Юрий Тупицын. Дальняя дорога
страница №9
...рядке, Александр Сергеевич. - Игорь притопнул ногой. -Прозрачен, но металлов тверже он и крепче пирамид.
Соколов усмехнулся, но шагнул вперед с опаской, точно на тонкий лед.
Ника скорее машинально, чем сознательно, придержала его за локоть. Соколов
укоризненно взглянул на нее.
- Это мне по рыцарским канонам положено предложить вам руку.
Прозрачный пол только намеком отражал их ярко освещенные фигуры, а
сквозь него теперь просматривалась серебристо-серая поверхность Плутона,
изрезанная извивами и иероглифами черных теней.
- Как, впечатляет? - спросил Игорь.
- Впечатляет, - спокойно согласился Соколов и еще раз, уже смелее,
притопнул ногой. - Непонятно только, к чему такие театральные эффекты?
- А для того, - Игорь повел рукой вокруг себя, - чтобы можно было без
помех пить настоянный на звездах волшебный напиток космических тайн.
Ника засмеялась и добавила:
- А еще для того, чтобы удобнее было следить за причаливанием,
швартовкой, погрузкой и отходом кораблей.
Соколов достал из кармана большой белоснежный платок, не торопясь вытер
лицо и шею.
- И везде-то они побывали, и все-то они видели, - пробормотал он,
спрятал платок в карман и лишь теперь обратил внимание на мощную колонну,
тянущуюся к звездам. - А это что за сооружение?
- Это и есть наш корабль, так сказать, вид вблизи. Прошу любить и
жаловать.
Запрокинув голову, Соколов несколько критически разглядывал
вздымавшийся над ним "Смерч".
- Ничего, - сказал он наконец, - но, судя по голографиям, я ожидал
большего.
- Недостает иллюминации и цветочных ожерелий?
- Что цветы? Эфемеры! - невозмутимо ответил Соколов. - Дело в
масштабах. Мне не раз приходилось вот так же, рядом, видеть планетарные
лайнеры. Это действительно впечатляющие конструкции! Размеры, элегантность
линий и внутренний комфорт. А это, - он еще раз, запрокидывая голову,
оглядел корабль, - нечто вроде древних ракет на химическом топливе.
Слушая его, Игорь с нарастающим выражением грусти на лице покачивал
головой.
- Древних ракет? Да что вы! Эта штука, - он презрительно кивнул на
корабль, - хуже. Много хуже!
Соколов усмехнулся.
- Почему же?
- Потому что она опаснее.
Тень беспокойства скользнула по лицу Соколова, Ника с трудом сдерживала
улыбку.
- Гораздо опаснее, - печально повторил Дюк и со вздохом погладил
нейтридный корпус корабля ладонью. - Судите сами, чем заправлялись древние
ракеты? Такими натуральными, домашними, хорошо прирученными веществами,
как водород и кислород. Да их можно было черпать ведрами и носить в
начальные школы, чтобы ставить там показательные опыты по влиянию низких
температур на свойства материалов! Немыслимо, но даже при взрывах
энергоустановок и двигателей у экипажа были шансы уцелеть. История космоса
знает такие случаи. А теперь? - Игорь безнадежно махнул рукой. -
Гипервещество, на котором работают ходовые двигатели, только и дожидается,
как бы вырваться на свободу из-под контроля автоматики гашения и ахнуть
так, чтобы от корабля вместе с его бедным экипажем не то что пыли, но и
атомов не осталось.
Ника наконец не выдержала и сказала со смехом:
- Да не слушайте его, Александр Сергеевич! Он вас пугает!
Игорь прижал руку к сердцу.
- Я? - Он покачал головой и снова с грустью и нежностью погладил корпус
корабля. - Ни в коей мере. Я только беспристрастно констатирую очевидные
и, если можно так выразиться, вопиющие факты. А факты - вещь упрямая.
- Да, факты вещь упрямая, - хладнокровно согласился Соколов, тоже
погладил ладонью корпус корабля и бодро сказал: - Что ж, сквозь тернии - к
звездам!
Корабль будто услышал его призыв; с пугающей медлительностью в его
корпусе раздвинулась, будто прорезалась, входная дверь, и мягко осветилась
кабина внутреннего, корабельного лифта.
...В этот самый момент Лорка скорее услышал, чем почувствовал позади
себя легкое движение, обернулся и увидел улыбающегося Аргоняна. Гаспар
Тагорович был старчески массивен, по-рембрандтовски выразителен и
медлителен в движениях. У него были умные, насмешливые, близко посаженные
глаза, небольшой рот с полными, чувственными губами и большой мясистый
нос.
- Здравствуй, командир, - певуче сказал он и, ласково приобняв за
плечи, посадил на старое место поднявшегося ему навстречу Лорку.
- Здравствуй, Гаспар Тагорович.
Они были старыми знакомыми, собственно, все экипажи гиперсветовых
кораблей были Аргоняну старыми знакомыми, но, помимо этого, несмотря на
большую разницу в годах, они еще чисто по-человечески симпатизировали друг
другу.
