Юрий Тупицын. Дальняя дорога
страница №5
...ственный шанс -сохранить голову и пройти все семь кругов адских мучений регенерации
искалеченного тела. Лорка отшвырнул ногой девчонку и рухнул на луговые
цветы. Он успел услышать дикий, почти нечеловеческий вопль - это кричала
мать девочки - и ощутить раскаленную вспышку боли, смявшей его тело. Но
еще долгие мгновения, кто знает, сколько они длились - секунды, их доли, -
Лорка неистовым усилием воли заставлял себя не терять сознания. И на фоне
испепеляющей все его существо муки - ликовать: он все еще мыслит, значит,
он использовал шанс, дарованный ему судьбой, - голова цела.
Сжигающая боль и ликующая радость продолжающегося бытия оставили вечный
след в его душе. И вот сейчас эта девочка, Ника, коснулась невидимой раны.
Ника смотрела на него, кумира своих грез, и детский ужас, вдруг
прорвавший плотины забвения, медленно отступал.
- Тебе лучше? - Лорка легонько встряхнул ее руки, которые держал в
своих ладонях. - Все в порядке, девочка, видишь - я здоров.
Она благодарно взглянула на него, благодарно потому, что он догадался о
ее страхе, осторожно освободила свои руки и сказала укоризненно:
- Вы хромаете?
- Ты заметила? - удивился Лорка.
- Да. Это из-за меня?
Лорка кивнул и, увидев, как изменилось ее лицо, поспешно добавил:
- Хромота пустяковая. Но я привык, ликвидируешь хромоту - придется
менять всю координацию движений. - Ника, не отвечая на его улыбку,
серьезно смотрела на него, и Лорка, поколебавшись, признался: - Я берегу
свою хромоту как память о том дне.
Она понимающе сказала:
- У меня тоже осталась память: я немножко заикаюсь, когда сильно
волнуюсь. Это тоже легко ликвидировать, но я не хочу.
- Я знаю, ты долго болела.
- Долго, - согласилась она, - почти год совсем не говорила, только
кричала во сне. Мне все снилось, как на вас валится та тележка. Я и сейчас
это вижу. Закрою глаза и вижу.
Ника и правда закрыла глаза. Ресницы у нее были длинные, они не лежали
спокойно, а мелко-мелко подрагивали.
- Не надо об этом, - мягко попросил Лорка.
Она открыла глаза и, встретив его взгляд, впервые ответила улыбкой на
его улыбку. И сразу изменилась - суровое лицо помягчело, стало тоньше,
одухотвореннее.
- Так вот ты какая, - повторил Лорка.
- Какая?
- Красавица.
- Что стоит внешняя красота, - сказала она равнодушно.
Лорка откровенно любовался ею.
Она это видела, и ей было приятно.
- Духовная важнее, - сказала она со спокойной убежденностью.
- Это почему?
- Потому что люди сейчас и так слишком увлечены телесной красотой.
Глаза Ники стали серьезными. Это были глаза человека, уверенного в
себе, хорошо знающего, что он хочет и что он может. Лорка испытал легкий
укол робости, а может быть, лучше сказать, почтения; такое случалось с ним
в детстве, когда он, слушая рассказы о Вселенной, которые вела его мать,
нечаянно заглядывал ей в глаза. Ему всегда казалось, что мать знает нечто
более мудрое и тайное, чем высказанное словами. Может быть, это чувство
сохранилось и сейчас вот всплыло во всей своей первозданной яркости
потому, что мать его погибла во время испытаний новой модели нейтринного
телескопа, когда ему было всего десять лет, и навечно осталась в его
памяти мудрой полуженщиной-полубогиней. Лорка не без труда стряхнул с себя
светлые и тяжкие воспоминания прошлого.
- Разве это плохо? - мягко спросил он. - Культ человеческого тела жил в
Древней Греции, а греки создали одну из величайших человеческих культур.
Ника уже успокоилась и с интересом разглядывала Лорку. Она не была
разочарована, в нем было меньше скульптурности, чем ей представлялось. Он
был человечнее монументального образа, созданного когда-то ее детским
воображением.
- Греки были великими, - сказала Ника вслух, - но они были детьми. Мы
же взрослые. Даже тогда, когда еще дети.
Она хотела добавить, что повзрослеть нелегко. Тяжело прощанье с
детством, переход в зрелость - страдание, безжалостное крушение одних
кумиров и торопливое сотворение других. Но поймет ли это Лорка?
- Пожалуй, - согласился Лорка, - в двадцать втором веке... Совсем
недавно люди упивались простыми радостями жизни и возродили культ тела.
Благодаря им мы покончили с хилостью и уродством, стали такими, как
сейчас.
Ника улыбнулась.
- Люди, разделавшись с голодом, войной и эксплуатацией, просто немного
сошли с ума от радости. В двадцать втором веке был праздник человечества,
но ведь праздник не может длиться вечно.
Откуда такие мысли у этой девочки? Лорку поражало ее уверенное
спокойствие, сквозь которое просматривалась легкая грусть. Словно еще не
успев толком вступить в жизнь, Ника уже рассталась с какой-то желанной, но
несбыточной мечтой.
- Чего же ты хочешь, девочка?
- Быть человеком, - ответила Ника без всякой аффектации, - только это
очень трудно.
Она попала в самую точку, трудно быть настоящим человеком. Да, чтобы
стать истинным хомо сапиенсом, человеку пришлось пройти через арены
римских цирков, костры и пытки инквизиции, фашистские фабрики смерти,
горнило революций и национально-освободительной борьбы. Чтобы быть
настоящим человеком, не слугой, а господином своей судьбы, надо не только
любить свое тело, но и уметь обуздывать его. Был еще один штрих в этой
вечной проблеме, догадывалась ли о нем эта не по годам мудрая
девушка-подросток?
- Быть просто человеком невозможно. Людей как таковых на свете не
существует, есть мужчины и женщины. Ты - женщина.
- Да, по рождению, - в голосе ее прозвучала досада, - но я не хочу быть
женщиной. Не хочу быть ни возлюбленной, ни женой, ни матерью. Меня унижает
все это.
Лорка молчал, и после паузы Ника продолжала:
- Есть девочки, которые жалеют, что не родились мужчинами. Я не жалею.
Не хочу быть ни мужчиной, ни женщиной. Хочу быть просто человеком.
Лорка подумал, что было бы интересно встретиться с ней лет через пять и
снова поговорить обо всем этом. А Ника, помолчав, сказала мягко, точно
извиняясь:
- Скорее умру, чем стану рабой инстинктов.
Лорка понял, что это не просто слова, и сердце его сжалось. Что будет с
ней, когда она полюбит? А это случится с неизбежностью восхода солнца.
