А.Ф.Писемский. Взбаламученное море
страница №5
...огла. Танец ее был страстный: в каком-то точно опьянении, она то выгибаласьвсем телом и закатывала глаза, то вдруг с каким-то детским ужасом отбегала
от преследующего ее жен-премьера, - но агитаторы были неумолимы: в тот самый
момент, когда она, вняв мольбам прелестного юноши, подлетела к нему легкою
птичкой - откуда-то сверху, из ложи, к ее ногам упала, громко звякнув,
черная масса. Примадонна с ужасом отскочила на несколько шагов. Жен-премьер,
тоже с испугом, поднял перед публикой брошенное.
- Мертвая кошка! - произнес чей-то голос на креслах.
Общий хохот раздался на всю залу.
- Браво! Мертвая кошка! Браво! - кричал неистово в креслах Бакланов,
так что все на него обернулись.
- Мертвая кошка! - повторял за ним Венявин.
С примадонной в самом деле сделалось дурно. В директорской ложе
совершенно опустело: оттуда все бросились наверх, откуда была брошена
мертвая кошка.
- Мертвая кошка! - продолжал кричать Бакланов.
- Пожалуйте к суб-инспектору, - сказал подошедший к нему капельдинер.
- Убирайся к чорту! - отвечал ему Александр.
На сцене между тем бестолково прыгал кордебалет. Суб-инспектор,
пробовавший было вызвать по крайней мере хоть кого-нибудь из математиков,
сидевших в ложах в бель-этаже и перед глазами всей публики хохотавших, но не
успев и в том, поскакал на извозчике в университет, доложить начальству.
Соло за примадонну исполнила одна из пансионерок.
Когда занавес упал, Бакланов сделал знак Казимире и пани Фальковской,
сидевшим в третьем ярусе и для которых он нарочно нанимал ложу, а потом,
мотнув головой Венявину, гордо вышел из залы.
Через несколько минут с ним сошлись в сенях его дамы, и все они поехали
в карете домой. Пани Фальковская, расфранченная и очень довольная, что
побывала в театре, всплескивая коротенькими ручками, говорила:
- Как это возможно! За что ее, бедную, так?
- А за то, что тут правда, истина, которые одни только имеют законное
право существовать, они тут страдают! - толковал ей запальчиво Алескандр.
Казимира с чувством и грустью глядела на него. Она искренно видела в
нем поборника истины и борца за правду. О, если б он любил ее хоть
сколько-нибудь.
4. Платон Степанович.
- Это что еще? А? Что вы еще придумали? - говорил инспектор студентов,
в своем флотском мундире, застегнутом на все пуговицы, горячась перед
стоявшими перед ним в довольно комических позах Бирхманом, Венявиным,
Ковальским, двумя-тремя медиками и несколькими математиками. Впереди всех
их, впрочем, стоял Бакланов.
- Позвольте, Платон Степаныч! - говорил он, прижимая руку к сердцу и
все больше и больше выступая вперед.
- А вот и нет!.. Не позволю! - говорил ему тот, в свою очередь, тоже с
раскрасневшимся лицом.
- А как же это?
- А так же!.. Ты скажешь мне два слова, а мне после тебя и говорить
нечего будет.
- Странно! - проговорил Бакланов, пожимая плечами, и потом прибавил
довольно громко вслух: - Я не солдат, а вы еще не полковник, чтобы говорить
мне ты.
- Не полковник! - произнес Платон Степанович, кидая на него свирепый
взгляд.
Стрела была пущена прямо в цель: полковничий чин был для него до самой
смерти какою-то неосуществимою мечтой.
- Вы-то это что? Вы-то? - накинулся он на Бирхмана. - Правительством
взяты, воспитаны, взлелеяны, и вот благодарность!.. Ведь солдат на всю
жизнь!.. на всю жизнь! - прибавил он, грозно потрясая рукой.
Он имел привычку - мрачную картину всегда еще больше поразукрасить; но
Бирхмана это нисколько, кажется, не пробрало.
- Не знаю, что я против правительства сделал, - проговорил он.
- А, не знаете! - прикрикнул Платон Степанович: - а вейнхандлунг так
знаете!
- Вы сами-то пуще ее знаете! - бухнул прямо Бирхман.
- Я знаю... разумеется... - произнес Платон Степанович каким-то
странным голосом: улыбка, как он ни старался скрыть, проскользнула по его
лицу.
Бакланов в это время опять уже на него наступал.
- Если теперь, Платон Степаныч...
- Ну-с! - отвечал ему тот, совершенно позабыв, что сейчас только
запрещал ему говорить.
- Если теперь писатель, - говорил Бакланов: - из которых, например,
Иван Андреич Крылов - действительный статский советник, Иван Иванович
Дмитриев - тайный советник...
На слова "действительный" и "тайный советник" он нарочно поприударил.
- Ну, ну-с! - торопил его Платон Степанович.
- И тех можно хвалить и порицать, - продолжал Бакланов: - а
какую-нибудь танцовщицу, которая умеет только вертеть ногами, нельзя.
- Тут не в танцовщице, судаоь, дело! Тут императорский театр! - крикнул
Платон степанович.
- Да ведь императора тут нет! - возразил Бакланов.
- Он невидимо тут присутствует! - порешил Платон Степанович и опять
слегка улыбнулся. - Вот соколик-то! - продолжал он, указывая на Ковальского
и, по возможности, стараясь сохранить строгий тон: - по театрам ходит, а из
греческого единицы получает.
- Да я знаю-с, помилуйте, Платон Степаныч: спросите-с меня, - отозвался
тот.
- Есть мне когда вас спрашивать! - сказал серьезнейшим образом Платон
Степанович и потом вдруг крикнул: - Ермолов!
В дверях появился солдат.
- Вот возьми этого господина, - продолжал он, указывая на одного из
медиков: - сведи его в цырульню и остриги его на мой счет. Вот тебе и
четвертак! - прибавил он и в самом деле подал солдату четвертак.
- Да как же это-с? - возразил было студент.
- Не прощу! Не прощу! - закричал Платон Степанович, хватая себя за
голову и махая руками.
Студент, делать нечего, пошел.
Волосы студенческие были одним из мучительнейших предметов для
благородного Платона Степановича: насколько он, по требованию начальства,
желал, чтобы они были острижены, настолько студенты не желали их стричь.
- Ну, что мне с вами делать?.. что? - говорил он оставшимся перед ним
студентам, как бы в самом деле недоумевая, что ему делать.
- Вы кто такой? - обратился он, тотчас же вслед за тем, к одному
черноватому математику.
- Я русин, ваше высокородие, - отвечал тот певучим голосом.
Платону Степановичу ответ такой понравился.
- На чужой стороне, сударь, надобно скромно себя вести! - сказал он ему
и снова возвратился к прежней своей мысли.