Неторопливо, основательно усевшись на свое рабочее место, а только с
этого места начальник порта вел свои дела с командирами кораблей, Аргонян
принялся с улыбкой разглядывать Лорку.
- Все такой же красивый и сильный. И все такой же бродяга и непоседа.
Разве можно так часто оставлять одну молодую жену-красавицу?
- Приходится. А то у тебя все корабли разворуют, Гаспар Тагорович.
Скрывая смущение, Аргонян раскатисто откашлялся, но Лорка безжалостно
продолжил:
- Как же это ты не уследил за "Вихрем"? Такой был корабль!
Аргонян покачал головой.
- Какая невоспитанная молодежь! Неделикатная, жестокая! - Он шумно
вздохнул и, сменив тон, печально сказал: - Недоглядел, проворонил.
Наверное, старый стал, на Землю пора, в Дом космонавтов, на покой.
Он сердито шевельнул густыми черными бровями.
- Но подумай сам, кто мог представить, что в наше просвещенное,
интеллигентное время существуют космические жулики-рецидивисты? Ума не
приложу, как, под каким соусом они в порт проникли? Прямо невидимки
какие-то, духи астральные!
И непривычно серьезно, даже подозрительно взглянул на Лорку.
- Скажи по совести, тебе не страшно идти на Кику?
- Страшновато. Да ведь не первый раз, справимся.
- И еще один вопрос... - Аргонян облокотился на стол, спросил тихо: -
Скажи, Федя, только по совести, почему ты не берешь с собой живности?
Кошечку, собачку, попугая? В прежние рейсы ты всегда брал кого-нибудь.
Лорка улыбнулся, щуря свои зеленые глаза, уважительно проговорил:
- Ох и хитрый ты человек, Гаспар Тагорович.
- Должность, понимаешь ли, такая. Ну, ну?
Помолчав, Лорка коротко рассказал Аргоняну о своем ориентировочном
предположении, что кикиане, пользуясь земными кораблями, могли заслать на
базы да и на саму Землю искусно сделанных роботов. Но не в облике
человека, такой робот, по общему мнению, был бы довольно быстро разоблачен
- в поведении человека множество нюансов, тончайших физических и
психологических штрихов, которые не поддаются моделированию даже людям,
изучившим самих себя в совершенстве. Что уж говорить о попытках такого
моделирования инопланетянами! На животных же, которые часто гостят на
кораблях, обращают куда меньше внимания, да и поведение их гораздо
примитивнее.
Лорка заметил, как преобразилось лицо Аргоняна, и замолчал.
- Продолжай! - сердито сказал Аргонян. - Я слушаю.
Лорка пожал плечами.
- Да я уже рассказал. Создание совершенной модели животного-робота не
проблема, такие опыты ставились многократно. Такого робота можно наделить
дополнительными функциями, вовсе не свойственными настоящему животному.
Например, он может собирать и передавать информацию или даже... - Лорка не
договорил и выразительно взглянул на Аргоняна.
- Договаривай, зачем стесняешься? Или даже угонять космические корабли
из портов, которыми руководят старые растяпы. - Аргонян задумчиво
потеребил свой мясистый нос и спросил с откровенным интересом: - Слушай, а
ты действительно веришь, что такое возможно?
Лорка засмеялся.
- Верить можно по-разному.
- Ты не крути, говори прямо. Это тебе не любовное объяснение.
Федор задумался. Верил? Пожалуй, нет. Слишком уж нелепо выглядел бы
зверь за пультом управления корабля. Не столько разум, сколько все его
существо протестовало против такой возможности. Не верил? Тоже нет! Он
хорошо знал, как многое, казавшееся людям совершенно невозможным, вдруг
становилось не только возможным, но и простым, более того - естественным,
и тогда упрямое сердце переставало протестовать против этого. Он не то
чтобы верил или не верил, а просто страховался, чтобы избежать даже
маловероятного. Кроме того, кикианские роботы вовсе не обязательно должны
иметь постоянный звериный облик. Это могут быть роботы трансформативные,
которые в зависимости от обстановки или по команде меняют свой внешний
облик. Зверь, человек, инопланетный сапиенс - все это может быть заключено
в одной протоформе.
- И как же выглядит эта протоформа? - с интересом спросил Аргонян.
Лорка засмеялся.
- Ты слишком многого от меня хочешь. Я ведь не кикианин.
Щуря свои черные глазки, Аргонян покачал в воздухе поднятым пальцем.
- Ты не крути! Я тебя знаю - не поверю, чтобы у тебя не было каких-то
предположений.
Немного поколебавшись, Лорка рассказал ему о встрече с шаровой молнией
и о своих разговорах по этому поводу с Игорем Дюком. К его удивлению,
Аргонян отнесся к рассказу очень серьезно.