- Зовешь ты меня Лоркой, а почему? - спросил он, меняя тему разговора.
- Разве ты не знаешь моего имени?
- Знаю, - спокойно согласилась Ника, - но я уж так привыкла. Ведь
Лоркой вас зовет и жена, и ваш лучший друг Тим, правда?
- Правда, - не сразу ответил Федор, голос его прозвучал сухо, почти
бесстрастно. - Только нет уже моего лучшего друга Тима Корсакова. Он погиб
неделю назад.
Лорка проговорил это, не поднимая на девушку глаз, но все-таки уловил
какое-то импульсивное ее движение и взглянул на нее.
Ника, казалось, была удивлена, даже больше - изумлена.
- Что с тобой? - встревожился Лорка.
- Со мной ничего, - медленно проговорила Ника, теперь Лорка разглядел в
ее глазах не только изумление, но и тревогу.
- Да что с тобой?
- Лорка, - Ника волновалась, но она умела владеть собой, и голос ее
звучал негромко и спокойно, - я не знаю, что и как, но вчера вечером, еще
в Приморье, я видела Тима.
- Тима?
- Да, Тима, живого и здорового.
Лорка глубоко вздохнул.
- К сожалению, ты ошиблась, девочка, - мягко сказал он.
Ника упрямо покачала головой.
- Я не ошиблась. Он ехал в закрытой машине вместе с Старом Неговским.
Отар лечил меня после того самого случая. Он всегда здоровается со мной,
разговаривает. И на этот раз он остановил машину. Я хорошо рассмотрела - с
ним был Тим.
- Отар Неговский? Он работает в клинике Латышева?
- Да, у Латышева. - Ника видела, как тяжело задумался Лорка, и
осторожно прикоснулась к его руке. - Что все это значит, Лорка?
- Не знаю, - медленно проговорил Федор.
12
Боковым зрением уловив некое движение, Отар Неговский поднял голову и
изумленно откинулся на спинку кресла: на подоконнике окна, что выходило в
парк, стоял человек могучего сложения. Отар прикинул, на каком этаже его
кабинет - на первом или на втором? На втором. Оставалось предположить, что
странный посетитель забрался на окно по наружной стене. Если учесть, что
она увита диким виноградом, это не так уж сложно. Однако интересен способ
наносить визиты! И что, в конце концов, нужно этому рыжему геркулесу?
Перехватив взгляд Неговского, визитер бесшумно спрыгнул на пол и мягко,
по-кошачьи ступая, направился к столу. Неговский сел в кресле поудобнее и
приветливо проговорил:
- Присаживайтесь, гостем будете, - и несколько принужденно усмехнулся:
- Вы частенько наведываетесь вот так?..
- По мере необходимости, - хладнокровно ответил гость, опустился в
кресло и представился: - Федор Лорка.
- Припоминаю. Отар Неговский.
- Знаю, - отрезал незваный гость. - Мне до смерти надоела ваша
клиническая бюрократия, поэтому я и решил максимально ускорить процедуру
проникновения к вам в кабинет.
За этой фразой стояла масса усилий и несколько часов напрасно
потерянного времени. После разговора с Никой Лорка ближайшей орбитальной
ракетой вылетел с Гаваев в Приморье, где располагалась клиника Латышева.
Попытка связаться со старым профессором по обычным каналам успеха не
принесла - его видеофон был отключен от общей сети. Лорке разъяснили, что
Латышев занят чрезвычайной работой и никого не принимает. Начиная
раздражаться, Лорка пустил в ход весь свой немалый авторитет и
добился-таки разговора по видеофону с профессором-затворником. Но это
ничего не дало. Едва услышав, что с ним хотят говорить по важному, по
личному делу, Латышев раздраженно бросил, что для личных дел у него сейчас
нет времени, и выключил аппарат. Тогда Лорка рассердился окончательно и
решил, несколько поступившись традиционной земной этикой, перейти на
методы, которые он привык применять при разведке неосвоенных планет.
- Могу сказать со всей откровенностью, - Неговский говорил холодно, как
и Лорка, - если вы и встретились с какими-то затруднениями, то не с
бюрократией, а врачебной этикой. Точнее - врачебной тайной.
- Мне надоели и тайны.
- Вы ведете себя довольно оригинально. Если не сказать - бестактно. - У
Неговского даже губы дрогнули от обиды.
- Мне не до пустопорожней пикировки. - Лорка в упор смотрел на
Неговского холодным взглядом. - В вашей клинике тайно содержится мой друг,
Тимур Корсаков, который официально считается погибшим. Я хочу знать, что
это значит.
Лицо Неговского мгновенно смягчилось, отразив сложное чувство, похожее
сразу и на сожаление, и на сочувствие.
- Вот оно что, - пробормотал он вполголоса.
- Вы не отрицаете, что Тимур у вас?
Неговский взглянул на Лорку, тут же отвел глаза и глубоко вздохнул.
- Разумеется, не отрицаю. Тайна вокруг этой истории - чисто вынужденная
и временная мера. Через день-другой мы бы сами пригласили вас в клинику.
- Когда я смогу его увидеть?
Неговский взглянул на Лорку с каким-то странным выражением и опять
отвел взгляд.
- Простите, но это невозможно.
- Я настаиваю. - Голос Лорки прозвучал негромко, но непреклонно.
- Я не так выразился, - поспешно поправился Неговский и досадливо
поморщился. - Как бы это объяснить попроще? - Он на секунду задумался. -
Вы знаете о последних, заключительных экспериментах Латышева по юнизации?
- Нет.
- Эта информация во избежание ненужного ажиотажа распространена лишь в
очень узком кругу специалистов. - Неговский помассировал себе лоб большим
и указательным пальцами. - Надежда обрести вторую молодость, знаете ли,
способна вскружить голову кому угодно.
- Я не понимаю, какое отношение все это имеет к Тимуру Корсакову, -
холодно заметил Лорка.
- Сейчас поймете, - спокойно сказал Неговский. - Однако вам нужно
набраться терпения и выслушать то, что я расскажу.
Рассказ Неговского чем-то походил на сказку, не на волшебную сказку
седой древности, а новоявленную, принадлежащую двадцать третьему веку.