- Что мне с вами делать! Вы ступайте в карцер на день, на два, на три!
- объявил он Бакланову.
- Я пойти пойду хоть на месяц, - отвечал тот, размахивая руками: - а уж
свои убеждения имею и всегда буду иметь.
- Свои убеждения! - повторял ему вслед Платон Степанович. - А вы
ступайте по домам! - объявил он прочим студентам. - Вам еще хуже будет!
Еще!.. Еще!.. - повторял он неоднократно.
Что под этим: "еще хуже будет!" он всегда разумел, для всех обыкновенно
оставалось тайной.
- Графу, я полагаю, доложить надо-с, - подошел к нему и сказал сладким
голосом суб-инспектор.
- Знаю-с! - отвечал Платон Степанович с досадой и, выйдя на крыльцо,
сейчас сел на своего неказистого коня и поехал.
"Свои убеждения, - рассуждал он дорогой почти вслух: - и я бы их имел,
да вон тут господин живет!" - и он указал на генерал-губернаторский дом: -
"тут другой", - прибавил он и ткнул по воздуху пальцем в ту сторону, где
была квартира генерала Перфильева.
- Свои убеждения! - повторил он.
Здесь мы не можем пройти молчаньем: мир праху твоему, добрый человек!
Ты любил и понимал юность! Ты был только ее добродушным распекателем, а не
губителем!
5. Знай наших!
Через два-три дня назначен был бенефис Санковской. Само небо, как бы
покровительствуя заговорщикам, облеклось густыми и непроницаемыми тучами.
Фонари тускло светились. На Театральной площади то тут, то там виднелись
небольшие кучки студентов.
- К третьему акту, что ли, велено сходиться?
- Да, да! А то, пожалуй, прогонят, - слышалось в одной из них.
- Платон приехал! - объявил, подходя, высокий студент.
- У кого подарок-то? У кого?..
- У Бакланова, разумеется!
- Финкель уже там: у него человек двадцать в райке рассажено.
В театре между тем было немного светлей, чем и на улице. Музыканты
играли как-то лениво. Старые декорации "Девы Дуная" чернели закоптелыми
массами на плохо освещенной сцене. Одно дерево, долженствовавшее
провалиться, вдруг заупрямилось и, когда его стали принуждать к тому, оно
совсем распалось на составные части, причем обнаружило свой картонный зад и
стоявшего за ним мужика в рубахе, который, к общему удовольствию публики,
поспешил убежать за кулисы.
Платон Степанович, действительно бывший в театре и сидевший в первом
ряду кресел, пока еще блаженствовал, потому что, сверх даже ожидания его,
все было совершенно тихо и благочинно. Помещавшийся в третьем ряду
суб-инспектор был тоже спокоен и только по временам с удовольствием
взглядывал на начальника.
В последнем акте наконец бенефициантка должна была делать финальное
соло, и вдруг из всех дверей, в креслах, стали появляться студенческие
сюртуки. Платон Степанович завертелся на месте и едва успевал повертываться
туда и сюда.
По среднему проходу, между креслами, прошел Бакланов. Платон Степанович
не утерпел и погрозил ему пальцем, но тот сделал вид, как бы этого не
заметил.
- Браво! браво! - рявкнула в райке компания Финкеля.
- Браво! браво! - повторили за ним в ложах.
Платон Степанович вскочил на ноги и, повернувшись лицом к публике
раскрасневшеюся и потерявшеюся физиономией и беспрестанно повертывая голову
точно за разлетавшимися птицами, стал глядеть на раек, на ложи, на кресла, а
потом, как будто бы кто-то его кольнул в зад, опять обернулся к сцене. Там
Бакланов, перескочив через барьер, отделяющий музыкантов, лез на возвышение
к капельмейстеру и что-то такое протягивал в руке к сцене. Бенефициантка в
это время раскланивалась перед публикой.
- Это дар наш! примите его в уважение вашего высокого дарования! -
проговорил студент.
Бенефициантка приняла, поблагодарила с грациозною улыбкой его и публику
и подаренную ей вещь надела на голову. Это был золотой венок, блеснувший
небольшими, но настоящими бриллиантами.
- Браво!.. браво!.. bis... - ревели в публике.
Платон Степанович махнул рукой и пошел из театра. К нему подошел
суб-инспектор.
- Что прикажете делать-с?
- А что хотите! вы умней меня, - отвечал старик с досадой и ушел.
Суб-инспектор нашел возможным остаться только с распущенными руками и с
потупленною головой. В публике между тем неистовство росло: когда занавес
упал, к студентам пристала прочая молодежь, и они по крайней мере с полчаса
кричали: "Санковскую! Санковскую!.. браво!.. чудо!.."
К этим фразам иногда добавлялась и такая:
- Долой Андреянову, давай нам Санковскую!
По окончании спектакля, в Британии все больше и больше набиралось
студентов.
- Каковы канальи! как занавес-то долго не поднимали, когда вызывать ее
начали! - говорили одни.
- Раз семь вызывали? - спрашивали с величайшим любопытством не бывшие в
театре.
- Восемь! - отвечали им.
- Финкеля в часть взяли!.. с квартальным схватился... стучал уж очень
палкой, - сообщил спокойно Бирхман.
- Спасать его! пойдемте спасать! - раздалось несколько голосов.
- Ну его к чорту!.. откупится! - возразили более благоразумные.
Вошел Бакланов.
- А, Бакланов!.. молодец!.. молодец!.. - закричали ему со всех сторон.
- Знай наших! - произнес он самодовльно и, как человек, совершивший
немаловажное дело, сел на диван и поспешил вздохнуть посвободнее.
6. Тайная причина горя
Неустанно летит бог времени, пожрал он Водолея, Рыб, Овна, Тельца; с
крыльев его слетели уже зефиры, Флора стала убирать деревья и поля зеленью и
цветами.
В круглой, с колоннами и темноватой зале старого университета
совершалось таинство экзаменования. К четырем, довольно далеко расставленным
один от другого столикам, студенты, по большей части с заискивающими лицами,
подходили, что-то такое говорили, размахивали руками, на что профессора или
утвердительно качали головой, или отрицательно поматывали ею вправо и влево.
Студенты при этом краснели в лице и делали какие-то глупые глаза.
Бакланова вызвали почти из первых. Ответив довольно хорошо, он даже не
поинтересовался посмотреть, много ли ему поставили, а молча, с серьезным
видом, отошел от стола. Он знал, что один и два лишних балла ничего для него
не сделают.
- Подождешь меня? - спросил Венявин, почти тотчас же после него
следовавшей по списку.
- Нет, - отвечал угрюмо Бакланов. - Найми лошадей, мы сегодня вечером
выйдем.
- Хорошо, - проговорил тот, привыкший безусловно во всем повиноваться
приятелю.