- Скажу тебе по секрету, - хмуро сказал Гаспар Тагорович, - мне как-то
докладывали о появлении шаровой молнии в районе космодрома. Но я их
высмеял. Шаровая молния на Плутоне? Бред!
Приглядываясь к Аргоняну, Лорка счел нужным оговориться:
- Я вовсе не убежден в истинности своих предположений, Гаспар
Тагорович. Просто страхуюсь, чтобы избежать маловероятного.
- Это ты молодец, - уважительно одобрил Гаспар Тагорович. - Командир! А
я вот не подстраховался. - Аргонян шумно вздохнул и, словно осуждая самого
себя, покачал головой. - Плохо, очень плохо. И знаешь, что плохо, Федя?
То, что животные - это не люди. И по этой самой печальной причине их никто
серьезно не учитывает даже на Плутоне. Ты хоть знаешь, что у нас есть
зоопарк?
- Да, бывал как-то.
- Бывал, - презрительно процедил Аргонян. - Это наша гордость! Все, как
у настоящих людей. Ты это должен хорошенько понять. - Он погрустнел и
неохотно добавил: - Конечно, всяких тигров, крокодилов и бегемотов мы не
держим. Хлопотно! Все-таки Плутон, а не Копакабана. Но симпатичных птичек
и зверюшек у нас немало. Даже еноты есть.
- Почему даже?
- А потому, что лапка у них как рука. - Аргонян для наглядности
растопырил свою мясистую пятерню и пошевелил пальцами. - Смышленые,
подлецы! Несколько раз умудрялись открыть запор. И разбегались! Хорошо
помню, что последний раз это случилось как раз накануне угона "Вихря".
Понимаешь ситуацию?
- Понимаю, - серьезно сказал Лорка. - Придется тебе, Гаспар Тагорович,
произвести всеплутонную перепись зверей и птиц.
- Придется. Я же все время твержу, что бюрократия - это не только беда,
но и благо!
Он присмотрелся к Лорке и тяжело поднялся из-за стола, понял, что тот
засиделся и начинает нервничать - впереди ведь не что-нибудь, а старт в
дальний космос!
- Будем прощаться, Федя.
Приобняв Лорку за плечи, он повел его к двери, но, войдя в полосу
нежного света далекого солнца, приостановился, полез в карман и достал
брелок с часами.
- Держи. Показывают не только часы, но и день, и месяц, и год. Без
этого у нас на Плутоне совсем запутаться можно. Учти, это не просто часы,
а талисман, приносящий счастье. Помнишь, я чудом уцелел при аварии
вездехода? С тех пор всегда ношу их с собой.
- Спасибо. - Лорка взвесил брелок на ладони и положил в нагрудный
карман. - Ты веришь в талисманы, Гаспар Тагорович?
Аргонян засмеялся.
- Ишь ты! Что я тебе, неандерталец или монах? Как это ты очень мудро
говорил? Просто страхуюсь на всякий случай. - Он доверительно понизил
голос. - Очень давно жил на свете такой ученый - Нильс Бор. Он собирал на
счастье не то копыта, не то подковы, что-то в этом роде. Его спросили,
неужели он серьезно верит, что эти штуки приносят счастье. "Нет, - сказал
Нильс Бор, - конечно, не верю. Но знаете, говорят, что они приносят
счастье даже тем, кто в это не верит!" - И Аргонян расхохотался. Возле
самой двери он опять задержался. - Возвращайся, буду встречать тебя,
Федя...
11
Передняя стена ходовой рубки гиперсветового корабля представляла собой
экран в виде шарового сегмента - диаметром около четырех метров. На
некотором расстоянии от него располагался дугообразный пульт управления,
за которым сидел командир корабля Федор Лорка и его дублер Виктор Хельг.
Позади них восседал Соколов, очень довольный и несколько торжественный.
Присутствие Соколова в рубке было, вообще говоря, некоторым нарушением
установившихся традиций: на старте посторонним в святая святых корабля
находиться не разрешалось. Но эксперт сумел уломать Лорку.
- Понимаете, Федор, - проникновенно говорил он, - так уж странно
сложилась моя жизнь, но я еще ни разу не переходил световой барьер!
Он заметил недоверие, отразившееся на лице командира, и поспешил
добавить:
- В солнечной системе на сверхсвете не ходят, я имею в виду рейсовые
корабли. Когда я был молодым, прогулочные сверхсветовые трассы еще не были
введены, а когда их ввели, я стал уже солидным человеком, интересных дел
хватало и без этой сверхскоростной экзотики. - Он доверительно улыбнулся.
- Да и, если говорить честно, страшновато было без надобности пускаться в
такую жутковатую авантюру.
Лорка усмехнулся, разглядывая Соколова. И Соколов, благо теперь это
можно было делать без помех, разглядывал его с профессиональным интересом,
который за годы экспертной работы стал неотъемлемым качеством его натуры.