Оказывается, от теоретических и технических изысканий к практическим
опытам по юнизации Латышев перешел еще около года назад. Сначала активному
омолаживанию были подвергнуты три дряхлые собаки, едва таскавшие от
старости ноги. Одна из них погибла в ходе эксперимента, зато две другие
превратились в отменно здоровых псов. Опытные специалисты-кинологи,
которым, не открывая тайны опыта, их предъявили для установления возраста,
единодушно решили, что каждой из собак не более трех лет. Эксперимент по
юнизации собак повторяли много раз, пока Латышев не добился устойчивого и
надежного эффекта омолаживания. Клиника перешла к юнизации обезьян, при
этом выяснилось, что переход с одних видов животных на другие не ставит
перед этой своеобразной системой лечения, лечения от самой смерти,
каких-либо новых проблем и принципиальных трудностей. И тогда старый
профессор решился на последний, ответственнейший шаг, завершавший
многолетние настойчивые поиски.
- Неужели Латышев решился на омолаживание людей? - спросил Лорка, в его
голосе звучало недоверие.
Неговский, прерванный на полуслове, с некоторым удивлением взглянул на
Лорку, точно спрашивая самого себя - зачем в кабинете сидит этот человек?
- Да, - торжественно сказал Неговский после паузы, - решился. Хотя
лечение было применено, естественно, к добровольцам.
Неговский вдруг расплылся в счастливой улыбке.
- Успех был сенсационный, похожий на чудо. Оба старика, их было двое -
один такой крепышок, а другой совсем уже древний дед - стали похожи на
свои фотографии вековой давности. Молодые, красивые парни! Хоть в космос
их посылай, хоть к центру Земли!
- Трудно поверить в это, - вслух заметил Лорка.
- И мне трудно, - проникновенно откликнулся Неговский. - Хотя я один из
тех, кто своей мыслью, своими руками свершил это чудо!
И вдруг Неговский потух, точно внутри его померк некий волшебный
светильник. Лицо его постарело, он усталыми движениями помассировал
кончиками пальцев лоб и сказал, будто недоумевая:
- Недавно я прочитал "Фауста", сказку в стихах поэта Гете. Не думайте,
я не любитель древней поэзии, я вообще к ней равнодушен, да и времени у
меня нет. Мне настойчиво посоветовали прочитать эту странную сказку для
взрослых. - Неговский помолчал, сжав в одну линию тонкие бескровные губы,
на лице его появилось выражение значительности, почти торжественности. -
Знаете, наши предки размышляли над многими вещами, которые волнуют и
тревожат нас с вами. Они знали поразительно мало, разум их опутывали
глупые предрассудки, но каким-то наитием они угадывали тайны из тайн
природы и человека. Они ставили и мысленно решали проблемы, которые мы
решаем или только пытаемся решить сейчас! - Неговский на секунду остановил
на Лорке задумчивый взгляд и спросил с некоторым сожалением: - Вам,
наверное, не довелось читать "Фауста"?
Лорка сдержал улыбку и серьезно ответил:
- Почему же? Случайно как-то попалась под руку и эта книга.
- Вам повезло. - Неговский снова задумался, сжав в одну линию губы. -
Фауст получает вторую молодость, но взамен черт забирает его душу. Смысл
тут в том, что человеку никогда и ничто не давалось даром. Всегда
приходилось платить трудом, мыслью, отказом от удобств, самой жизнью,
наконец. Но черт забирает у Фауста душу, понимаете? Фауст-юноша - уже
другой человек, вместо счастья он приносит людям только горе и беды.
Человек без старой души и еще не обретший новую. Как Гете мог догадаться,
что плата за вторую молодость будет такой дорогой?
Лорка уже понял, куда клонится причудливо развивающаяся мысль врача, и
сердце его болезненно сжималось.
- Да, - продолжал Неговский скорее философски, чем с горечью, - плата
за юнизацию оказалась именно такой - обоих добровольцев постигла полная
амнезия - абсолютная потеря памяти. Они забыли все и вся, свое прошлое и
настоящее, самих себя и своих близких. Они разучились читать, писать и
считать. Они вернулись к новой жизни другими людьми - большими младенцами,
впервые взирающими на мир. Полная амнезия - та же смерть личности, ничуть
не менее определенная, чем при остановке сердца или потере крови. Разум
возвысил человека над остальным миром, но тот же разум расширил власть
смерти над человеком - он может умереть не только физически, но и
психически: сойти с ума или потерять память. По этой причине, - помолчав,
продолжил Неговский, - Латышев временно отказался от юнизации и попросил
все, что касается его опытов, сохранить в полной тайне.
Лорка воспользовался паузой и наконец-то задал вопрос, который давно
жег ему язык:
- Тимур реанимирован в вашей клинике?
- Да, - не сразу ответил Неговский.
- И потерял память?
- Полная, абсолютная амнезия. - Неговский исподлобья сочувственно
поглядывал на Лорку. - Вашего друга случайно подобрал исследовательский
батиход на шельфе Гавайских островов. Его подобрали слишком поздно:
восстановить дыхание и работу сердца удалось, но кора головного мозга
успела умереть. К счастью, на подводном корабле находился представитель
нашей клиники. Он знал, что комплекс юнизации позволяет в принципе
восстанавливать нервные клетки даже после их фактической смерти, и настоял
на срочной транспортировке утонувшего сюда, в Приморск. Тут и приняли
решение об экспериментальном юнилечении пострадавшего, а также о том,
чтобы сохранить все в тайне до тех пор, пока не выяснятся результаты этого
лечения. К сожалению, они не радуют.
- Но если лечение было начато, - не совсем уверенно предположил Лорка,
- значит, кто-то надеялся и на лучший исход?
Неговский удивленно взглянул на него.
- Как это кто? Разумеется, Латышев. Если бы не надеялся, он бы никогда
не взялся за лечение вашего друга. Он и сейчас надеется, но на что
надеется - не говорит.
Опершись рукой о край стола, Лорка поднялся на ноги.
- Я должен увидеть Латышева, - проговорил он, высказывая скорее
решение, чем просьбу.
- Разумеется, - поддержал его Неговский, - он охотно поговорит с вами.
Лорка в сомнении качнул головой.
- Не уверен. - И коротко рассказал врачу о своих затруднениях.
Неговский поморщился.
- Скорее всего профессор просто не разобрался, в чем дело. Не судите
его строго. Он своенравен, даже капризен, но очень честен и справедлив. А
проблема юнизации так популярна, что его нет-нет да и тревожат по
пустякам.
Неговский оказался прав. Латышев принял Лорку в своем просторном
кабинете буквально через минуту. Латышев долго молчал, иногда взглядывая
на посетителя, сидевшего за столом напротив него. У профессора была еще
крепкая фигура, львиное лицо и утомленные глаза. Большие старческие руки
тяжело лежали на столе.
- Вы друг Тимура Корсакова? - спросил он наконец.
- Да.
- Близкий друг?
- Близкий.
Латышев провел ладонью по щекам, точно пытался разгладить свои морщины.