Когда Бакланов возвратился домой, у пани Фальковской был уже накрыт
стол. Александр молча сел за свой прибор и ничего почти не ел.
- Что, вы кончили? - спросила Казимира, не спускавшая с него глаз.
- Все, совсем... Сегодня последний экзамен был, - отвечал Бакланов и
вздохнул.
После обеда он не уходил к себе в комнату и, как показалось Казимире,
хотел поговорить с ней откровенно. Сердце ее невольно замерло.
- Вот вы теперь вступаете в жизнь, - начала она, впрочем, сама.
- Да, пора уж! А то так безумно провести, как я провел эти десять
лет... - начал Бакланов.
Казимира посмотрела на него с удивлением.
- В гимназии решительно ничего не делал и не знал. Что и дома-то
французскому языку выучили, и то забыл. В университете тоже... все это
больше каким-то туманом осталось в моей голове.
- Но отчего же вы так умны? - перебила его Казимира.
- Умен! - повторил Бакланов, несколько сконфузясь, но и не без
удовольствия: - я не знаю, умен ли я или нет, но я вам говорю факты. На
первом курсе я занят был этою глупою любовью к кокетке-девчонке!..
Казимире это приятно было слышать.
- Потом, с горя от неудачи в этой любви, на втором и третьем курсах
пьянствовал, и наконец этот год, - заключил он: - глупей ничего уж и
вообразить себе нельзя: клакером был!
- Да, - подтвердила на это Казимира: - впрочем, что же ведь? Не вы
одни: все так! - прибавила она.
- Нет, не все! - воскликнул Бакланов: - вот Проскриптского видели вы у
меня?
Казимира с гримасой покачала головой.
- Нечего гримаски-то делать. Он идет, куда следует; знает до пяти
языков; пропасть научных сведений имеет, а отчего? Оттого, что семинарист:
его и дома, может-быть, и в ихней там семинарии в дугу гнули, характер по
крайней мере в человеке выработали и трудиться приучили.
На все это Казимира отрицательно усмехнулась: по ее мнению, Александр и
характеру больше имел и ученей всех был.
- Или Варегин вон у нас, - совсем настоящий человек: умен, трудолюбив,
добр, куда хочешь поверни, а тоже отчего? - уличным мальчишкой вырос, семьи
не имел.
- Ну, что хорошего без семьи, что вы? - возразила Казимира.
- Нет, именно от семьи все и происходит! - воскликнул Бакланов. - У
меня, бывало, матушка только и говорит: "Сашенька, батюшка, не учись, болен
будешь!.. Сашенька, батюшка, покушай. Сашенька, поколоти дворового
мальчишку, как это он тебе грубиянит", - вот и выняньчили себе на шею такого
оболтуса.
- Что это, оболтус? - повторила Казимира, уже смеясь.
- Ну к чему я теперь годен, на что? - спрашивал Бакланов, по-видимому,
совершенно искренним тоном.
- Служить будете, чтой-то, Господи! - отвечала она.
- Да я не умею: я ничего не смыслю. В корпусах, по крайней мере, ну,
выучат человека маршировать - и пошлют маршировать, выучат мосты делать - и
пошлют его их делать; а тут чорт знает чем набили голову: всем и ничем,
ступай по всем дорогам и ни по какой.
- Не знаю! - сказала Казимира. Она окончательно перестала понимать, к
чему все это говорит Бакланов.
- Только и осталось одно, - продолжал он, как бы думая и соображая: -
сделаться помещиком... Около земли все-таки труд честный, и я знаю, что буду
полезен моим полуторастам, или там двумстам душам, которые мне принадлежат.
- Ну и прекрасно! - воскликнула Казимира оживленным голосом: - а меня
возьмите в экономки... Я бы за маленькую плату пошла...
- Непременно, очень рад! - отвечал Александр и затем, вздохнув, пошел к
себе в комнату. Там он велел человеку укладывать вещи.
Невдолге Казимира, с бледным и испуганным лицом, заглянула к нему.
- Вы уж уезжаете? - спросила она.
- Да-с! - отвечал ей Бакланов почти грубо.
Часов в десять вечера на извощичьей тройке подъехал Венявин. Александр
зашел к Фальковским только на минуту - отдать деньги и распроститься. У
самой старухи он с некоторым чувством поцеловал руку.
- Благодарю вас за все, за все! - проговорил он.
- Ничего, ничего, что это, помилуйте! - отвечала та со слезами на
глазах.
Казимире он ничего не сказал, но она ему сама сказала, крепко-крепко
сжимая его руку:
- Смотрите же, возьмите меня в экономки.
Бедная девушка думала хоть на этой мысли успокоиться.
- Непременно, - отвечал ей Александр рассеянным голосом.
Когда они выехали за заставу, утренняя заря, которая в начале июня
обыкновенно сходится с вечернею, показалась на горизонте.
- Прощай, Москва! - проговорил Бакланов и потом потер себе лоб. -
Глупо, брат, мы с тобой сделали, что вышли не кандидатами! - прибавил он,
обращаясь к Венявину.
- Что ж, ничего! - возразил тот.
- Нет, не ничего! - повторил Александр и вздохнул.
Он договорился наконец до истинной своей болячки: его мучило
честолюбие. Проскриптского, вышедшего кандидатом, и Варегина, оставленного
при университете, он не в состоянии был видеть и переносил только Венявина
за его бесконечную доброту и за то, что тот вышел под звездочкой.
Заря на востоке, точно пророчествуя молодым людям об их жизни вперед,
все больше и больше разгоралась и открывала перед ними окрестности.
7. Усадьба Лопухи.
Александр подъезжал к дому часов в пять ясного летнего вечера. От
цветущей черемухи в небольшом перелеске и от соседних, под горою, лугов
воздух был напоен почти опьяняющим благоуханием. Жаворонок, летя вверх
прямою стрелой, отчаянно пел; яровые поля по сторонам ярко-ярко зеленели.
Вишневый и яблочный сад представлялся издали какой-то темной зеленью. Из-за
него показывалась красноватая, черепичная крыша дома. Когда подъехали к
воротам, огромный дворовой пес, откуда-то выскочив, несся, как бы затем,
чтобы разразиться лаем; но, увидев сидевшего на облучке лакея Бакланова,
тотчас же завилял хвостом и начал весело около него прыгать. Сидевший в
тарантасе лягаш Александра тоже соскочил к собрату, и, обнюхавшись, они
сейчас же побежали несколько в сторону, как бы желая, после столь долгой
разлуки, поскорее и по секрету что-то такое сообщить друг другу. Из прочих
живых существ никого было не видать. Бакланов вылез из экипажа и вошел в дом
через огромное среднее крыльцо, двери которого были насежь отворены. В зале,
через открытые окна, всюду ходил свежий ветер, и по всем столам были
рассыпаны для высушки целые кусты розового листу.