Лорка как-то плавно, незаметно, но ощутимо изменился за последние дни. Он
стал собраннее, суше, глаза если и не совсем потеряли присущее им лукавое
выражение, то стали строже, даже цвет их казался теперь не таким
задорно-зеленым, как прежде. Лорка принял на свои широкие плечи тяжелый
груз ответственности, который всегда лежит на командире корабля, и это не
могло не сказаться на его состоянии.
- Хорошо, - после паузы решил Федор, - будь по-вашему. При одном
условии - никаких восторгов и пустопорожней болтовни. И вообще ничего
лишнего.
Соколов молча приложил руку к сердцу.
В общем, у эксперта были основания для торжественности, хотя к этому
примешивалась и некая неудовлетворенность, если не сказать разочарование:
уж очень примитивной, простой казалась ему ходовая рубка. Пульт управления
разочаровал Соколова больше всего: он был ничуть не сложнее приборной
панели простой авиетки или заурядного мобиля, кабины которых эксперту были
хорошо знакомы. Хельг, заметив недоумение на лице своего подшефного,
спросил с улыбкой:
- Я вижу, эта келья показалась вам скучноватой?
- Н-да. - Соколов оглядел ходовую рубку и снова задержался взглядом на
пульте управления. - Ваше святилище действительно скучновато. И как бы это
выразиться поточнее? Простовато.
Огляделся и Виктор, улыбка его приобрела насмешливый оттенок.
- Приборов можно понаставить столько, что не только рубки, но и всех
остальных корабельных помещений не хватит. Не только черт, но и
современный инженер ногу сломит. Вместо этого изобилия один прибор -
нуль-индикатор. Если все идет по программе и укладывается в нормы
допусков, стрелки этого прибора стоят по нулям, а пилот благодушествует. А
вот когда одна из стрелок сходит с нуля, на эти вот экраны проецируются
показания нужной группы приборов и параллельно бортовой компьютер выдает
словесную информацию.
Как это ни странно, они быстро подружились, Хельг и Соколов, несмотря
на большую разницу в возрасте и совершенное несходство характеров. Дело в
том, что Виктор, в принципе, был добрым парнем, но у него был чрезмерно
развит дух соперничества и соревнования. А в космосе Соколов уж никак не
мог быть ему конкурентом! Поэтому Лорка, чутко подметив особенности
характера неперебесившегося Хельга, и объединил его в паре с
уравновешенным Соколовым. В особом примечании к судовой роли Виктор
числился наставником эксперта - стажера-навигатора. А вот Ника была
стажером-пилотом, наставником у нее был Игорь Дюк.
"Смерч" отвалил от причала космопорта на дополнительной тяге: к "брюху"
гиперсветового корабля для этой цели пристыковался небольшой, но мощный
буксир, который и вывел его на трассу разгона. Когда эта операция была
закончена, прозвучал доклад:
- "Смерч" буксировку закончил.
- Внешнюю информацию на пульт и экран, - скомандовал Лорка.
- Выполняю, - откликнулся глубокий, хорошо поставленный мужской голос.
Соколов знал, что это голос бортового компьютера.
Ходовая рубка погрузилась в полумрак, который, впрочем, правильнее было
бы назвать полусветом, а обзорный экран потемнел и вспыхнул бесчисленной
россыпью звезд и пятнами галактик. Серебряная вышивка по черному бархату,
украшенная драгоценными камнями всех оттенков радуги. Это было изображение
лобовой зоны, охватывающее шестую часть небесной сферы при трехкратном
увеличении. Вообще говоря, увеличение могло меняться в очень широких
пределах, соответственно менялся угол охвата изображения.
- Первая опорная звезда на сопровождении, - при этих словах компьютера
в самом центре обзорного экрана вспыхнула и снова притухла небольшая
звездочка, - индекс безопасности четыре девятки, маршевые двигатели на
холостом.
- Буксиру - отцепка.
- Понял, ухожу.
"Смерч" легонько тряхнуло. Это сработали замки стыковочного узла,
буксир отделился от корабля и, описывая плавную кривую, стал уходить из
рабочей зоны корабельных двигателей.
- "Смерч", я буксир. Трассу освободил.
- Я "Смерч", прошу старт.
- Я главный пост. Стартуйте, "Смерч", чистой дороги.
- Понял. Стартую. Спасибо.
Соколов повел плечами, чтобы прогнать колючие мурашки, побежавшие по
спине. Стартовая лихорадка? Она самая! Соколов чувствовал, что она владеет
не только им, но и всеми: командиром корабля Федором Лоркой, экипажем
скромного буксира, расчетом главного поста. Стоило лишь вслушаться в
лаконичные, будто топором рубленные команды, в голоса, нарочито лишенные
всякой эмоциональной окраски, чтобы понять это.
- Пошел!
Этот возглас Лорки потонул в мощном вибрирующем гуле. Он начался с
низких басовых нот, но постепенно тон его повышался, частота вибраций
росла. Соколову, вцепившемуся в подлокотники кресла, казалось, что
вибрирующий вой ввинчивается ему в мозг. Когда терпеть эту пытку стало
почти невозможно, вой в какую-то секунду утончился, превратился в стон, в
комариный писк и исчез. Остался мягкий, ровный шум, похожий на шорох сухих
трав под горячим степным ветром.
