить рюмку наливки.
Тот выпил и чуть не выплюнул назад, говоря:
- Она совсем не подслащена!
- Совершенно! - подтвердил и Иона. - Сахар ведь искусственная вещь...
букету уж при нем такого нет, а тут сама натура, как есть.
- Какой тут, чорт, букет.
- Нет, ты попробуй, выпей-ка еще одну, так и увидишь, что так надо.
Александр отнекивался было.
- Да полно, чтой-то, выпей!.. - произнес Иона, как бы несколько
обидевшись.
Александр выпил и, в самом деле, не с таким отвращением.
- А что, мы скоро поедем на поседки? - сказал он.
В голове у него начинало пошумливать.
- Все надо, друг милый, по порядку, чинно, не торопясь, - отвечал Иона
Мокеич; сам он пил уже четвертую рюмку. - Гаврюха, Гаврюха! - подкликнул он,
стуча в окно, проходившего мимо высокго мужика.
Тот вошел в комнату. Это был его собственный ткач Гаврила, сначала, по
наружности, смотревший очень обыкновенным человеком.
- Во-первых, скажи ты мне, милый человек, - спросил его барин: - что, в
Кузьмищеве начались поседки?
- Начались бы словно, - ответил тот довольно громко.
- Тсс!.. тише! - крикнул ему шопотом Иона Мокеич и отнесся к
Александру: - не любить у меня этого моя главная-то барыня. "Дома, говорит,
что хошь делай, - по чужим местам, по крайности, не срамись!"
- Ну, друг, милый, - обратился он снова к Гавриле: - вот тебе мои ключи
драгоценные, поди ты потихоньку от Марфуши... я ее вызову сюда, будто
одевать себя... возьми ты там в чулане четыре бутылочки наливки, пряничков,
изюму, орешков; положи все это в корзиночку, поставь ты ее под беседку, в
мою, знаешь, тележку, запряги ты мне ворона коня и выезжай к нам к крыльцу.
- Слушаю-с, - отвечал Гаврила, видимо с полною готовностью, и вышел.
- Бесценный насчет этого человек! хоть три ночи простоит, где уж
скажешь, - не тронется! - объяснил и о нем Иона Мокеич, а затем вышел,
позвал Марфу и сильно, как было слышно через перегородку, старался занять ее
самыми разнообразными разговорами.
Через полчаса они уже сидели: Александр - верхом на своем коне, а Иона
Мокеич и Гаврила - в тележке. Марфа провожала их на крыльцо.
- Когда ждать-то прикажете? Куда это поехали? - спрашивала она.
- Да вот к нему, погостить ненадолго! - отвечал Иона Мокеич смиренно.
Несмотря на вольнодумный характер, он, кажется, находится в сильных
лапах у своей главной султанши.
Когда два наши рыцаря, с своим могучим оруженосцем, тронулись на свои
романтические приключения, Марфа проговорила, зевая во весь рот:
- Какой тот молоденький-то барин смазливый, не то, что наш плешивый
чорт. 12!
Поседки.
Кузьмищево, казенная деревня, расположенная по большой дороге, тянулась
в длину версты на две. Во всех окнах изб мелькали огоньки, и в одной из них,
довольно большой, свет был как-то поярче. На улице была совершенная тишина:
изредка проедут запоздалые извозчики, или выведет кто-нибудь из мужиков
лошадь попоить к колодцу, или наконец быстро промелькнет какая-нибудь
женская тень с пряслицей и устремится к этой именно избе. Александр и Иона
Мокеич, выехав откуда-то с задов, тоже подъехали к ней.
- Прежде всего, друг сердечный, надо подкрепиться! - сказал, кряхтя и
вылезая из своей повозки, Иона и вытаскивая из корзинки бутылку, из которой
заставил Александра выпить целый стакан, а сам выпил два. Потом они вошли в
сени, оставив Гаврилу у лошадей. В довольно большой избе, по всем передним
лавкам, сидели молодые женщины и девушки, по большей части все недурные
собой.
Под полатями стояли молодые парни, а некоторые из них, по преимуществу
имевшие в руках гармоники, сидели промеж девушек, но те всегда при этом
старались их выпихнуть и выжить от себя.
- Не примете ли странником, идем из далеких мест: обносились,
обовшивели! - сказал, входя, Иона Мокеич. Корзинку он захватил с собой.
Хозяйка избы, довольно молодая женщина, сейчас же его узнала.
- Милости просим! - сказала она, смеясь, и, согнав с одной скамейки
ребятишек, предложила ее гостям.
- Чей такой - молодой-то барин? - сказала она Ионе, указывая на
Александра.
- Дворянин Нищин, из усадьбы Огородова, под пряслом родился, на тычинке
вырос и теперь на коле верхом изволит русскую землю объезжать!.. -
отрекомендвал его Иона Мокеич.