- Как здесь славно! - невольно проговорил Бакланов и пошел в гостиную.
Там ключница Еремеевна, очень благообразная старушка, в очках, старательно
чистила землянику.
- Ай, батюшки! - воскликнула она, точно ее кто испугал. - Маменьке
сказать надо! - прибавила она, вставая и отряхивая подол, а потом сейчас же
побжала частенькою походкой и начала сходить с лесенки балкона. Александр
пошел за ней. Аполлинария Матвеевна, предуведомленная другой девчонкой,
бежала, запыхавшись и подняв платье, по длинной аллее, идущей немного в
гору.
Бакланов сделал к ней несколько шагов.
- Здравствуй, ангел мой! дружок мой! - говорила она, целуя сына, по
обыкновению, со слезами; а потом, совсем раскиснув, оперлась на его руку и
пошла с ним на балкон.
- Ух! ух! - говорила она, тяжело опускаясь на кресло.
Александр довольно почтительно сел около нее.
- Чаю, Еремеевна, чаю! - говорила Аполлинария Матвеевна.
- Сию минуточку, сию! - говорила старуха, и действительно, вслед же за
сим, под ее надзором, молодая и краснощекая, как маков цвет, горничная,
взглядывая исподлобья на молодого барина, притащила на балкон самовар и
поставила на нарочно приготовленный для него столик. Самовар шипел,
горячился, как будто бы своею искусственною жизнью хотел перещеголять
окружавшую его со всех сторон настоящую, живую жизнь, в которой и пчелы
жужжали в растущем около балкона чертополохе, и воробьи чирикали, рассевшись
огромною кучей по палочкам в горохе, наконец из куртин с цветами и из травы
на лугу слышались те мириады звуков, которыми дышит весенняя природа.
Александр всем этим бесконечно наслаждаться.
Еремеевна, притащив сдобных булок и густейших сливок, разлила чай и
подала сначала барчуку, а потом Аполлинарии Матвеевне.
- Ай, нет! Мне квасу бы наперед, - сказала та, и в самом деле отдернула
сначала два стакана квасу, а потом сейчас же принялась пить чай со сливками.
- Все уже ты свои ученья кончил, милый друг? - спросила она как-то
робко сына.
- Все-с.
- Вон нынче какие по этому почтмейстерству места славные.
- Чем же это?
- Да вон Клементия Гаврилыча Хляева, знаешь, чай?.. Самый пустой был
дворянинишка... Через какого-то тоже благодетеля в Петербурге получил это
место, и так теперь грабит, что и Господи! Прежде брали по две копейки с
рубля, а он наложил по четыре... Что слез в народе, а ему хорошо.
- Канальям везде хорошо! - сказал Александр, невольно улыбаясь наивному
объяснению матери.
- Вот бы тебе такое место, право!.. Хоть бы через братца, что ли!..
Написал бы ему и попросил, - прибавила она, и не подозревая, что такое
говорит.
Александр посмотрел на нее строго.
- А вы считаете меня на это способным? - сказал он.
- Не знаю я... - отвечала тетеха.
Александр вздохнул и сошел с балкона. Тут он как-то особенно свистнул,
и к нему, перескочив огромнейший тын, явился его Пегас.
- Пойдем... пойдем! - говорил Александр.
Собака визжала от удовольствия. Войдя в аллею, он остановился с ней
перед одним деревом.
- Что это, птичка? - говорил он ей, указывая на сидевшую на самой
вершине птицу.
Собака вытянула голову.
- Пиль! - крикнул Александр.
Собака привскочила и полаяла.
Александр схватил ее за морду и начал целовать.
Заглушив в себе мечты честолюбия, он хотел невинными радостями быть
счастлив. Через небольшую калиточку он вышел из сада в поле. Грудь его
свободно вдыхала свежий воздух; под горой, как озеро, разливался омут реки,
на конце которого стояла живописно окрашенная вечерним освещением мельница.
Бакланов глядел на все это и не мог наглядеться, а потом, в приятном
раздумье, повернувшись и весело взмахнув головой, пошел домой. Аполлинарию
Матвеевну он застал еще на балконе. Ей, стоя внизу на траве, о чем-то,
должно быть, докладывал дворовой человек. Александр, прищурившись, стал в
него всматриваться и узнал в нем нашего старого знакомого, мрачного лакея.
Семен ему вежливо, хоть и издали, поклонился.
- Здравствуй! - отвечал Бакланов и сел на балкон.
Семен продолжал докладывать.
- Навоз теперь вывозили-с.
- Вывозили! - повторила за ним Аполлинария Матвеевна.
- Теперь, значит, Косулинских послать можно - начать косить, а дворовым
велеть копань поднимать.
- Копань поднимать, - повторила опять Аполлинария Матвеевна.
Александру показалось очень уж скучно это слушать. Он вышел в залу. Там
трехаршинный гайдук покойного Бакланова накрывал на стол, сильно нагибаясь
своим длинным телом, когда ставил тарелки и расставлял солонки.
- Здравствуй, Петруша! - сказал ему приветливо Бакланов.
Саженный Петруша подошел и поцеловал у него руку.
- Я ружье тебе в подарок, - отличное! - проговорил Александр.
- Благодарим, батюшка, покорно! - сказал Петруша, и лицо его сильно
просветлело. - Дичи как-то нынче совсем очень мало стало, - прибавил он,
пожимая плечами.
- Найдем! - подхватил барин.
Петруша, летая как метеор, стал накрывать на стол, а через минуту все
было готово. Александр и Аполлинария Матвеевна сели. Довольно занимательно
было видеть вместе мать и сына. Один - столичный франт, в легоньком пальто,
с вьющимися, как у художника, волосами, с благородною, как бы несколько
шиллеровскою физиономией, другая - расплывшаяся квашня, с красно-багровым и
ничего не выражающим, кроме физического пресыщения, лицом. Одета Аполлинария
Матвеевна на этот раз была в роскошный капот и в вышитую на подоле юбку,
довольно плотно облегавшую ее круглый живот. Живот этот Александр никогда не
мог видеть равнодушно.
- А что, Софи Леневу давно ли вы видели? - спросил он.
- Давно... продали они здешнее именье-то... сестру посадили в
сумасшедший дом, а сами уехали... Нехорошо, говорят, живут-то, все
ругаются... промотались, говорят, совершенно... Он-то старый этакий, а
она-то франтиха да щеголиха.
Бакланов вздохнул. Он много рассчитывал на свидание с Софи.
- Надежда-то Павловна, ну-ка, Саша, померла: тосковала по дочери; та-то
ее не взяла, и кончила жизнь. Нынче детушки-то, жди от них благодарности: ты
им все делай, а они ничего!