- Вышли на разгон, - прозвучала информация компьютера.
Разгон! Полет на третьей производной, как говорят навигаторы. Ход с
ускорением ускорения, когда скорость растет пропорционально квадрату
времени. Если бы полет гиперсветового корабля был обычным механическим
движением, колоссальные перегрузки, стремительно нарастающие на разгоне, в
считанные доли секунды разломили бы корабль. Но движение "Смерча" было
движением совершенно особого рода. Каждую секунду ускорение корабля
возрастало на девяносто метров в секунду за секунду! Темпы роста скорости
были поистине чудовищными, а в ходовой рубке покой и тишина, нарушаемая
лишь дыханием маршевых двигателей. Сознание хотя и фиксировало этот
лавинообразный процесс роста скорости, но тем не менее отказывалось
воспринимать его в сколько-нибудь ощутимой форме. Жуткая, невероятнейшая
штука!
Впрочем, если взглянуть на этот сказочный полет не с механической, а
диалектической точки зрения, он превращался в довольно обыденное и простое
явление. Нейролл - это тонкая материальная субстанция, которую сначала
именовали эфиром, потом стыдливо называли вакуумом или пространством,
наделяя тем не менее эти предельно "пустые" категории целым рядом
конкретных материальных свойств; этот нейролл расступался перед острым
носом корабля и снова смыкался за столь же острой кормой. Если угодно,
полет "Смерча" можно было считать своеобразным, скоростным выходом в
четвертое измерение за пределы действия обычных физических законов,
определенных релятивистской механикой. "Смерчу" были не страшны атомные
ядра, излучения, метеорная пыль и даже сами метеориты. Вместе с нейроллом
они обтекали корпус корабля подобно тому, как сухие листья вместе со
струями воды огибают корпус лодки. Гиперсветовому кораблю были опасны лишь
крупные небесные тела, массы которых сравнимы с массой самого корабля, но
такие тела или обходят, или расстреливают.
Соколов вспомнил, что еще давно, когда он впервые познакомился с
основами гиперсветового полета, его поразила мысль: как же тело,
выведенное фактически в четвертое измерение, получает информацию об
окружающем? Оказалось, что это и в самом деле головоломная проблема
гиперсвета. Решить ее удалось не сразу - первые серии гиперсветовых
кораблей на этапе разгона были слепыми, как кроты. И лишь точный расчет и
прогноз обеспечивали их безопасность от столкновения с крупными телами.
Разумеется, люди не захотели с этим мириться. Соколов знал, что картина
звездного неба, которую он видел на экране, - модель, формируемая
компьютером. Но с интервалом в несколько секунд специальный щуп выходит на
контакт с нейроллом в лобовой зоне и, образно говоря, мгновенно фиксирует,
фотографирует мир в зоне обзора, а по этим данным компьютер корректирует
изображение на экране.
- До светового барьера три минуты, - оторвал Соколова от размышлений
голос компьютера.
- Дублеру готовность на подчистку, - откликнулся Лорка. - Экипажу
проверить фиксацию.
- Понял. - Хельг поставил ноги на педали и взялся за штурвал.
Распарывавший пространство корабль стремительно накатывал на световой
барьер. Не будь "Смерч" в четвертом измерении, масса его сейчас непрерывно
возрастала бы в тысячи, миллионы и миллиарды раз. Величина разгона
постепенно падала, Соколов не видел прибора, но слышал информацию
компьютера. "Смерч" мягко качнуло раз, другой, и вдруг кто-то невидимый,
могучий швырнул Соколова вверх, а потом и вниз.
- Раскачка по тангажу, перегрузка - норма. До барьера минута, - это
компьютер.
- Подчистка!
- Понял, - спокойно отозвался Виктор.
Через секунду перегрузки ослабели, а потом почти пропали - остались
лишь их "плавающие" следы, словно корабль мчался, огибая вершины огромных
волн. Виктор "подчищал" работу автоматики, вручную снимая
помехи-перегрузки, которые оставались на ее выходе. Работал он виртуозно,
с тем чуть небрежным изяществом, которое сопутствует высокому мастерству -
действиям не на пределе, а с некоторым запасом возможностей.
- Всенаправленная раскачка, перегрузки норма. До барьера десять
секунд... Пять, четыре, три, две, одна, барьер!
Прошел еще десяток секунд, Лорка скомандовал:
- Отбой!
Хельг бросил штурвал, который волшебным образом растворился в передней
панели пульта управления, покосился на Соколова и озорно подмигнул.
С чудовищной быстротой наращивая свою, теперь уже сверхсветовую,
скорость, корабль шел на разгоне в сто десять единиц.