- Да полноте, лешие, это из Лопухов барин-то; я видела его... ягоды
носила! - толковала другая баб в толпе.
- Какой нарядный! военный, знать! - замечали иные.
Александр не без удовольствия видел, что он составляет предмет общего
внимания. Но, впрочем, взглянув в один из более темных и многолюдных углов,
он увидел свою красавицу-крестьянку.
- Здравствуй! Мы с тобой несколько знакомы, - сказал он.
- Вы мне, что ль, это говорите? - сказала она приятным голосом.
- Тебе... Я тебя видел и восхищался тобой в Дубнах.
- Гм! - усмехнулась на это женщина.
Александр взял небольшой деревянный стул и сел против нее.
- Ты замужем?
- Али нет! - отвечала красавица, кидая на него лукавый взгляд.
- Где ж у тебя муж, в Питере?
- В Питере, чтоб бока повытерли! - отвечали за нее другие бабы и
засмеялись.
Один из стоявших под полатями парней и как-то мрачно на все это
смотревший подошел и зажег освещавшую лучину посветлее. Красавица Александра
еще больше выглянула перед ним во всей своей красоте.
- О, ты дивно хороша! - воскликнул он, ероша свои курчавые волосы.
- Ну, вот что! Какой он! - говорила, смеясь та.
Иона Мокеич между тем ходил и угощал наливкой.
- Выпей, душенька, - говорил он, подходя к Александру.
Тот в сильном волнении и не видя сам, что делает, выпил стакан залпом,
а потом другой.
- А, краля писаная! - воскликнул Иона Мокеич, увидав бабу-красавицу. -
Ну, выпей!.. Белогрудая, белозубая, пей! - говорил он ей.
Та отпила немного из стакана.
- Ой, не люблю я этого: крепкое какое, пес!
- Да что вы орехи-то бережете?.. давай орех-то, - сказали другие бабы,
от глаза которых не ускользнули лежащие в корзине сласти.
- О, сейчас! - воскликнул Александр, вскакивая, и, схватив оттуда целый
тюрик орехов, поднес их и стал перед своей красавицей на колени.
- Все тебе, царица души моей! все!
- Ой, девоньки, какой он! - смеялись бабы.
Иона Мокеич в это время суетился около других девушек и женщин.
- Пейте, мои голубушки, пейте! - говорил он им, угощая их пряниками и
наливкой. Последняя, впрочем, больше за ним самим оставалась.
"Калинушка с малинушкой", - затянули наконец посидельщицы.
"Лазоревый цвет", - подхватил за ними Иона, довольно чистым тенором.
"Веселая беседушка", - пели те.
"Где милый мой пьет!" ух! - допевал Иона и затем так расчувствовался,
что стал промеж девушек и двух, ближайших к себе, обнял и стал прижимать их
к бокам своим. Одна из них колотила его при этом легонько кулаком в голову,
а другая подносила к лицу зажженную куделю. Он только отфыркивался и
повертывался от одной к другой.
Александр тоже не отставал от приятеля. Он декламировал перед своей
красавицей:
"Все в ней гармония, все диво,
Все выше мира и страстей:
Она покоится стыдливо
В красе торжественной своей".
Девушки и женщины смеялись, а парни, напротив, все что-то между собой
переглядывались, а некоторые даже перешептывались...
Иона Мокеич дошел наконец до полнейшего неистовства: он обнимал, хоть и
не старуху, но безобразнейшую бабу и, припав к ее плечу головой, начал для
чего-то слегка простанывать.
- Ох, ох, - говорил он, а потом вдруг всколчил и, выхватив лучину из
светца, бросил ее на пол.
Тот же мрачный малый быстро подошел, поднял ее, разжег и вставил в
светец.
- Пошто вы балуете? - почти крикнул он на Иону Мокеича.
- Оставь, погаси ее... погаси ее... - крикнул тот на него и опять было
потянулся, чтобы погасить лучину.
- Не трожьте ее! Али вы самотко и здесь эту срамоту завести хотите?
Срамники! - проговорил парень и оттолкнул Иону.
Тот наскочил и ударил его по лицу; парень тоже не остался в долгу: как
хватил наотмашь кулаком, так барин и растянулся на полу.
- Что такое? - воскликнул Александр, приподнимаясь и обертываясь, но
все-таки еще оберегая рукой свою красавицу.
В это время в избе затрещала рама.
- Барина бьют! - раздался голос, и в избу влезал Гаврила.
Все это было делом одной минуты.
- Ты что, чорт, делаешь? - обратился он прямо к молодому парню, и оба
потом, не говоря ни слова, схватились, как два дикие зверя, и начали
возиться по избе, издавая по временам злобные звуки и ругательства.
- Хорошенько его, хорошенько! - кричал с полу Иона.