Аполлинария Матвеевна любила завывать на эту тему, и Александр
обыкновенно останавливал ее тем, что сердито начинал смотреть на нее.
- А где же сам Басардин? - перебил он ее.
- Он-то жив, что ему сделается... Не знаю только где.
В это время вошел молодой лакей Александра, успевший уже прифрантиться
в модную жакетку.
- Где изволите почивать: в спальне или в сушиле?
- В сушиле, - сказал ему Александр: - и не вели там ни кожи ни веников
убирать... Я люблю, чтобы все это было.
- Слушаю-с.
- У меня в сушиле хорошо, отлично, - заметила Аполлинария Матвеевна.
После ужина, простившись с матерью, Александр отправился на свой
ночлег. На дворе было совершенно темно. За ним шел его молодой лакей и
гайдук Петруша. Последний нес свечу, заслоняя ее рукой, чтобы не задуло.
- Ну что, как поживаешь? - спросил Александр, трепля его по плечу.
- Что, какое уж, батюшка, наше житье, - отвечал печальным голосом этот
могучий человек.
- Ничего, погоди, теперь лучше будет.
- Да только на вашу милость и надежду имеем, - сказал Петруша, и когда
они все влезли в сушило, которое было не что иное, как верх над погребом, то
представившаяся картина, при освещении сальной свечи, была оригинальна:
кровать, с белыми как снег подушками и с белым одеялом, как-то резко
отделялась от пыльных стен, от висевших на стене бараньих шкур, от стоявшей
в одном углу кадки с дегтем, от наваленного в другом углу колесного скота;
но все это, впрочем, дышало каким-то оживительным и здоровым запахом.
Александр поспешил раздеться и отправить прислугу.
- Прощенья просим, - проговорил Петруша и слез с молодым своим камрадом
с сушильни.
"В деревне славно жить!" - подумал Александр и с удовольствием зевнул.
8. Что прежде всего.
От Обуховских болот, кругом мельниц, по небольшой тропинке шел
Александр в низенькой охотничьей шляпе с зеленой лентой, в сером, с зеленой
выпушкой, рединготе и в высоких болотных сапогах; через плечо у него было
перекинуто щегольское английское ружье на шерстяной перевязи, вышитой тою же
искусною рукой влюбленной Казимиры. За ним могуче шагал длинный Петруша,
тоже с новым ружьем и тоже в каком-то сереньком чепце. Пегас, подняв морду и
грациозно переступая ножками, шел верхним чутьем по болоту. Бакланов
остановился, снял свою шляпу и отер катившийся с лица пот.
- Немного же мы с тобой, Петруша, настреляли, - сказал он.
- Совсем нынче птицы мало стало, - повторил тот свою любимую фразу.
Они снова взяли ружья на плечи и пошли. Пегас вдали что-то пролаял.
- Может, другой здесь дичи много! - проговорил Александр и посмотрел на
Петрушу.
Тот тоже на него посмотрел.
- Что в юбках-то ходят, - прибавил Александр.
Петруша усмехнулся и почесал себя за ухом.
- Пожалуй, что добра этого есть немало.
Пегас опять пролаял и с какою-то даже тоской в голосе.
Александр не обратил на это ни малейшего внимания.
- А кто же у нас получше?.. которая?.. - продолжал он расспрашивать.
- Да кто их - прах знает! Сам-то я этими делами не занимаюсь.
Встретился маленький лесок, и путники должны были разойтись, а потом
они снова соединились.
- Если не для себя, так, по крайней мере, для приятеля бы: вот хоть бы
для меня постарался.
- Что ж, это можно будет, - отвечал Петруша, улыбаясь какою-то кривою
улыбкой.
- Да кто же у вас, какие есть? - продолжал Бакланов, быстро идя и, со
свойственною его темпераменту живостью, весь пылая.
- Сами вы ведь всех знаете, - отвечал Петруша уклончиво.
- У скотницы, я видел, дочка недурна... Машей, кажется, зовут.
- Да, Марьей-с... девушка уже в возрасте, - ответил Петруша.
- Нельзя ли как? Переговори-ка!..
Петр молчал.
- Пожалуйста! - повторил Александр.
- Ой, барин, какой вы, право: все в папеньку... - проговорил Петруша.
- А что ж?
- Да так-с. Баловник тоже покойный, свет, был.
- Ну, если папенька делал, так отчего же и мне нельзя.
- Известно-с! - отвечал гайдук с совершенно искренним лицом.
Подойдя к усадьбе, Александр опять повторил ему:
- Ты сегодня же переговори.
- Слушаю-с, - отвечал неторопливо Петруша.
- Сейчас же.
- Слушаю-с! - повторил еще раз Петр. Ему, впрочем, несовсем, кажется,
хотелось исполнять это щекотливое поручение.
Александр, придя в дом, в свою комнату, и сбросив свой охотничьий
костюм, стал в волнении ходить взад и вперед. Окна кабинета выходили на
красный двор. Он беспрестанно заглядывал в них, все поджидая Петра, который
сначала прошел к себе в избу, а оттуда, нескоро выйдя, прошел наконец и на
двор.
- Ты туда? - выкрикнул ему полушопотом Александр.
Петр мотнул ему, вместо ответа, головой. В это время выплыла на двор
Аполлинария Матвеевна погулять. Александр спрятался за косяк, чтоб она не
увидала его и не вступила с ним в разговор. Петр не возвращался с полчаса.
Наконец он показался. У Александра сердце замерло. Петр сначала прошел
кругом всего двора, а потом, будто случайно, повернул и вошел в горницы.
- Ну что? - спросил Александр с захватывающимся дыханием.
Выражение лица Петруши было мрачно.
- Говорил-с! Дуры ведь!
- Что ж она говорит?
- Да своей матки и вашей маменьки опасаются...
- Да как же они узнают?
- Толковал ей-с... понимает разве что-нибудь!
- Ты деньги ей обещай.
- Что деньги-то? И толку, чай, в них еще не знает!
- Ну, хорошо же, - произнес Бакланов, ложась в волнении на диван.
- Не переговорите ли вы лучше сами-с! - произнес Петруша после
короткого молчания.
- Да где ж я ее, к чорту, увижу!
- Целый день она торчит на пруду одна, уток стережет.
- Хорошо, там увидим. Ступай... НА тебе, - сказал Бакланов, давая
своему поверенному рубль серебром.
Тот с удовольствием его принял и ушел.
По его уходе в комнату влетел было отставший на охоте Пегас и хотел
приласкаться к барину.
- Я тебя, чорт этакий! - закричал тот и потянулся за хлыстом, чтоб
отдубасить им собаку.
Та убежала.
Александр был в очень раздраженном состоянии.