- И вы явились сюда, чтобы узнать, можно ли вернуть ему прежнюю жизнь?
- Не только узнать, но и сделать все возможное для этого.
В утомленных, бесцветных глазах Латышева мелькнула насмешка.
- А по-вашему, что нужно сделать?
- Не знаю. Впрочем, мне известен рибонуклеид, который довольно
эффективно стимулирует подсознательную память.
Латышев взглянул на него с некоторым интересом.
- Рибонуклеид Ревского?
- Он уже известен вам? - не скрыл удивления Лорка.
- Вся мировая информация, касающаяся мозга и его функций, в частности и
памяти, поступает в нашу клинику по каналу, параллельному с главным
компьютерным. - Профессор пожевал губами. - Конечно, когда мы предпримем
очередную попытку разбудить память Тимура Корсакова, он получит ударную
дозу нейростимуляторов. Возможно, в составе препарата будет и рибонуклеид
Ревского. Но этого мало. Мало! - Латышев внимательно взглянул на Лорку,
потом прикрыл глаза густыми седыми бровями и спросил: - Тимур любил свою
жену? Я имею в виду настоящую любовь. Как близкий друг, вы должны знать об
этом.
Лорка не отвечал, удивленно глядя на старого профессора.
- Я спрашиваю не из праздного любопытства. - В голосе Латышева
послышалось раздражение.
- Думаю, что любил.
- Думаете?
- Уверен.
Старый профессор секунду пристально смотрел на Лорку, потом отвел
взгляд, пожевал губами и ворчливо спросил:
- Вам говорили, что мои методы вызывают полную амнезию?
- Говорили.
- Чепуха, - сказал старик сердито, - не верьте этому. - И пояснил
удивленному Лорке: - Это верно лишь в отношении сознательной памяти, а
мозг неизмеримо глубже этой верхней надстройки. Если бы амнезия была
тотальной, разрушилась бы не только сознательная, но и подсознательная,
родовая память. Исчезли бы все инстинкты и безусловные рефлексы.
Остановилось бы дыхание, замерло сердце, прекратился обмен веществ. Люди
умирали бы в ходе самой юнизации. Но они живут! Я уверен, - Латышев
костяшками пальцев сердито постучал по своему высоченному лбу, - прошлое
крепко хранится в их головах и после юнизации, но оно спит! Спит
летаргическим сном, а я, старый, не знаю, как разбудить его.
Латышев пошевелил губами и, глядя в сторону, продолжил:
- Есть одно чувство, глубокое, как сама жизнь. Любовь. Я не верю, что
настоящую любовь может стереть клиническая амнезия. Раньше остановится
сердце, а потом уже умрет любовь.
Латышев замолчал. Лорка сидел тихонько, боясь потревожить его мысли. А
старик потер ладонью лоб и продолжал уже другим тоном, в котором не было
ни ворчливости, ни скрытой боли, зато слышались менторские нотки:
- Любовь, как я мыслю, и есть та самая ниточка, которая может из
бодрствующего подсознания привести в спящий разум. И разбудить его.
Он вдруг оборвал себя, в упор взглянул на Лорку и предложил:
- Вот если вы уверены, что Тимур Корсаков искренне и глубоко любил свою
жену, можно рискнуть и устроить им встречу.
- А в чем риск?
Латышев объяснил это толково, подробно, обстоятельно. И пока он
объяснял, сочувственно и в то же время чуточку ехидно поглядывал на Лорку.
Федор внутренне поеживался - для любящего сердца риск был страшным.
13
Валентина пришла запыхавшись, щеки ее зарумянились от быстрой ходьбы,
волосы растрепались.
- Что случилось, Федор? - напряженно улыбаясь, спросила она. - Почему
от Тима нет вестей?
Лорка улыбнулся ей в ответ.
- Сейчас объясню. Сядем, Валя. Так будет удобнее.
Беседка была скрыта в густой зелени. Лорка, придерживая за локоть,
бережно усадил Валентину на диван.
- Валентина, - сказал он без паузы, - об этом вы должны были узнать
раньше. Но все так перепуталось.
Он умолк, потому что Валентина стала бледнеть.
- Он жив? - шепотом спросила она. Бледность Валентины приобрела меловой
оттенок, по глазам ее Федор понял - она вот-вот потеряет сознание.
- Успокойтесь, - он сел рядом и взял ее за руку, - жив.
Руки ее были влажными и вялыми. С заметным усилием она овладела собой.
- Жив? - недоверчиво переспросила она.
- Жив, - подтвердил Лорка, - вы сегодня сможете его увидеть.
Кровь медленно приливала к ее щекам, мелкие капельки пота высыпали на
верхней губе, глаза переполнились слезами.
- Зачем же вы так? - с укором сказала она.
Тут наконец слезы хлынули из ее глаз.
Лорка молчал. С нелегким сердцем он думал о том, что главное объяснение
с Валентиной еще впереди. Вот он сказал ей, что Тим жив. И это правда, но
не вся правда.
Лорка глубоко задумался и перестал контролировать себя. Лицо его
отяжелело.
- Тим тяжело болен, Валентина, - начал он издалека.
Она перебила с вновь вспыхнувшей тревогой:
- Он может умереть?
- Нет!
- Он изувечен...
- Нет, уверяю вас.
- Да что же с ним такое? - с сердцем спросила она.
- У него амнезия. - Лорка, решившись наконец открыть ей истину, сказал
это, будто прыгнул в воду холодную.
- Что? - Она не поняла, а поэтому испугалась.
- Амнезия, - пояснил Лорка, - полная потеря памяти.
- Да-да, знаю, - быстро сказала она. - А это страшно?
Наморщив лоб, Валентина настороженно вглядывалась в лицо Лорки. Она не
столько вникала в смысл его слов, сколько вслушивалась в интонацию его
голоса, старалась догадаться, чем все это грозит ее Тиму. В эти мгновения
она была почти ясновидящей, бесполезно пытаться скрыть от нее правду или
смягчить ее.
- Страшно, Валя.
Она отвела глаза, задумалась, потом спросила быстро:
- Он и меня забыл? И Ниночку?
- Забыл.
- Совсем?
- Совсем.
- Навсегда?
Большие серые глаза Валентины смотрели на Лорку опустошенно, только
где-то в самой их глубине пряталась отчаянная искра надежды.
- Может быть, и нет...
Она сразу оживилась.
- Может быть?
- Да, если вы согласитесь пойти на риск.
- Конечно, соглашусь. - Валентина уже улыбалась.
- Рисковать-то придется не собой.
Она сразу потускнела.
- А как же?
- Да в принципе-то очень просто. Вам нужно встретиться с Тимом - вот и
все. Профессор, который его лечит, надеется, что Тим вас вспомнит. И тогда
болезнь его пройдет.