- Робя, бьют! - произнес наконец парень, почти с треском костей упалая
на пол под железным натиском Гаврилы. Несколько человек бросились к нему на
помощь, но Гаврила так с ними распоряжался, что как толкнет огромным
спожищем своим кого в рыло, кого в грудь, кого в брюхо, - так тот в углу
избы очутися. Отбитые таким образом, они накинулись на поднимавшегося Иону и
начали его тузить и даже драть за волосы.
- О-о-ой! о-о-ой! - кричал он, повертывая им то тот бок, то другой и
хватаясь за голову.
- Перестаньте, перестаньте! - кричал Александр.
Но суматоха сделалась всеобщая. Девки и бабы, под поднятыми кулаками
мужиков, убегали из избы. Красавица его тоже юркнула вон.
- Прочь! - закричал наконец Александр, пробираясь сквозь толпу, чтобы
спасти как-нибудь Иону, и при этом выхватил охотничий кинжал.
- Коли так, робя, берись в колья! - раздалось снова, и в ту же минуту,
Бог знает откуда, появились в воздухе поленья и палки. Александр чувствовал,
что вся кровь прилила ему в голову. Он выхватил свой маленький охотничий
пистолет.
- Если кто-то хоть с меята пошевелится, я сейчас пущу пулю, и в тебя...
и в тебя... и в тебя... - говорил он, переводя пистолет с рожи одного мужика
на другого, на третьего.
Те сейчас же начали отступать.
- Он, паря, и в сам-деле стрельнет.
- Если кто слово произнесет! - кричал Александр, дрожа всем телом, и, с
помощью Гаврилы, который своего врага вышвырнул в сени и даже за лестницу,
вытащил охающего и все-таки продолжающегося ругаться Иону Мокеича из избы и
стал укладывать его в тележку.
При этом один из бивших его парней даже подсоблял им это делать.
Александр, сев на лошадь и выехав из селенья, был как сумасшедший.
- Это чорт знает что такое! - говорил он, хватая себя за голову.
- Такой буян народ, - пояснил ему Гаврила, впрочем, совершенно спокойно
севший на облучок: - каждый праздник, что немножко, сейчас же в колья. Ну,
тоже и к нам когда попадут, так угощаем тоже.
- Тоже? - спросил Александр с удовольствием.
- Тоже. У нас из бедных этих дворянчиков, пожалуй, такие есть
лоботрясы, что и чорта уберут.
Александр беспокоился об Ионе Мокеиче.
- Чтоб он не умер! - сказал он.
- Нет, вон он, чу, спит уж! - отвечал Гаврила. - Не в первый ведь раз:
завтра в баню сходит, и все пройдет.
- Ну, так я поеду домой?
- Поезжайте, - успокоил его Гаврила. 13.
Побег от собственной совести.
На другой день Бакланов сидел у себя в комнате; голова у него трещала;
ему представлялось, что, верятно, теперь узнается по всей губернии, как они
приезжали на поседки пьные, произвели там драку; наконец, сами мужики могут
на него жаловаться, потому что он обнажал оружие. Словом, его мучили те
разнообразные страхи, кторые обыкновенно бывают у человека с расстроенным
пищеварением, так что, когда к нему в комнату зашел гайдук Петруша и
проговорил каким-то не совсем обыкновенным голосом: "пожалуйте на минуточку
суда-с!" - он даже задрожал.
- Что такое? - спросил он, вставая.
- Маша вас там спрашивает-с, поговорить ей нужно с вами-с.
Бакланов глядел в лицо гайдука.
- Где же она? - спросил он.
- В овине, на гумне дожидается-с.
Александр пошел. Ему не совсем приятно было это объяснение. "Пожалуй,
еще чувствительность выражать будет! На что глупа, а это уж понимать
начинает!" - думал он.
В овине, совсем почти темном, Маша сидела на кучке дров и плакала.
- Что это такое? О чем? - спросил Бакланов.
- Маменька ваша-с, - отвечала Маша: - призывала меня вчера к себе-с.
- Н-ну?
- По щекам прибила-с... "Мерзкая, говорит, ты..." - замуж приказывает
итти-с за Антипова сына.
- Но ведь ты не хочешь?
- Нет-с, что хотеть-то-с!.. Я к крестьянству, помилуйте, совсем тоже,
как есть, не прилучена... дом тоже бедный...
- Ну, и не ходи, если не хочешь!
- Выхлестать хочет, коли, говорит, не пойдешь: а я, помилуйте, чем
виновата? Не своей охотой шла-с.
- Вздор!.. Не ходи!.. Я не позволю тебе этого! - говорил Бакланов и
пошел к матери.
Но как было заговорить о подобном предмете?
- Вы там, маменька... девушка у нас Марья есть... Вы хотите ее насильно
замуж выдать?..
- Непрменно... непременно... - проговорила, вспыхнув, Аполлинария
Матвеевна и махнула при этом как-то решительно рукой.
- Не непременно-с! - вскричал Александр: - нельзя так вам вашим подлым
крепостным правом пользоваться.