12
До выхода на расчетную гиперсветовую скорость, хотя он выполнялся
автоматически, Лорка, Виктор и Соколов оставались в ходовой рубке. Федор
заполнял какие-то документы, Виктор скучал, а Соколов донимал его разными
вопросами. Хельг отвечал будто нехотя, но обстоятельно. Но в конце концов
дотошный эксперт ему, очевидно, надоел, потому что, лукаво щуря свои
отененные пушистыми ресницами глаза, Виктор заговорщицки спросил:
- Скажите лучше, как я работал по подчистке? Хорошо?
- Хорошо, - не совсем уверенно одобрил Соколов, подумывая про себя:
откуда ему, сугубо земному человеку, знать, как работал его космический
наставник. - Виктор сокрушенно вздохнул и осуждающе покачал головой.
- Так буднично, так серо говорить об артистической работе! Я бы мог
обидеться! Но уж ладно, не буду злопамятным и на первый раз прощу вас, - в
глазах Хельга замерцали озорные искорки.
Соколов и поверил ему, и не поверил. И вообще, его так заинтересовал и
сам Виктор, и вся эта история, что, выбрав удобный момент, он тихонько
полюбопытствовал у Лорки - правда ли, что на подчистке его дублер работал
мастерски.
- Блестяще, - не задумываясь, подтвердил Федор.
Соколов не совсем поверил и ему, а потому задал каверзный вопрос:
- А вы бы так смогли?
Лорка взглянул на него с некоторым удивлением.
- Конечно нет. Виктор - гений пилотажа. Из всех космонавтов, каких я
знаю, а знаю я многих, пожалуй, лишь Тимур может с ним посостязаться. - И
все еще разглядывая Соколова, Лорка с улыбкой спросил. - А зачем бы я брал
его в экипаж, если бы не это качество?
Но дотошного Соколова не удовлетворил и этот разговор. Выбрав случай,
он подсел к Виктору и поинтересовался теперь уже у него - правда ли, что
Лорка пилотирует хуже, чем он, Виктор Хельг. Виктор нахмурился.
- Кто это вам сказал? - резко спросил он.
- Федор.
Виктор удивленно вскинул свои соболиные брови и расхохотался.
- Вот рыжий черт! - Задумался и уже серьезно сказал: - Вообще-то,
конечно, я пилотирую лучше, какой тут может быть разговор? Но... есть тут
и всякие но. Вы уж не сердитесь, Александр Сергеевич, но вам этих
тонкостей не понять. Не надо - вы же не пилот. И не космонавт.
- Ну-ну, - благодушно согласился Соколов и вдруг спросил: - А как вы
думаете, Виктор, почему Федор зачислил меня в разведотряд?
Виктор хмыкнул, критически разглядывая Соколова.
- Крепкое здоровье. Ясный ум, не затуманенный всякими привходящими
соображениями и эмоциями. Приятный характер. - Хельг засмеялся: - А еще
потому, что должен же меня развлекать кто-то в черных глубинах космоса!
Соколов помолчал, пожал плечами и подумал вслух:
- Вы-то хоть штурвал повертели, Виктор. А Федор? Так и просидел
балластом в своем командирском кресле - ничего ведь не делал!
- Рад бы сказать вам какой-нибудь комплимент, Александр Сергеевич, да
не могу. Темный вы еще человек в космических делах. Очень темный!
Соколов одобрительно усмехнулся.
- Так ведь и дела темные.
- Это верно, - согласился Виктор и уже серьезно, хотя и с некоторой
хитрецой, пояснил: - Как это говорится? Командир, Федор Лорка, нес на
своих плечах тяжелый груз ответственности.
Соколов склонил голову набок, обдумывая услышанное, и со свойственной
ему дотошностью уточнил:
- Ответственности - за что?
- За все. За работу двигателей, за то, чтобы раскачка не вышла из нормы
и не развалила нашу посудину. За то, что штурвал на подчистке держал я, а
не он и не кто-нибудь другой. За то, что мы не вмазались в какой-нибудь
дурацкий астероид или пылевое облако. И за все остальное. Я изложил
понятно?
- Даже слишком.
- Ничего, это дело серьезное, его надо понять во всех деталях и
нюансах. Понимаете, Александр Сергеевич, когда командир суетится, когда
его деятельность так и лезет на глаза, значит, либо командир слабак, либо
экипаж ни к черту не годится. Чем меньше командир заметен в ординарных
ситуациях, тем выше его профессиональный ранг. Командир нужен для того,
чтобы принять мгновенное и правильное решение, когда дело пошло
наперекосяк и пахнет жареным - аварией или катастрофой.
Лорка, оказывается, краем уха слышал этот разговор, потому что вдруг
обернулся и сказал:
- Вообще-то говоря, Александр Сергеевич, на разгоне корабля можно было
бы обойтись и без командира и без экипажа - одной автоматикой. Поставить
десяток-другой лишних блоков, демпфировать околосветовую раскачку,
автоматизировать подчистку. Но, наверное, вы заметили, что не только на
гиперсветовом корабле, а и на любом другом транспортном средстве с людьми
на борту за пультом управления всегда сидит человек? Побочных обязанностей
у него может быть и больше, и меньше, но центральная задача одна: он
должен быть готов в любое мгновение отключить автоматику и взять
управление на себя. Обязательное включение человека в систему управления
объясняется не техническими, не экономическими, а моральными причинами.