На другой день он целое утро ходил около гумна и видел, что Маша,
действительно, сидит там одна на пруде, но подойти к ней он не решался и,
сев на прилавок у избы, любовался на ее еще не совсем свормировавшийся стан,
на загорелую шею, на тонкое колено, обогнутое выбойчатым сарафаном.
Маша в то время сидела и шила. Наконец она встала и сама прошла мимо
Бакланова.
- Ты куда? Домой? - спросил он ее.
- Да-са-тка-с! - отвечала она, потупляясь и вся раскрасневшись.
Перед вечером Петруша спросил Бакланова:
- Что, вы видели ее-с?
- Видел! Но мне решительно невозможно с ней говорить... Все замечают: я
хуже этим ее обесславлю, если стану ухаживать за ней.
- Это точно что-с, - сообразил Петруша.
- Переговори, Бога ради, ты! Обещай, что всю семью их я отпущу на волю!
- Понапугать ее хорошенько надобно, вот, что-с, - произнес гайдук, и в
самом деле, должно быть, сказал что-нибудь решительное Маше, потому что на
другой же вечер, с перекошенным от удовольствия лицом, он объявил барину:
- Подьте под мельницу, в лесок, дожидается она там вас.
Бакланов побежал бегом. Он еще издали увидел Машу, прижавшуюся к одному
довольно ветвистому дереву.
Он ее прямо взял за обе руки.
- Вот и прекрасно! - бормотал он задыхающимся голосом.
Маша только и говорила:
- Ой, ой, нет! Ой, чтой-то, ой!
В следующие затем свидания Бакланов старался дать ей некоторую свободу
и простор перед собой.
- Любила ли ты кого-нибудь кроме меня, Маша? - спрашивал он.
- Нету-ка... Ничего я еще того не знаю, - отвечала она.
- А меня любишь?
- Вас, известно, жалею.
"Что за дурацкое слово: жалею", - подумал Александр.
- Ну, скажи, - продолжал он: - любишь ли ты песни петь?
- Нет, я не горазда, - отвечала Маша.
- А в поле любишь ходить гулять, рвать цветы?
Маша с удивлением посмотрела на него.
- Да коли это? Неколи. Что есть в праздник, и то же все за скотинкой
ходишь, - сказала она.
"Вот вам и славянки наши во всей их чистоте", - подумал Александр.
- Ну, ступай домой! - проговорил он вслух.
Сцена эта происходила в сушиле, при довольно слабом и несколько даже
поэтическом освещении одной свечки, покрытой абажуром.
Маша покорно встала и ушла.
Бакланову немножко сделалось совестно.
9. Иона Циник.
Августовская и сентябрьская охота за дупелями и бекасами была из рук
вон плоха, а там пошли дожди, грязь, слякоть. Александр начал сильно
скучать.
- Так жить нельзя! - говорил он: - один день наешься, выспишься, другой
- тоже; три месяца я живу здесь, и хоть бы подобие какое-нибудь мысли
человеческой слышал кругом себя.
Аполлинарию Матвеевну он так напугал, что та рта разинуть при нем не
смела.
- Что это такое, что вы говорите? - почти кричал он на нее.
- Ну, батюшка, я не буду! - отвечала она покорно и потом с прислугой
своею рассуждала.
- И взгляд-то, девоньки, у него, точно у покойника-барина: словно
съесть тебя хочет!
Раз, перед обедом, подъехал к крыльцу чей-то тарантас. Александр чуть
не вскрикнул от радости и вышел на крыльцо встретить гостя.
Приехавший был им несколько родственник и довольно близкий сосед по
деревне: Иона Мокеич Дедовхин. По его тридцатилетней штатской службе,
покойный Бакланов по крайней мере раз пятнадцать парил его у себя в
уголовной палате и, по своей мистической терминологии, называл его: Иона
Циник. Александр, по преимуществу, обрадовался этому гостю, потому что Иона
Мокеич, сведя уже, по его выражению, все итоги жизни и быв в земной юдоли не
при чем, т.е. будучи окончательно выгнан из службы, отличался какою-то
особенною, довольно занимательною откровенностью и все обыкновенно
рассказывал про самого себя.
- Ту-ту-ту, чортова куколка! - говорил он, хохоча и весело вылезая из
тарантаса.
Александра он обнял и троекратно поцеловал.
- Ай, греховодник! Как это так давно не бывал! - воскликнула Ионе
Мокеичу Аполлинария Матвеевна, когда он подходил к ней к руке.
- Не больше твоих грехов, кумушка, не больше!.. - отвечал он ей, грозя
пальцем.
- Ну, уж я думаю!.. - произнесла нараспев Аполлинария Матвеевна.
Александр велел подавать обедать и радушно угощал Иону Мокеича
кушаньями и наливками. Тот ел, пил, хохотал, хохотал и пил.
После обеда оба они комфортабельнейшим образом разлеглись в сушиле,
один на одной постели, а другой - на другой. Прохладный сентябрьский ветерок
обдувл их сквозь немшоные стены.
- Ну, Иона Мокеич, рассказывайте что-нибудь, - говорил Александр,
расстегивая у себя жилет от полноты желудка.
- Что ж тебе рассказывать, друг сердечный?
- Как, например, вы служили: взятки брали?
- Брал! - отвечал Иона Мокеич, с заметным удовольствием поглаживая себе
живот.
- И с вымогательством?
- С вымогательством... Часики, братец ты мой (и Иона Мокеич повернулся
при этом к Александру лицом), у одного нашего дворянина Каркарева
понравились мне; пристал я к нему: "продай, подари!". - "Нет", говорит.
Только, тем временем, попался к нам в суд арестант-бродяга. "Не приставал
ли, я говорю, ты у такого-то дворянина Каркарева?" - а сам тоже не зеваю:
показываю ему из-под стола в руке рубль серебром. - "Приставал", говорит. -
"Не такого ли, говорю, у него расположенья дом?" - "Точно такого", говорит.
- "А не знаешь ли, говорю, его любовницу, дворовую девицу Евлампию, и не
передавал ли ты ей заведомо краденых вещей?" - "Передавал", говорит.
Записали все это... Командировали меня. - "Ну, говорю, Захар Иваныч,
давай-ка, говорю, мы Евлампию-то твою веревками свяжем". - "Как? Что такое?
- говорит: - батюшки мои, берите, что хотите". - "Часики, говорю, подай!" Он
чуть, сердечный, не расплакался от досады... Видит, что весь карамболь
нарочно подведен, а делать нечего, принес... и часики отличные были...
невеста тоже хорошая из-за них за меня пошла... в них и венчался!..
- Ну, а эта невеста и будущая жена ваша естественною смертью умерла,
или вы ей немножко поспособствовали? - спросил Александр.
- Не очень-то берег - это что говорит: попадало ей во все, а паче того
в зубы - каприз была баба, ух какой!
- Ну, а других женщин, по службе, вы склоняли на любовную связь?