Аполлинария Матвеевна уж задрожала.
- Нету, нету, я уж решилась! - говорила она.
- В таком случае и я решусь, - продолжал Бакланов: - и завтра же уеду в
Петербург.
Он знал, что ничем так не мог напугать мать, как своим намерением
уехать в Петербург. Аполлинария Матвеевна больше всего на свете хотела,
чтобы сын остался при ней, получил бы у них в губернии какое-нибудь выгодное
место, женился бы на богатой невесте, и оба бы, он и невестка, ужасно к ней
были почтительны.
- Вы ни звука, ни весточки не будете получать обо мне! - говорил он.
- Ну, Бог с тобой! Бог с тобой! - говорила Аполлинария Матвеевна и
затем заревела.
Этого Бакланов решительно не мог вынести.
- Это чорт знает что такое, - говорил он, уходя из комнаты и хлопая
дверьми.
Он опять пришел в овин к Маше.
- Ну, я говорил матери: не выдадут... - сказал он, полагая, что угроза
его подействует на Аполлинарию Матвеевну.
- Нет, барин, как не выдадут?.. Выдадут!.. - сказала Маша и еще больше
расплакалась.
Бакланова окончательно это взбесило.
- Это не жизнь, а каторга, - произнес он, уходя из овина.
Напуганная словами сына, Аполлинария Матвеевна не отложила своего
намерения, а послала за Ионой Мокеичем.
"Он этакий говорун, - разговорит, может быть, его!" - думала она.
Александр, больной и расстроенный, только было прилег после обеда в
своем кабинете, как двери отворились, и вошел Иона Мокеич, чистенький,
примазанный, как бы ничего с ним перед тем и не случилось.
- Что, дяденька, а? - говорил он, входя.
Бакланов поднялся на диване.
- Вот кто! Ну что, как ваше здоровье? - произнес он.
- Да ничего! - отвечал Иона, садясь против него: - поотошел маненько...
Что у вас-то такое натворилось?
Александр развел руками.
- Чорт знает, что такое тут происходит! - сказал он.
Иона усмехнулся.
- Вы слышали? - спросил его Бакланов.
- Нет, я сейчас только приехал.
- Я тут жил с одною девушкой нашей...
Иона в знак согласия мотнул головой.
- И вдруг моей матушке вздумалось выдавать ее замуж.
Иона опять усмехнулся.
- Что это так?.. - произнес он.
- Да, подите, вот!
- От зависти, надо полагать, старухи это делают! - объяснил Иона
Мокеич.
- Вероятно! - подхватил Бакланов.
- Зачем-то нарочного присылал за мной... Думает, может быть, что я это
похаю! - продолажал Дедовхин.
- Вы ей скажите, - начал Александр решительным тоном: - что если она
это сделает, я сейчас же уеду, и чтобы сыном моим не смела потом считать.
- Эхма! - сказал Иона с грустью и ушел к Аполлинарии Матвеевне.
Бакланов, насупившись, сел у окна.
Иона Мокеич совещался с своею соседкою по крайней мере часа два и
возвратился от нее с потом на лбу.
- Совсем баба с ума спятила, - начал он, входя к Бакланову.
- Что же? - спросил тот.
- Боится, что ты женишься на девчонке-то этой.
Александр уж захохотал.
- Да что же, я дурак, али сумасшедший, что ли?
- Эти соколы вон, вероятно, все насплетничали! - сказал Иона, кидая
злобный взгляд на гайдука Петрушу, который в это время был у барина в
кабинете и прибирал его платье.
- Никогда мы думать даже не смеем, чтобы говорить что-нибудь про
господина, - отвечал ему тоже с злобным взглядом Петруша: - а что приказчик
точно что докладывал госпоже, так как Марья не стала слушаться и на работу
ходить...
- Сама девчонка, чу, хвасталась, что ты женишься на ней.
- Да, я точно что говорил ей ей, - отвечал Александр. - Вообразите:
девушку к вам приводят почти силой... надобно же было чем-нибудь утешить ее;
ну, я и говорю: "я женюсь на тебе!".
При этих словах Петруша вздохнул: устыдился ли он содеянного им
поступка, или находил, что к нему мало благодарности чувствуют.
Иона Мокеич не переставал лукаво усмехаться.
- Цепки они, проклятые, за эти слова-то!
- Да вы говорили матери, что я уйду в Петербург? - спросил его
Александр.
- Говорил. Поди, вон, ревет на весь дом, как по покойнике.
- А намерения своего не отменяет?
- Нет! "У нас и то, говорит, в роду дедушка был женат на девке; так та,
говорит, мерзавка била меня". Все теперь и имеет это в своем воображении.
- Да что же мне дедушка за пример! - воскликнул Бакланов.
- Необразование! - объяснил Иона Мокеич. - "Пусть, говорит, с замужней
женщиной с какой хочет гуляет, не мое дело; а с девкой не позволю".