Лорке и в голову не пришло рассказать Валентине, какое жестокое условие
выдвигал Латышев как основу для преодоления амнезии - Валентину и Тимура
должна связывать подлинная, настоящая любовь. Только тогда возможна победа
над забвением.
- А если не вспомнит?
- Тогда придется ждать - годы, десятилетия, а может быть, и всю жизнь.
Валентина глубоко задумалась.
- Все это мне понятно, - проговорила она почти про себя с оттенком
недоумения. - Не пойму одного: в чем здесь риск?
- А в том, что Тим может полуузнать вас, - пояснил Лорка невесело. -
Знаете, бывает такое мучительное состояние, когда вот-вот вспомнишь, а не
вспоминается.
Валентина, не спуская с Лорки глаз, закивала головой.
- Такое может произойти и с Тимом, только чувство это будет гораздо
глубже, шире и охватит все сознание.
- Он сойдет с ума? - быстро спросила Валентина.
- Возможно. Чтобы его вылечить, придется принудительно стирать в его
сознании память о вашей последней встрече. И тогда он забудет вас
навсегда.
- Это жестоко!
Что мог ответить Лорка? Он молчал. Она посидела неподвижно, глядя в
землю, потом тыльной стороной руки вытерла глаза и решительно поднялась на
ноги.
- Я согласна!
Перед тем как идти на встречу с Валентиной, Лорка обговорил с Латышевым
детали предстоящего свидания супругов, если, разумеется, Валентина
согласится.
Лорку и Валентину беспрепятственно пропустили в больничный парк. На
этой поспешности Лорка тоже настоял заблаговременно, представляя, как
мучительна будет Валентине каждая лишняя секунда ожидания.
Выйдя на широкую дорожку, обсаженную соснами и усыпанную светлым
песком, Лорка остановился, легонько придержав Валентину за локоть.
- Это и есть центральная аллея. А там сосна - видите, какая громадина?
Возле нее скамья.
Море разгулялось, и с него дул ветер. Он ворошил траву, клонил ветки
кустарника и трепал кроны вековых сосен. Сосны глухо роптали.
Лорка с трудом расслышал ответ Валентины.
- Вижу.
Она кивнула в знак согласия, но продолжала стоять на месте. Лорка
осторожно подтолкнул ее вперед. Валентина оглянулась, точно прося помощи,
но Лорка покачал головой - ее встреча с Тимом должна была состояться
наедине, таково было жесткое условие Латышева. Тогда Валентина сначала
медленно, неловко, будто только училась ходить, а потом уж быстрее,
постепенно обретая свою обычную походку, пошла к сосне. Но дойти до нее
она не успела, боковой тропинкой на центральную аллею вышел Тим. Валентина
сразу узнала его. Это был ее Тим - высокий, худощавый, с рельефной
мускулатурой шеи и оголенных рук. Он шагал уверенно, спокойно, рассеянно
поглядывая по сторонам. Ветер трепал его мягкие русые волосы.
Так же рассеянно, как по деревьям и кустарнику, его взгляд скользнул по
Валентине. Лорка, спрятавшийся при появлении Тима за сосну, крепко, так
что стало больно, прижался щекой к ее шершавому, золотистому, пахнущему
смолой стволу.
Валентину била лихорадка ожидания, слабели, подкашивались ноги, но она
упрямо шла вперед. Мир качался, плыл перед ее глазами, превращаясь в
разноцветные радужные пятна. Она даже не знала - далеко ли, близко ли ее
Тим. Ей казалось, что она идет в тумане сдерживаемых слез долго, ужасно
долго, целую вечность. Погас шум сосен. Всплыли звонкие, чистые вязи
птичьих трелей. Валентина слышала только мерный шорох песка - это были
шаги Тима. Она остановилась, провела рукой по лицу. Перед ней стоял Тим,
вопросительно, непонимающе глядя на нее. "Тим!" - хотела крикнуть
Валентина, но у нее только беззвучно пошевелились губы.
- Что с вами? - участливо спросил он.
- Тим! - наконец-то удалось выговорить ей.
Что-то дрогнуло, затрепетало в глазах Тимура. Как завороженный смотрел
он в самую глубину больших серых глаз, полных слез.
- Валя? - испуганно спросил он.
Серые глаза закрылись, а на измученное лицо легла покойная усталая
улыбка.
- Где же ты была, Валька? Так долго?
Шумно вздохнули сосны. Это озорной ветер, переведя дух, снова примчался
с моря.
14
Лорка вел прогулочный глайдер над самыми вершинами деревьев. Внизу
сплошным ковром тянулась дикая нетронутая сельва: здесь, в истоках
Амазонки, располагался огромный заповедник тропического леса. Перевалив
плоскую столовую гору, где лес был пореже, с проплешинами редкого
кустарника и пустошами, Лорка увидел тянувшееся до самого горизонта только
что разбитое пространство нового жилого района. Остатки девственного леса
были здесь облагорожены и превращены в сады, скверы и парки, русла речушек
спрямлены и местами облицованы синтетиком, через них перекинуты ажурные
мосты, кое-где синели пятна искусственных озер и прудов, небольшими
комплексами грудились вспомогательные сооружения, дома отдыха и
развлечений, а на все это была наброшена геометрическая, четкая сеть
автострад, дорог и тропинок. Мельком оглядев это поле, отнятое человеком у
природы, Лорка сориентировался и круто положил глайдер на крыло, направив
его к операторской, стоявшей на краю гигантской строительной площадки.
Сегодня здесь должен быть сооружен высотный дом-город на несколько тысяч
жителей - центр и средоточие нового жилого района. Здесь, глубоко под
зеленым покровом леса, в верхних слоях мантии, было нежданно-негаданно
обнаружено богатейшее месторождение тяжелых и долгоживущих трансурановых
элементов, этого ценнейшего сырья энергетики, ядерной химии и нейтридной
техники. Месторождение было настолько перспективным, что Всемирный совет
решил отрезать у заповедника несколько тысяч гектаров первозданной сельвы.
Операторская представляла собой прозрачный купол - фонарь
полусферической формы высотою метров двадцати. Три мощные телескопические
ноги поддерживали основание купола на высоте пятиэтажного дома. По краям
купола торчали три реактивных сопла - двигателей аварийной посадки, из
центра днища спускалась ажурная шахта выдвижного лифта. К лифту и
направился Лорка, оставив глайдер четырехколесному многорукому роботу на
техосмотр и заправку. Проходя мимо телескопической ноги, Лорка с уважением
шлепнул по сверхпрочному композиту - эти ноги должны были вознести
операторскую почти на трехкилометровую высоту. Когда Лорка подошел к
лифту, дверь кабины распахнулась. Федор вошел в нее и через несколько
секунд оказался в просторном вестибюле операторской. Здесь было людно и
шумно, отдельными группами стояли и сидели гости, приглашенные на сборку
дома-города.