Александр нарочно задавал Ионе Мокеичу самые решительные вопросы.
- Склонял! - отвечал Иона, как бы ничего этого не замечая и не столько,
кажется, говоря правду, сколько желая потешить разговорами молодого
человека.
- Но каким же образом?
- А вот таким, - отвечал Иона: - что попадется при следствии
хорошенькая бабенка: в избе-то, на допросе, на нее потопаешь, а потом в сени
выйдешь за ней, там уж приласкаешь; и- как цветочки полевые перед морозом -
так и гнуть перед тобой головки свои!..
- Ну, а благородных побеждали таким образом?
- Побеждал и благородных, и какая еще раз расписанная красавица была:
девчонку свою она маленько неосторожно посекла; та прямо, с запекшеюся-то
спиной, к губернатору. Приехал я к ней. "Ах, Боже мой, Боже мой, - так и
умоляет меня своим миленьким голоском: - спасите, меня, спасите!" -
"Извольте, говорю, сударыня", - и в тот же день, среди прелестнейших долин,
сыграл любви с ней пантомин.
- Счастливец вы! - воскликнул Александр.
- Да что, брат, счастливец! Что Суворов на то говорил: раз счастье, два
счастье, а на третий надо же и уменье.
- Разумеется!
- Да, - произнес с самодовольством Иона.
- Ну, а смертоубийства вы покрывали? - спросил Александр, после
короткого молчания.
Иона Мокеич сделал несколько более серьезную физиономию.
- Больно я не люблю, когда лекаришки-то пачкаться-то в мертвеце
начнут... брезглив я... из-за этого много проглядывал.
- Ну, а из-за деньжонок, этак?
- Гм! - Иона Мокеич усмехнулся. - Враг человеческий силен,
сооблазнительна эта мзда-то проклятая!.. Тоже, где этак хорошенького-то
покойничка поднимешь, где чувствуют и понимают, что ты для них делаешь, - за
медиком пошлешь хромого рассыльного; он и дома-то еле с печки на палати
ходит, а до города-то тяпает, тяпает... а ты ему вслед строжайшие
предписания за номерами пишешь, - о скорейшем исполнении возложенного на
него поручения. Покойника-то промеж тем на солнышке паришь, а не то так в
баню топленую на полок стащишь: смерть уж не любят!
- Отчего же?
- В гниль сейчас пойдут! - отвечад Иона. - Ну, а медики - пьяницы все
наголо был народ; его еще верст за пятнадцать до селения так накатят, что не
то что инструмента в руке держать (навезет тоже с собой всякой этой
срамоты-то), а пожалуй, и голвой в овин не попадет. Пишет: "мягких частей,
по гнилости, освидетельствовать нельзя было"; ну, а кости-то тоже не у
всякого переломаны.
При этом рассказе Александр не смеялся.
- Неужели же все чиновники такие мошенники? - спросил он.
Но этим замечание Иона почему-то обиделся.
- Али нет?.. Вот хоть бы твой папенька, - грабитель был на то из
первых, - отвечал он.
Александр несколько сконфузился.
- Тогда попался к нему, - продолжал Иона как бы невиннейшим тоном: -
целая Болковская вотчина подс уд за делание фальшивых ассигнаций: мужики-то
возами возили к нему деньги. Так еще сумлевается, настоящая ли! "Положите,
говорит, в ломбард да ломбардными билетами мне принесие"
- Я и отца за это презираю, - отвечал Александр, стараясь уж прекратить
этот разговор.
- Да ты там презирай али нет, как знаешь, - продолжал Иона: - а он и
усадебку эту, и дом в городе, все таким манером благоустроил; только,
бывало, и говорил всякому: "Ты, говорит, не кланяйся мне много раз, а один
да хорошенько".
Александр делал вид, будто не слышит и спит.
- Не понравилось, видно! - проговорил Иона и сам тоже, повернувшись к
стене, постарался заснуть.
Проснувшись вечером, они оба очень ласково, как бы ничего между ними не
происходило, заговорили между собой, а потом отправились, взяв с собой
Пегаса и Петрушку, на охоту. Александр при этом убил двух уток, Дедовхин
бекаса, Александр еще двух уток, Дедовхин зайца. Все это еще более оживляло
их беседу.
- Пойдем-ка, друг сердечный, завтра в Дубны на праздник, - сказал Иона
Мокеич. - Помолимся сначала в церкви Божией, а потом к ее превосходительству
Клеопатре Петровне на обедище отправимся.
- А она еще жива?
- Поди-ка, какая еще ядреная: однако постой-ка, паря, - сказал Иона,
уставляя палец в лоб: - сколько это тому лет было... в девяносто седьмом
году, словно бы она тово... - и при этом он сделал какой-то странный знак
руками.
- Э, вздор какой! - перебил Александр; - у того была одна...
известная...
- Верно это, ты не спорь!.. Тогда, значит, когда все это повстречалось
_и Иона опять сделал какой-то знак руками), сыновья и вдовствующая супруга
ей и говорят: "отправляйтесь-ка в деревню"... Я это уже помню, на моей
памяти, - тысячи полторы душ тогда за селом-то записано было... и что опослы
того к ней женихов посыпало, Боже ты мой!.. Один так с пистолетиком с руке
приехал и стал на колени: "или осчастливьте, говорит, вашей рукой, или
застрелюсь!". Она ему только рукой на портер указала: "вот, говорит, кем я
была любима!"
К этому разговору с заметным вниманием прислушивался и Петруша.
- Женщина умная, столичного тона, - заключил с серьезною миной Иона
Мокеич.
Ему как будто бы даже не пристало говорить о таких возвышенных
предметах.
- А оттуда, - продолжал он гораздо более искренним тоном: - ко мне. У
меня, брат, в Кузьмищевской казенной деревне такие девки - чудо! На поседки
к ним съездим!
- Хорошо, - отвечал Александр, и, когда они пришли в усадьбу, он ушел в
свой кабинет и все думал: в его воображении невольно рисовалась эта некогда
бывшая фрейлина, может-быть, когда-то хорошенькая, молоденькая, рисовались
украшающие ее фижмы, парик и красные каблуки. 10.
Храмовой праздник.
Храмовой праздник в селе Дубнах был, как видно, немаловажным событием.
С раннего утра по замерзшей несколько на утреннем холодке дороги ехали
мужики в раскрашенных тележках, с раскрашенными дугами, в картузах и синих
кафтанах, с женами, тоже в синих поддевках, красных платках и красных
сарафанах. Мужики поскорей ехали верхом, а между пешеходами были все больше
женщины в котах и с поднятыми подолами; у некоторых из них были грудные
младенцы на руках.