Бакланов пожал плечами.
В это время по двору прошла целая толпа женщин, и между ними Александр
сейчас же заметил Марью, идущую с потупленною головой.
- Что это, куда идут? - спросил он беспокойно Петрушу.
Тот мрачно посмотрел в окно.
- Невесту, надо быть, обряжать ведут.
- Куда, зачем? - спросил Александр с вспыхнувшим лицом.
- Немножко пообчистить и пообгладить! - отвечал Иона Мокеич. - Сегодня,
что ли, венчанье-то? - спросил он Петрушу.
- Сегодня, сказывают! - отвечал тот, грустно потупляя глаза.
- Как сегодня! - воскликнул Александр: - ведь это уж прямо значит
надругаться!
- Небольшие тоже, видно, парады-то хотят справлять, - сказал Иона
Мокеич.
- О-то, скотство какое! - произнес Бакланов с бешенством в голосе.
Петруша, как бы не в состоянии будучи видеть страдающего барина, ушел
из кабинета.
- Не сокрушайся, друг сердечный! - принялся его утешать Иона.
- Да ведь поймите же всю мерзость моего положения! - говорил Александр,
колотя себя в грудь: - во-первых, я ее люблю немножко, во-вторых, мне ее
жаль, совестно, стыдно против нее, и в то же время я ничего не могу
сделать... Ну что я сделаю?.. Словами - матери не внушишь, она не поймет их.
Не бить же мне ее.
- Как можно мать бить! - сказал на это Иона. - Ты уж лучше потешь ее в
этом случае, - прибавил он каким-то заискивающим голосом. - Машка-то к тебе
станет и бабой бегать...
- О-то, скотство какое! - повторил еще раз Бакланов, сжимая кулаки и
устремляя взор на потолок.
Через час времени Иона Мокеич, будто так, случайно, вышел на двор и
пошел прогуляться по усадьбе.
Александр остался один и продолжал сидеть у окна. Вдруг он услышал по
дороге стук колес: сначала проехала одна телега с мужиками и женщинами,
потом другая с мужиками и женщинами, наконец третья с одними женщинами, из
которых сидевшая посредине была вся покрыта белым.
Сердце замерло у Бакланова.
Вскоре после того к нему возвратился Иона.
- Что это, свадьба уж проехала? - спросил он.
- Да, - отвечал Иона протяжно и с улыбкой.
- Что ж она? Скажите! - спросил с чувством Бакланов.
- Побрыкалась маленько! Ну, да я тоже сказал ей: "барин, говорю, тебя и
хлебом и деньгами - ничем не оставит".
- Я готов дать все, что хотите!
- Дадут всего!.. Старуха сама того желает: "Я их дом, говорит,
подниму".
- Скоты мы, подлецы, мерзавцы! - сказал Александр Ионе Мокеичу.
- В мире, что в море: всего бывает! - объяснил ему тот.
Иона Мокеич вообще в этот раз был в каком-то тихом, философском
настроении, что всегда с ним случалось после, как сам он выражался, сильной
пересыпки.
По просьбе Аполлинарии Матвеевны и самого Александра, он остался у них
ночевать и на этот раз спал, по обыкновению, с хозяином в одной комнате,
завел с ним совсем другого рода разговор и рассказывал даже, как был в
молодости влюблен.
- В кого же это? - спросил Бакланов.
- Да тут одна дворяночка у нас бедненькая бела.
- Что ж, она хороша собой была?
- Нет, не то, чтобы красавица, а помадой хорошей помадилась...
Прочие-то маслищем кажутся, так воняет от головищи-то, ну, а она, этак,
помадкой, - так тем больше пленила.
Бакланов был, впрочем, грустен и почти не слушал его.
На другой день он объявил решительно, что уезжает в Петербург, и как
его Иона Мокеич ни отговаривал и ни упрашивал, он уперся на своем: велел
своему человеку, нимало не медля, укладывать вещи, а кучеру готовить
лошадей. С матерью Александр не хотел ни видиться ни даже проститься, и
только уж случайно, зайдя в гостиную за какой-то вещью, застал там
Аполлинарию Матвеевну, с лицом, распухшим от слез. При виде сына она очень
сконфузилась.
Перед ней стояли обвенчанные молодые, которые пришли к ней на поклон.
У Бакланова едва достало присутствия духа не вернуться назад.
Маша стояла с потупленным лицом, а муж ее, молодой малый, глупо на все
посматривал: он еще в первый раз в жизнь свою был в барских горницах.
Маша показала ему что-то глазами, и оба сейчас же подошли к руке
Бакланова.
- Поздравляю вас, поздравляю, - говорил тот и поспешил уйти.
- Ты сегодня уезжаешь, друг мой? - сказала ему вслед Аполлинария
Матвеевна.
- Сегодня-с! - отвечал он ей грубо.