К Лорке подошел дежурный в светлом костюме, с оранжевой повязкой на
рукаве. Федор представился, дежурный с улыбкой сказал, что его хочет
видеть мастер-сборщик. Пройдя через вестибюль, дежурный остановился перед
дверью с красной светящейся надписью "Операторская" и жестом пригласил
войти. Вопросительно глядя на него, Лорка помедлил - красный цвет надписи
говорил о том, что посторонним без крайней нужды вход в комнату воспрещен.
Дежурный улыбнулся:
- Входите, вас ждут.
Лорка нажатием кнопки открыл дверь, беззвучно скользнувшую в стену, и
оказался в небольшой, но очень светлой комнате. За круглым столом сидела
группа монтажников: мастер-сборщик и ассистенты. Мастер-сборщик, старый
товарищ Лорки, Ришар Дирий отличался от других широкой зеленой повязкой на
рукаве. Лорку заметили не сразу, а он сам намеренно задержался на пороге,
чтобы понаблюдать за колоритной группой монтажников. Шел непринужденный
разговор, сыпались шутки, но за этой внешней легкостью Лорка сразу уловил
скрытую напряженность, умело спрятанное волнение, которое сопутствует
любому ответственному делу, требующему мобилизации всех человеческих
ресурсов, будь то спортивное соревнование, научный эксперимент, старт
трансгалактического корабля или сборка дома-города. Новые
жилищно-промышленные центры с основой в виде дома-города даже в двадцать
третьем веке строились редко - не чаще одного раза в несколько лет.
Подготовка дома-города к сборке ведется месяцами, а сама сборка
выполняется монтажниками за один рабочий день, в течение нескольких часов.
Процесс сборки давно стал своеобразным видом искусства и спорта.
Мастер-сборщик назначался на свою почетную и ответственнейшую должность
после многих туров конкурсных соревнований, которые проводились,
разумеется, на макетах. Сборка транслировалась по всем главным каналам
мирового стереовидения и собирала сотни миллионов зрителей-болельщиков.
Она была для монтажников не только трудом, работой, но и источником
радости, творческого наслаждения. Пожалуй, именно в сборке наиболее полно
и непосредственно находила выражение изначальная и неискоренимая жажда
человека к созиданию. Едва Лорка шагнул вперед, как Ришар Дирий, сидевший
на подлокотнике кресла, заметил его и поднялся навстречу. Они обнялись и
легонько потискали друг друга - не виделись больше года. Ришар не
изменился. Высокий, худой и жилистый - кости и туго свитые мышцы, рельефно
обрисовывающиеся даже при легких движениях, ни грамма лишнего жира. На
аскетичном удлиненном лице с запавшими щеками - большие глаза: то
грустные, то озорные, то лучащиеся юмором, то цепкие. Глаза исследователя
и философа. Ришар был феноменально одаренным человеком. Чем он только не
занимался! Несколько лет ходил вместе с Лоркой в космос бортинженером и
великолепно справлялся со своим делом. Он был отличным художником и
скульптором, увлекался субмолекулярной биохимией и за серию теоретических
изысканий получил звание доктора наук. Он занимался почти всеми видами
спорта, отлично бегал, прекрасно плавал. Но, добившись успеха, Ришар
быстро охладевал к содеянному, некоторое время бездельничал, а потом с
неслыханной энергией принимался за что-нибудь другое. Дирия ругали,
увещевали, умоляли, ему говорили, что он не бережет свой талант, что он
неразумно теряет лучшие годы своей жизни, что талант - это не только
одаренность, но и целеустремленность, и труд, труд и еще раз труд. Ришар
выслушивал все это с озабоченным, даже виноватым лицом. Выслушивал и делал
по-своему. Однажды после долгого разговора с крупным ученым, который с
жаром уверял, что истинное призвание Дирия - общая философия, Ришар с
какой-то грустью сказал Лорке: "Ну как можно не понимать таких простых
вещей? - И пояснил: - Одаренные люди бывают разными. Такими, как Ньютон,
Микеланджело, Эйнштейн, всю свою жизнь отдающими одному-единственному
делу. И такими, как Леонардо да Винчи, Ломоносов, Гумбольдт, которых лишь
одно-единственное дело способно было засушить и загубить на корню. И
знаешь что, Федор? По-моему, время Эйнштейна проходит - вернее, оно уже
прошло, только мы еще не отдали в этом себе отчета. Грядет время
Ломоносовых и Леонардо".
- Как твои дела? - поинтересовался Ришар, отстраняясь от Лорки.
Федор смотрел на него с откровенным удивлением. Такая банальная фраза в
устах неповторимого Риша! Тут была какая-то загадка. Дирий заметил
удивление Лорки и с улыбкой пояснил:
- Я имею в виду экспедицию на Кику.
- По-моему, все идет по плану. Я ведь брал двухнедельный отпуск.
Отдыхали вместе с Тимом и женами.
Ришар вздохнул.
- Завидую. Вместе с женами! Как здоровье Тима?
- Отлично! Уже приступил к тренировкам. - Лорка лукаво улыбнулся. - Как
видишь, любовь делает чудеса.
- Н-да, - неопределенно заметил Ришар, - с этим, пожалуй, можно
согласиться. Надо только учесть, что чудеса бывают разными. То, что Тим
полез в штормящее море, тоже чудо, и скорее всего оно не обошлось без этой
самой любви.
Большие глаза Дирия смотрели на Лорку сочувственно и немного
насмешливо. И это было очень понятно: по отношению к любви они занимали
весьма различные позиции. Что касается Лорки, то его позиция была
традиционна как мир. Подростком, укоряя себя за глупую чувствительность,
он едва сдерживал слезы, читая старинные и вечно юные строки "Ромео и
Джульетты". А вот Ришар утверждал, что любовь - это тяжкое наследие
животного прошлого человечества.
Все это не помешало ему пережить несколько любовных историй.
Справедливости ради стоит сказать, что всякий раз активную роль в этих
историях играли женщины, причем женщины волевые, умные и самолюбивые. Тем
не менее Ришар оставался убежденным холостяком.
- Значит, ты отдыхал, - задумчиво проговорил Ришар и поднял на Федора
серьезные глаза. - А до меня долетели слухи, что дело с экспедицией
осложнилось.
Взгляд Лорки мгновенно обрел цепкость.
- Что-то случилось?