Нести бремя ответственности за людей может лишь человек, аморально
поручать это сколь угодно высокоорганизованной машине.
Лорка помолчал, вспоминая свой визит в подземный зал энергостанции, и
грустно добавил:
- Конечно, можно создать и ответственную машину, которой можно доверять
так же, как и человеку. Но для этого ее надо наделить человеческой душой,
ее эмоциями, страстями, умением любить и ненавидеть. А это аморально,
жестоко уже по отношению к машине.
Боковым зрением Соколов вдруг перехватил взгляд Хельга. Виктор смотрел
на Федора Лорку, как ребенок иногда смотрит на своего старшего брата,
может быть, и не очень любимого, но надежного и уважаемого.
13
Показывая на зеленую кнопку-лампу, Виктор Хельг дикторским тоном
проговорил:
- Зеленый свет - значит, путь свободен. Ну, а если бы вход в жилой
отсек был запрещен - радиация, разгерметизация или какая-нибудь другая
опасность, - кнопка горела бы красным светом. Ясно?
- Да уж куда яснее. - Соколов подумал, погладил указательным пальцем
кончик носа и полюбопытствовал: - Ну, а если бы я по рассеянности или,
скажем, по злому умыслу все-таки нажал эту красную кнопку?
Хельг усмехнулся.
- А вы бы ее не нажали, в таких случаях она блокируется.
- Зачем же тогда вся эта игра в разноцветные огоньки?
- Чтобы какой-нибудь рассеянный пассажир не проявлял зряшней
настойчивости, не насиловал кнопку и не пытался взломать дверь.
Космическая техника безопасности, по образному выражению профессионалов,
рассчитана на дурака.
Соколов весело хмыкнул:
- То есть на меня?
- Ну, зачем так прямолинейно! Вы просто младенец, космический младенец.
А разве младенцев допустимо называть дураками?
- Н-да. А не великоват я для младенца?
- В самый раз, - успокоил Виктор и нажал кнопку.
Овальная дверь растаяла. В этом не было никакого волшебства. Соколов
успел заметить, что она спряталась в обойму подобно диафрагме объектива,
только движение это было очень быстро, почти неуловимо глазом.
- Прошу, - галантно сказал Хельг. - Вам, как детективу, полезно знать
самые укромные корабельные уголки.
Жилой отсек корабля представлял собой цилиндр овального сечения,
сделанный из гибкого и прочнейшего армированного нейтрида. В стартовом
положении, на разгоне и торможении эта гигантская труба свертывалась
плотной спиралью вперемежку с витками оранжерейного и технологического
отсеков, совершенно идентичной внешней конструкции. После выхода на
стабильный гиперсвет или в инерциальном полете корабль, волею экипажа,
вытягивался в длину в три раза. Плотная трехкомпонентная спираль отсеков
при этом распрямлялась как пружина, а сами отсеки словно разбухали,
примерно вдвое увеличивая свой диаметр, и становились пригодными для
комфортабельного использования и эксплуатации.
Шагая рядом с Хельгом по коридору жилого отсека, Соколов ощущал
странную ироничную раздвоенность своего "я". Ему нет-нет да и начинало
казаться, что рядом с Виктором шагает кто-то другой, его двойник, а сам
он, истинный Соколов, сидит в зрительном зале и с любопытством смотрит
некий приключенческий фильм. Секундами это ощущение было таким острым, что
ему приходилось делать активное волевое усилие, чтобы убедить себя в
реальности происходящего. В этой иллюзорности сущего была отчасти виновата
обстановка: коридор имел овальное сечение и заметно изгибался выпуклой
дугой, поэтому где-то впереди светящийся потолок натекал на пол. Потолок
был именно светящимся, похожим на чисто вымытое прохладными дождями
безоблачное синее-синее осеннее небо. Холодный его свет смягчался двумя
окаймляющими оранжевыми полосами. Небо и солнце! Что может быть лучше? По
всей длине коридора виднелись двери, врезанные в плоские ниши. Соколов
знал, что они вели в индивидуальные каюты, в спортзал, фильмотеку и клуб.
Салатные стены матово отражали свет, и эти отражения, оттенками разной
насыщенности, образовывали приятные глазу абстрактные узоры и орнаменты.
Под ногами мягко шуршал и пружинил ковер, который фактурой и цветом
напоминал весеннюю траву. Никаких украшений, никаких углов и выступов, все
так зализано и заглажено, что не за что ухватиться рукой.