У Марьи при этом лицо заметно вспыхнуло, а у Аполлинарии Матвеевны
сначала задергало обе щеки, потом и слезы потекли.
- Подите, - могла она только проговорить молодым.
Те ушли.
Перед тем, как сесть в экипаж, Иона Мокеич опять стал уговаривать
Бакланова.
- Поди, простись с матерью-то!
Александр ничего ему не отвечал и молча сел в коляску.
Тут было подошел к нему проститься мрачный Семен.
- Прочь, мерзавец! - закричал на него Бакланов, заскрежетав зубами.
Тот мрачно и с удивлением посмотрел на него.
С Петрушей, напротив, Бакланов расцеловался.
Поехали.
Стоявшая у курятной избы пожилая женщинавыла на всю усадьбу:
- Жил-то наш батюшка промеж нас и никого-то не обидел ни словом, ни
ясным взглядом своим!
Когда отъехали от усадьбы довольно далеко, молодой лакей, опять ехавший
с Александром, обернулся назад и проговорил:
- Маша бежит-с!
Бакланов сделал недовольную мину.
- Стойте! - сказал он.
Кучер остановился.
Маша, нагнав их, вскочила на подножку коляски, обняла барина и стала
целовать его.
- Прощай, Марья, прощай! - говорил он торопливо. - На, вот тебе! -
прибавил он и подал ей сторублевую.
Но Маша и деньгам, кажется, была не рада. Как-то небрежно засунув их за
пазуху, она нехотя слезла с подножки и долго-долго провожала глазами
удаляющийся от нее экипаж.
В усадьбу она возвратилась, обежав кругом все поле. От мужа своего
потом, как ночь придет, так и пропадет куда-нибудь, так что он никак ее не
найдет.
Аполлинария Матвеевна, по отъезде сына, сделалась серьезно больна.
Иона Мокеич остался у нее и все ее утешал.
- Он теперь не прости меня! - говорила она, рыдая и лежа в постели.
- Простит, - успокаивал ее Иона Мокеич. 14.
У Палкина уж, видно, не в Британии.
Мелкий осенний петербургский дождик, как сквозь частое сито, сеял на
тротуары Невского проспекта. В Старом Палкинском трактире начинали засвечать
огни. У одного из столиков сидел молодой человек в скромном черном фраке.
Перед ним стояли три накрытых прибора.
- Что за чорт, еще нет до сих пор! - говорил он, с нетерпением
посматривая на часы; наконец в трактир вошел другой молодой человек.
- Вы здесь, Варегин! - проговорил он.
Вошедший был Бакланов. Он сильно постарел и похудел.
- Долго вы! - сказал ему приятель.
- Задержали, - отвечал Бакланов и сказал неправду. Он хотел совсем не
прийти обедать, чувствуя к Варегину, составившему себе ученую карьеру и
ехавшему теперь за границу, невыносимую зависть.
- Ну что, скажите, нет ли кого-нибудь еще из наших здесь?.. Венявина,
например? - продолжал тот добродушно.
Приятели в тот день только поутру сошлись на Невском случайно.
- Нет; Венявин служит в губернии, помощником правителя канцелярии
губернатора, совершенно доволен своим местом: губернатора считает за идеал
чести, а правителя канцелярии за идеал ума. - отвечал Бакланов.
Варегин слегка усмехнулся.
- Да, произнес он: - у него сердце маленькое, но чистое золото, и он
сумеет им позолотить всю жизнь свою.
- А вы скоро едете за границу?
- Дня через два, - вон чистоганом из казны выдали! - отвечал Варегин и
звякнул перед глазами Бакланова червонцами.
Тот даже отвернулся, не потому, что это были деньги, а потому, что они
были даны человеку за турды и способности.
- Куда ж вы прежде поедете?
- Сначала в Берлин; порасспрошу там, где, по моим предметам, профессора
получше, и стану потом колесить по Германии.
Бакланову самому ужасно хотелось за границу, и он бы даже мог это
сделать, но зачем? В чем ему и в каких науках было совершенствоваться? И он
расспрашивал Варегина как бы затем, чтоб еще более себя намучить.
- А на магистра вы когда будете держать?
- Я уж выдержал, - отвечал спокойно Варегин.
"И это говорит сын мещанина, - думал Бакланов: - начавший с пятнадцати
лет учиться грамоте, а он, дворянин, обставленный всеми средствами к
образованию, и что сделал?"
В это время к Варегину подошел лакей и спросил:
- Прикажете подавать-с?
- Нет еще, погоди!.. Проскриптского я жду, - прибавил он Бакланову.
- А... а он разве здесь?
- Здесь и хотел прийти.
Бакланов сделал гримасу.
- Что, вы все еще по-прежнему не любите его? - продолжал с улыбкою
Варегин.
- Да, - отвечал Александр.
- Нет, он человек не дурной, - продолжал Варегин, нахмуривая свой
большой лоб: - но, разумеется, как и вся их порода, на логические выводы
мастер, а уж правды в основании не спрашивай... Мистификаторы по самой
натуре своей: с пятнадцатого столетия этим занимаются.