На красном дворе в Лопухах кучер Фома, в красной рубахе, с расчесанною
бородой и намасленною головой, хлопотал около выкаченной из сарая прекрасной
четвероместной коляски, а другой, подкучерок, мыл, чистил и расплетал гривы
у четырех вороных лошадей. Видно, что приготовлялся самый парадный выезд,
заведенный еще покойным Баклановым. Александр одевался в своей комнате.
Вдруг к нему заглянула в двери в новой юбке, пильотках и чепце Аполлинария
Матвеевна.
- Мне можно с тобой, душенька, ехать? - спросила она.
- Это что еще такое, - почти воскликнул Александр: - вы тут боитесь;
кричать начнете в дороге!.. очень весело с вами ездить!
- Ой, да Клеопатра-то Петровна больно, было, меня звала.
- Ну, так и поезжайте одни, а я не поеду! - возразил Александр, бросая
с гневом на стол щетку и гребенку. Ему стыдно было ехать с матерью.
Та, по обыкновению, струсила.
- Нет, коли уж так, я лучше не поеду, - сказала она смиренно и, придя в
свою комнату и сняв с себя парадный чепчик, горестно уселась под окошечком.
"Глупа-то я больно, что ли, батюшки, ни от кого-то мне житья на свете
нет, и от сынка-то что есть?" - спрашивала она себя и затем залилась
обильнейшими слезами, что в этакий праздник она и в церкви Божией не
побывает.
Иона Мокеич, тоже во фраке, в белом жилете и с новым картузиком в
руках, быв свидетелем всей этой сцены между сыном и матерью, слегка улыбался
и поматывал в раздумье головой.
Александр был готов. Костюм его состоял из черного фрака, из бархатного
коричневого, по тогдашней моде, жилета; курчавые волосы его были красиво
зачесаны назад. Выходя, он накинул на себя подбитый настоящим бархатом
плащ-альмавиву и, живописно раскинув на плечах его отвороты, сел, несколько
развалясь, в коляску и с удовольствием полюбовался толстою спиной
молодцеватого кучера. Гайдук Петр, тоже в новой, с иголочки, ливрее, вскочил
на запятки. За ним вслед смиренно ехал Иона Мокеич в своем тарантасишке.
Александр его не пригласил сесть с собой из того же чувства, по которому не
взял и мать.
Экипаж, быстро везомый четырьмя добрыми конями, слегка и ровно
покачивался. Александр, завернувшись в свой плащ и скрестив руки, глядел и
посматривал на все окрестности. В жизни немного таких положений, которые бы,
как езда по деревенским дорогам в хорошем экипаже и на бойких лошадях, могли
настолько возбуждать в человеческом сердце чувство гордости. "Я сквайр...
проприетер... Все это, что ни идет, ни встречается, все это ниже меня", -
самолюбиво отзывалось в молодой душе Александра. "Я, приехав в церковь, -
думал он: - или там на обеде к какой-нибудь Фефеле Ивановне, верятно, буду
лучше всех одет. Я могу жить, ничего не делая и ни в ком не нуждаясь... Я
знаю науки, а тут никто ни одной. Там, может быть, я встречу какую-нибудь
маленькую, недурненькую собой даму; она влюбится в меня, потому что муж у
ней урод, так как они все уроды..." Но все эти самолюбивые мысли сразу
прошли, когда из-за недальней горы показался справа огромный дом Клеопатры
Петровны, а слева - сад другого владельца села Дубнов, помещика Спирова.
Посреди всего этого виднелась церковь, около которой кишмя-кишмел народ.
Александр почувствовал даже робость. Он хоть и считал себя светским
человеком, но в сущности был, как все поумнее молодые люди, очень застенчив.
- Иона Мокеич, что вы тут сидите, пересядьте ко мне! - говорил он,
велев кучеру остановиться.
Он уже чувствовал некоторую необходимость в покровительстве своего
старого соседа.
- Да что ж ты всю дорогу-то, чертенок, молчал и заставлял меня трястись
в тарантасишке! - отвечал тот, вылезая из своего экипажа и пересаживаясь в
коляску.
Вскоре они въехали в село.
- Ну, брат, нет, в церковь не продерешься... - проговорил Иона.
И в самом деле, от храма до самой ограды тянулся белый хвост народу,
или, лучше сказать, баб, которым негде уже было поместиться в церкви.
- Куда же мы поедем: к Клеопатре Петровне или к Спировым? - спросил с
заметным беспокойством Александр.
- А вот потолкаемся пока по базару, - отвечал тот и совершенно
спокойною и привычною походкой начал проходить между народом.
Александр следовал за ним.
На плохо отгороженном кладбище, обсаженном несколькими березками, на
могильной плите, сидели с горестнейшими лицами две старухи-крестьянки.
- Ну-ка, матушка, - говорила одна печальным голосом, между тем как
другая тоже простанывала:
- Только глазки-то она закатила...
Александр думал, что, сидя на человеческом кладбище, они вспоминали о
какой-нибудь их дочери или внучке.
- Потянула я за хвостик-то, а она уж и не жива!.. - заключила
говорившая.
Старухи разговаривали о корове.
Вдруг его толкнул в бок Иона Мокеич. Александр обернулся и сам чуть не
вскрикнул.
Опершись на ограду и несколько склонившись на нее, стояла невдалеке
молодая, высокая крестьянка. От нее от всей, как от гоголевской Аннунциаты,
красота так и блистала во все стороны.
- Какова птичка-то? - произнес Иона.
Александр все еще не мог отвести глаз.
Крестьянка мжду тем, заметив, что на нее смотрят, не столько, кажется,
из стыдливости, сколько из солидности опустила глаза в землю и, наклонив
несколько голову, пошла неторопливо в другую сторону.
- Это из Кузьмищева... На поседках мы, может быть, увидим ее.
- Ах, пожалуйста! - произнес Александр.
С кладбища они прошли на базар, с выстроенными на скорую руку
деревянными лавочками, в которых, с испитыми лицами, в нанковых сюртуках и
по большей части рыжеволосые торговцы торговали красным товаром.
- Мадам! мадам! - говорил один из них, зазывая толстую бабу, с
разинутым ртом проходившую мимо лавки.
- Вы будьте спокойны: в трех щелоках стирайте, не полиняет! - уверял
другой нескольких баб, с недоверием смотревших, как он прикидывал на аршин
шумящий ситец.
В церкви на колокольне зазвонили к молебну. Весь почти народ
перекрестился, а в том числе и торговец с разными сластями, который только
что пояснил двум горничным, стоявшим перед ним и покупавшим у него пряники:
- Было, у меня, сударыня, дочек семь бочек: сам не почал, так чорт
начал.
- Ах, Боже мой, скажите! - говорили горничные.
- Да-с, - продолжал торговец: - была у меня жена Маланья, варила мне
суп из круп, что тротуары посыпают.
Горничные смеялись.
- Всех бы я вас, м...