- Чего не знаю, того не знаю. - Ришар положил руку на плечо Лорки. - У
меня есть к тебе разговор, но это потом. Я рад, что ты прилетел. Мне очень
хотелось, чтобы ты посмотрел нашу работу.
- Желаю удачи, Риш.
Когда Федор вышел в вестибюль, приглашенные уже тянулись по ажурным,
невесомым лестницам в зрительный зал. Поднимаясь вслед за другими, Лорка
думал о Ришаре. Сборка высотных домов-городов и других крупных сооружений
была, пожалуй, самым долгим и непроходящим увлечением Дирия.
Лорка думал о Ришаре и чуть заметно по-доброму улыбался. Он хорошо
знал, почему Дирий так хочет, чтобы бывший командир увидел его в
настоящем, почетном деле. Ришар трижды ходил с ним в дальний космос
бортинженером, а перед четвертым рейсом, когда до вылета оставалась всего
неделя, нанес Федору дружеский визит. Он собирался не то рассказать о
чем-то, не то посоветоваться, это сразу было видно, да никак не решался.
Лорка его не торопил.
- Ты любишь цирк, Федор? - вдруг спросил Ришар.
- Да ничего, вполне добротное искусство.
Дирий мечтательно вздохнул.
- А я обожаю цирк. По-моему, это искусство высокое, вечное. Мужество,
бесстрашие и почти полная мобилизация возможностей человеческого тела.
Эквилибристика, акробатика, престидижитация всегда юны и прекрасны, как
сам род человеческий.
Лорка сидел, наклонившись вперед, опираясь локтями на колени, и
серьезно разглядывал бортинженера.
- Что-то ты издалека заходишь, Риш, из-за угла.
- Прямая-то - кратчайшее расстояние только на бумаге, Федор.
Было в лице Дирия что-то странное, а что - не понять.
- Я только недавно узнал, - продолжал Ришар после паузы, - именно в
цирке родилось выражение "потерять кураж", которое в ходу у нас,
космонавтов. В цирке, правда, чудно?
Да, это выражение было в ходу у космонавтов-гиперсветовиков. Кураж -
"храбрость" в дословном переводе со старофранцузского языка. Но в двадцать
третьем веке это понятие стало многограннее, шире.
- Что ты скажешь, если я откажусь идти в космос? - спросил Ришар.
Лорка секунду непонимающе смотрел на него.
- Ты?
- Я, Федор, я. Два последних рейда я мучился.
У космонавтов-гиперсветовиков потерять кураж не значило потерять
храбрость, способность на смелые, рискованные поступки. Это значило
потерять внутреннюю уверенность в делах, лежащих у границ человеческих
возможностей. Тренированный человек, даже потеряв кураж, может преодолеть
себя и волевым усилием заставить четко работать в самых экстремальных
условиях. Но тогда работа, прежде доставлявшая ему радость и
удовлетворение, превращается в каторгу. Она изматывает силы, истощает
нервы, притупляет интерес ко всему на свете.
Два рейда, целых два рейда Ришар мучил себя и, хотел он этого или не
хотел, ставил под удар других!
- Что же ты молчал? - с досадой и сочувствием сказал Лорка.
Дирий вздохнул.
- Стыдно. Другие же летают, почему я не могу?
Да, Ришар Дирий принадлежал к славной категории людей долга! Но ведь и
долг имеет свои границы, переходить которые преступно. Не каждому дано
все.
- Разве можно так ломать себя? - тихо сказал Лорка. - Уходи с легким
сердцем. Найди себе другое дело и будь там молодцом. Вот где истина.
С тех пор прошло пять лет, и Ришар, кажется, наконец нашел свое
настоящее дело.
Зрительный зал операторской располагался под самой крышей купола. Здесь
амфитеатром расположились удобные мягкие кресла - как в театре, а вернее,
как в цирке. Зал был до отказа заполнен зрителями: представителями
Всемирного и специального советов, делегатами от научных, производственных
и культурных организаций, а главным образом монтажниками, для которых
предстоящая сборка представляла еще и профессиональный интерес.
Едва Лорка вошел в зал, как раздался негромкий, но звучный трехтоновый
сигнал, возвещавший о начале сборки, и зрители начали рассаживаться по
креслам. Сквозь прозрачную переднюю стену зрительного зала была хорошо
видна стройплощадка дома-города. Центральное место занимал мощный
фундамент почти квадратной формы, уходивший под землю на несколько
десятков метров. Справа и слева от фундамента тянулись две ленты
конвейера-гиганта, похожие на широкие дороги. Сходство с дорогами
усугублялось тем, что на лентах один за другим были установлены
исполинские монтажные блоки - целые здания в обычном понимании этого
слова. Некоторые блоки достигали десяти этажей в высоту, но были
сравнительно узки в основании - это были комплексы жилых квартир. Другие
блоки были много шире, а по высоте не превышали двух-трех, редко пяти
этажей. В таких блоках располагались общественные комплексы: столовые,
павильоны, внутренние парки, театры и спортивные сооружения. За
фундаментом между конвейерами прямо напротив операторской высился
постамент, площадка для размещения робота-сборщика.
А внутри операторской, прямо перед Лоркой, внизу располагался макет
строительной площадки, выполненный в строжайшем масштабе. Были тут и
миниатюрные конвейеры, на которых стояли макеты монтажных блоков, похожие
на детские кубики, а вернее - на детали набора детского
конструктора-строителя. Между конвейерами в операторском кресле со
шлемофоном на голове, положив руки на колени, восседал Ришар Дирий -
мастер-сборщик. Лорка достал из кармашка костюма универсальный пикофон и
вставил в ухо. И вовремя: как раз проходили доклады
ассистентов-монтажников:
- Силовая готова.
- Киберкомплекс готов.
- Пост безопасности готов.
- Есть общая готовность!
После легкой паузы эхом откликнулся подчеркнуто спокойно, со стертыми
эмоциями голос Ришара:
- Подъем роботу.
По тому, как с деревьев, стоявших неподалеку от стройплощадки,
плеснулись в небо птицы, Лорка понял, что робот пробуждается не беззвучно.