- Вы думаете? - спросил Бакланов, играя брелоками часов.
- Решительно! У них в крови сидит эта способность надувать самих себя и
других разным вздором.
- Идет! - остановил его Бакланов.
Варегин повернул голову. В комнату, в самом деле, входил своею
вкрадчивою походкой Проскриптский.
- Здравствуйте! - сказал он прежде всего Варегину. - Здравствуйте-с! -
прибавил он потом и Бакланову, не смотря, впрочем, на него глазами.
- Как вас дождем замочило! - заметил ему тот.
- Благодарю, я и не заметил, - отвечал Проскриптский близорука ища стул
и садясь на него.
- Как же не заметили? Вас всего пробило, - спросил, захохотав Варегин.
- Я никогда не замечаю, что в воздухе: дождь или ясно, - отвечал
Проскриптский.
- Даже и самого, я думаю, воздуха.
- Как это-с? Что такое?
- А так: хорош воздух или нет?.. разницу, например, между гордским
воздухом и деревенским?
- Да мне все равно-с, - отвечал Проскриптский.
- Все равно! - повторил Варегин, переглянувшись с Баклановым.
- Может быть, - продолжал Проскриптский своим настойчивым тоном: -
человеку азот, которого больше в городах, нужнее, чем кислород.
- Все может быть, - отвечал Варегин.
- Решительно все, и я так полагаю, - сказал Проскриптский и, взяв
газету, стал ее внимательно пробегать.
Человек подал горячее.
- Какого же нам вина спросить? - сказал Варегин.
- Я никакого не пью, - произнес тоеньким голоском Проскриптский.
- А я мало! - отвечал Бакланов.
- Ну, так дай нам бутылку красного! - сказал Варегин человеку. - Так ли
бывало в Британии? - прибавил он полушутя.
- О! Британия! - произнес с восторгом Бакланов.
Проскриптский между тем как-то торопливо ел, не переставая читать. Обед
прошел совершенно молча, только и всего, что Варегин обратясь к Бакланову,
спросил его негромко:
- А что вы намерены здесь делать?
- Сам еще не знаю... Вы знаете, что я больше всего люблю искусства, -
отвечал тот не совсем решительно.
Варегин несколько минут размышлял.
- Но все-таки надобно же взять что-нибудь определенное! - проговорил
он.
Проскриптский, все еще не перестававший читать, при этом улыбнулся.
После обеда он тотчас же взял шляпу и стал прощаться.
- Вы служите, что ли, здесь? - спросил его Бакланов.
- Да-с, служу-с. Мы от жизни немного требуем: отчего нам не служить!
- Что ж, это все так и пойдет! - заметил ему Бакланов.
- Нет-с! Когда можно будет, так мы попробуем; только не того, что вы!
Проговоря это, он пожал руку у приятелей и вышел.
- Хорошо видеть, как добрый человек сердится, но когда злец злится -
гадко! - произнес Варегин.
- Вы не заметили, что он в пище вкуса не понимает, ест как ни попало и
что ни попало! - проговорил Бакланов.
Варегин ничего ему не отвечал и, как кажется, был занят собственными
мыслями.
- Все-таки это хоть какая-нибудь да сила, а не распущенность, -
проговорил он наконец, потупляя свои умные глаза.
Бакланов этот намек принял несколько на свой счет.
- Ну, мне к дяде еще надо, - проговорил он.
- Прощайте, друг мой милый, - сказал, целуясь с ним, Варегин. - А так
ли бы мы разошлись в Британии? - повторил он еще раз.
- Да, - произнес и Бакланов в том же тоне.
Не так бы разошлись! - повторяем и мы за ним.
Молодые люди еще только вступали в жизнь, а она уже, видимо, наложила
на них свою лапку. 15.
Масон.
Бакланов шел быстро. Он не останавливался ни перед одним магазином, не
заглянул ни под одну из нередко попадавшихся шляпок. Выражние лица его было
почти сурово. Он не любил и побаивался бывать у дяди своего, Евсевия
Осиповича Ливанова, тайного советника и любимца многих вельмож.
По темным семейным рассказам, Евсевий Осипович слыл масоном: быв еще
очень молодым человеком, он погибал было в разврате, но его полюбила одна
вдовица и, как скудную лепту евангельскую, принесла ко Христу.