Ради любопытства Федор на секунду вышел на внешнюю связь и был
разочарован, если только это слово можно применить к данной ситуации. Ни
рева, ни воя; над стройплощадкой стоял глухой гул пробудившихся
механизмов, похожий на отдаленный рокот моря или на шум леса, волнующегося
под сильным ветром; птицы просто реагировали на изменение обстановки. Под
аккомпанемент этого могучего глухого гула над пьедесталом по ту сторону
фундамента медленно воздвигалась мощная колонна диаметром в несколько
метров. По мере подъема становилось все заметнее, что колонна состоит из
плотно уложенных ферм и что колонна, собственно, не воздвигается, а
раскладывается, растягивается вверх, как гармошка. Достигнув высоты
двадцатиэтажного дома, колонна замерла, начала разворачиваться и за
считанные секунды превратилась в стандартного робота-строителя. Казалось,
он сидел, сложив на коленях суставчатые руки-рычаги, но на самом деле
никаких колен не было, и робот не сидел, а стоял, опираясь на
телескопические ноги, несравненно более мощные, чем опоры операторской. У
робота была изящная треугольная голова с большими телескопическими глазами
и узкое тело-скелет, собранное из несокрушимого нейтрида и никак не
отражавшее подлинной титанической силы этого исполина. Робот был сейчас
похож на дремлющего чудовищного богомола, ханжески сложившего свои
страшные передние лапы.
- Зеркальный режим, - послышалась команда Ришара.
- Есть зеркальный!
- Беру управление на себя.
Краем глаза Лорка видел, как Ришар нажал клавишу на своем боковом
пульте. В тот же миг дремлющий исполин ожил: он сдвинулся чуть влево и
вперед, шевельнул плечами-фермами, точно сбрасывая с них незримые цепи, и
пошире развел руки: это сработала система синхронизации, приводя корпус
робота и тело мастера-сборщика в строгое пространственно-зеркальное
соответствие. На мгновение ослепительно вспыхнули и тут же погасли
телескопические глаза. Пластично повторяя движения Ришара, робот поднял
полусогнутые руки-рычаги над головой, развел их в стороны, потом, опустив
локти так, что ладони оказались на уровне плеч, несколько раз сжал и
разжал свои исполинские кулаки и легонько поиграл пальцами в воздухе,
точно сбрасывая накопившееся во время дремы напряжение. Это была
последняя, кинематическая проверка готовности робота к сборке. Все
движения исполина, скрупулезно копировавшего движения мастера-сборщика,
были замедлены, заглажены, словно производились они не в воздухе, а в
воде. Резкие движения, в принципе доступные человеку, роботу были
строжайше запрещены - инерционные силы его могучих рук, нагруженных
тысячами тонн, разломали бы, разорвали суставы. В этой заглаженности,
пластичности, но вовсе не замедленности движений и состояло сложное
искусство мастера-сборщика.
Закончив своеобразную контрольную гимнастику, Ришар объявил:
- Всем службам и постам. Полная готовность к сборке.
Снова последовала серия докладов ассистентов-монтажников, завершавшаяся
рапортом:
- Есть полная готовность!
На лбу робота-сборщика неярко засияла контрольная зеленая фара.
Непринужденно копируя движения Ришара, робот повернулся к правому
контейнеру, всеми десятью пальцами захватил за транспорт-арматуру
громадный первый монтажный блок, поднял его и плавно понес по назначению.
Даже сюда, в изолированное помещение операторской, донесся резкий, хотя и
заглушенный посторонний звук - это взвыли ракетные двигатели, помогавшие
переместить эту неимоверную тяжесть, - первый блок был самым грузным из
всех. Мягко посадив блок на фундамент, робот отложил в утиль отделившуюся
арматуру, а другой рукой легонько придавил блок сверху, на секунду
придержав ее. В эту короткую секунду между фундаментом и блоком прошли
сотни процессов автоматической стыковки, сварки, склейки, спайки.
Дом-город рос прямо на глазах, буквально копируя игрушечный дом-город,
который Ришар собирал в монтажном зале операторской. И, по мере того как
все выше и выше вздымалось сооружение, телескопические подъемники
поднимали вровень с его верхом очередные монтажные блоки, робота-сборщика
и всю операторскую. Через сорок минут работы, когда дом-город поднялся
почти на полукилометровую высоту, в работе был сделан стандартный
двадцатиминутный перерыв. Монтажники отправились на отдых и разминку, а
зрители, оживленно переговариваясь, потянулись в вестибюль, где тоже можно
было отдохнуть и перекусить.
В вестибюле, лавируя между группами людей, к Лорке торопливо подошел
дежурный.
- Вас вызывает на связь Дом Всемирного совета.
Вызывал Иван Ревский. Даже по экрану видеофона можно было понять, что
Теодорыч озабочен и очень спешит.
- Срочно вылетай в столицу.
- Что-нибудь случилось? - осторожно спросил Федор.
- Да.
Ревский замолчал, поколебался - говорить или нет, но все-таки спросил:
- Если тебе предложат не один корабль, а эскадру, согласишься
командовать?
- На Кику?
- Да.
- Неужели дело так серьезно?
- Серьезно. Но ты не ответил на мой вопрос. - В голосе Ревского
послышалось раздражение.
- Согласен.
- Вылетай немедленно.
Несколько секунд Лорка сидел перед погасшим экраном видеофона,
обдумывая разговор. Почувствовав руку на своем плече, он поднял голову.
Рядом стоял Дирий.
- Ты спешишь, Федор, поэтому без всяких предисловий. - Ришар на секунду
замолчал. - Я бы с удовольствием пошел с тобой на Кику.
- Ты? - не мог скрыть удивления Лорка.
- Я хочу снова вернуться в космос, к делам не только сложным, но и
опасным. Я возмужал за эти пять лет, Федор. Не бойся, не подведу. - Он
заглянул в самую глубину зеленых Лоркиных глаз и требовательно спросил: -
Ты мне веришь?
- Как самому себе, - без всякой аффектации ответил Лорка.
Ришар улыбнулся.
- Тогда имей меня в виду. Пойду, надо продолжать сборку.
- Удачи тебе, Риш.
Лорка проводил Дирия взглядом и поднялся из кресла. Надо было лететь в
столицу.
15
Администратором Дома Всемирного совета оказалась совсем еще зеленая
девчушка, скорее всего студентка, проходившая здесь летнюю практику. Она
сидела за дугообразным столом, похожим на пульт управления гиперсветового
корабля, и старательно выражала на лице всю важность и ответственность
порученного ей дела. Однако глазенки у нее были быстрые и очень
любопытные.
- Товарищ Ревский, - пояснила она с некоторой важностью, четко и
округло выговаривая слова, - делает доклад членам Всемирного совета и
приглашенным лицам. Заочно по закрытому каналу стереовидения в заседании
принимают участие отраслевые советы науки и инженерии.
Глядя мимо девушки, Лорка уважительно присвистнул - такого рода
глобальные советы проводились лишь по самым важным и острым
общечеловеческим проблемам. Мысленно повторяя слова девушки, Лорка с
проснувшейся вдруг глубокой тревогой вспомнил о версии инопланетного
кикианского вмешательства в зем...