Евсевий Осипович воспрянул и впоследствии до такой степени успел
развить в себе мистический дух, что вряд ли не имел степени каменщика, и был
наконец, что важнее всего, другом того, чьей рукой было писано завещание о
наследстве России. В его передней некогда толпились графы и министры;
теперь, со смертью этого лица, все уж, разумеется, кончилось, но ливанов
все-таки, силою ума и характера, сумел удержать за собою одно из почетнейших
мест в кругу петербургской бюрократии. Благодетельствовать родным он любил,
только требовал, чтоб они при этом, как собаки, ползали у его ног. Он-то
покойного Бакланова (тоже отчасти масона) женил на своей родственнице
Аполлинарии Матвеевне, ублажив его тем, что девица сия благоухает простотой
сердца, и все время потом благодушествовал их браку, но птенца их, нашего
героя, не совсем прилюбливал, или, по крайней мере, тот возмущал его и
своими мыслями и своими манерами.
В Почтамтской, подойдя к дому дяди, Бакланов приостановился, чтобы
перевести дыхание и овладеть несколько собой, а потом, не совсем смелою
рукой, отворил дверь.
- У себя его превосходительство? - спросил он тихо и нетвердым голосом.
- Господин Бакланов? - спросил его, в свою очередь, тоже тихо швейцар,
с каким-то совсем идиотски-кротким взглядом.
- Да! - отвечал Александр.
- Пожалуйте-с.
Александр стал взбираться по мозаиковой лестнице. В довольно большой
зале он невольно кинул взгляд на висевший в углу образ Спасителя, который
был нарисован с треугольником в руке, а голова была пронзена двумя стрелами.
В гостиной, перед столом, на котором горела лампа с абажуром, сидел
старик с владимирским крестом на шее, в сером широком сюртуке, с
пришпиленною на нем анненскою звездой. Все это он носил, кажется, не столько
из чехвальства, сколько из желания внушить к себе более страха. В его, с
строгими чертами, лице было что-то хищническое, что-то напоминающее лица
инквизиторов. Против него сидел другой старик в чем-то вроде подрясника,
подпоясанном кожаным ремнем. Густые волосы его, совершенно нечесанные, были
не стрижены, но, от полнейшего пренебрежения к ним, сами обсекались и были
коротки. Борода его начала расти почти от самых глаз. Теперь он, пуская
сквозь бороду густейший дым, курил очень дорогой табак, не сознавая ни
достоинства, ни цены его. Лицо его; впрочем, было добродушно и походило на
те лица, которые встречаются у здоровых, но заботливых и вдумчивых мужиков.
Перед ним на столе стояла бутылка малаги.
Увидев племянника, Евсевий Осипович проговорил: "здравствуйте!", и
протянул к нему, не вставая с места, руку.
Тот принял ее и сильно, как видно, старался при этом избегнуть
подобострастной позы.
Другой старик, напротив, сейчас же встал и отвесил Бакланову, в
полспины, добродушнейший поклон.
Тот поспешил ему ответить тем же.
Все наконец уселись.
- Вы долго ли там жили? - заговорил Евсевий Осипович, продолжая начатый
еще прежде им разговор с его собеседником.
- Пять лет! - отвечал тот каким-то необыкновенно искренним голосом. -
Первые-то два года на цепи было держаться; ну, да тоже телом-то, что ли,
хлибок, ажно раны по всему пошли!.. Народу ко мне ходило; стали уговаривать:
"батюшка, говорят, что ты так мучаешься-то!.. спусти себя с цепи0то"...
одначе я не слушался!
- Не слушался!.. - повторил Евсевий Осипович в одно и то же время с
благоговением и удивлением.
- Да... только другой уж странник, сибиряк тоже наш, приходит ко мне...
поговорил я с ним... Вижу, наставником мне может быть... открылся я ему...
"Что же, гооврит: видно, Бог не приемлет этой жертвы! Аще не имаши силы
творити, да отметешься! Может, теперь ты и в миру станешь жить крепко".
Однакоже, брат, как вышел, так и искусился.
- Чем же? - спросил Евсевий Осипович с строгим лицом.
- Да всего и есть, что в лес погулять вышел, а лесища там, и Господи!
какие райские! Эта лиственница... береза наша сладкосочная... трава густая,
пахучая... сладкогласные птицы поют... Я сооблазнился, грешным делом, да
грибков и понабрал, - молоденьких все таких, и пришел в соседнее селенье;
там нас хорошо, ласково принимают!..
- Хорошо? - спросил Евсевий Оспиович.
- Да, все равно за отцов родных... Попросил я одну старушку...
"Зажарь", говорю. "Ай, отче, говорит, повели только!" - и нажарила мне,
братец, большую-большущую сковороду, все на маслице, я и съел, и так после
того моторить меня стало. "Нет, демаю, баста! шалишь, не гожусь еще в мире
жить", и в келью опять...
- Это он в землянках и в дебрях сибирских жил, - обратился Евсевий
Осипович к Бакланову и несколько времени не спускал с него глаз, как бы
желая изведать, что такое он думает о том, что теперь слышит и видит перед
собой.
Александр, со своей стороны, не находился ничего делать, как глядеть
себе на ногти.
- В человеке два Адама: один ветхий, греховный, а другой - новый, во
Христе обновленный. Если теперь телеса наши, этого Адама г...