Соколову вдруг пришла в голову озорная и пугающая мысль: стоит ему
сделать волевое усилие, сдвинуть брови, как все вокруг волшебно изменится
- сломается овальный коридор, приобретая привычную, прямоугольную форму,
заострятся плавные обводы дверных ниш, ровный небесно-золотистый свет,
разлитый по потолку, сконцентрируется в отдельных плафонах. А сам он
мгновенно перенесется из дальнего космоса на Землю, из ближайшей двери
выйдет жена и укоризненно спросит: "Где это ты пропадал так долго?"
Соколов улыбнулся этому необычному чувству, и все-таки где-то в самой
глубине души, вопреки логике и разуму, теплился жутковатый червячок
сомнения - вдруг этот сказочный обтекаемый мир действительно можно
разрушить одним движением бровей.
- А вот и ваша каюта, - отвлек Соколова от размышлений голос Виктора. -
Заметались? Или уже тоска по родине?
Эксперт засмеялся своим странным мыслям и вслух сказал:
- Хуже. Тоска по чародейству.
- Ну, это пустяки. Сезам, откройся! - торжественно возгласил Хельг и
нажатием на кнопку-лампочку "уничтожил" дверь. - Прошу!
Жилые каюты размещались в пространственных карманах отсека, которые
формировались лишь на марше при полной развертке корабля. При стартовой и
финишной свертке эти карманы ликвидировались, поэтому Соколова удивили и
относительно большие размеры кают, и, главное, обилие расставленной в ней
мебели. Вдоль одной стены тянулась широкая низкая тахта. Слева от нее
стоял рабочий стол для чтения микрокниг и просмотра микрофильмов, а справа
- некое устройство, похожее сразу и на универсальный музыкальный
инструмент, симфонолу, и на пульт управления компьютером. Чуть подальше -
шкафчик-тумбочка и дверь, ведущая в туалет, посредине комнаты круглый
столик, а возле него стул и два мягких кресла. Стена напротив тахты была
совершенно свободной. Соколов догадался, что это гигантский экран
корабельного стереовизора. Каюта была отлично освещена по коридорному
типу: небесно-синий потолок был окаймлен теплой оранжевой полосой.
Светло-салатные стены не имели никаких орнаментов, а вот зеленый
антисептический ковер-мусоросборщик был украшен россыпями золотистых и
белых цветочков.
Пододвигая стул к пульту управления, Хельг поинтересовался:
- Как интерьерчик?
- Тесновато, - неопределенно ответил эксперт.
И в самом деле, мебель так загромождала каюту, что передвигаться по ней
приходилось с определенной осторожностью.
- Тесновато, - согласился Виктор, делая на пульте несколько
переключении. - Ничего, половину мебели мы сейчас изничтожим. Ал!
Столик, кресла и шкафчик мгновенно исчезли, только послышался сухой
шорох да на ковре произошло какое-то шевеление, точно пронесся порыв
ветра.
- Вот и волшебство, по которому вы тосковали. Садитесь.
- Я тосковал по чародейству, - с подчеркнутой серьезностью поправил
Соколов и попробовал прочность тахты рукой. Хельг засмеялся.
- Садитесь, Александр Сергеевич, не опасайтесь.
Соколов критически оглядел каюту и посожалел:
- А шкафчик-то вы зря изничтожили.
- Это дело поправимое.
Виктор поколдовал за пультом, миг - и шкаф-тумбочка снова оказался у
стены.
- Электрофы?
- Они самые. Воплощение древней мечты о материализации духов.
Электрофами называли очень интересные и очень дорогие в производстве
синтетические материалы. Их фактура могла варьировать в очень широких
пределах: электрофы могли становиться и мягкими, как пуховая подушка, и
жесткими, как каменный монолит. Кроме того, под действием достаточно
сильного электрического поля и пропорционально ему объем электрофов мог
уменьшаться в десятки и даже сотни раз, полностью восстанавливаясь после
снятия напряжения. Это был идеальный материал для изготовления предметов,
которые надо было хранить в компактном, сильно уменьшенном виде. Но не
слишком ли он дорог для мебельного моделирования?
- Ну, как шкафчик, смотрится? В принципе, можно изменить его размеры и
форму. Это касается и кресел, и всего остального.
- Пусть стоит как есть. Мебельным чародейством я сыт.
- В таком случае обратимся к стенам. Так сказать, от содержания к
форме. Не кажется ли вам, что окраска несколько суховата?
Соколов еще раз оглядел каюту. Да, стены были суховаты. Никаких
украшений, орнаментов, рисунков; теплые и нежные стены как таковые. Да что
украшения, даже окна, иллюминатора в каюте не было. И хотя о казематах
Соколову приходилось только читать, именно это слово само собой пришло ему
на ум - красивый, благоустроенный каземат.
- Да-да, - угадывая его мысли, проговорил Хельг, - проведя в этой
камере месяца два-три, вы будете кричать: "На волю! В пампасы!" - и биться
головой об эти Милые стенки. Кстати, они прекрасно амортизируют, так что
это занятие почти безопасно. - Он принял заговорщицкий вид. - Хотите
побывать на берегу моря?
Вопрос был чисто риторический, Виктор и не стал дожидаться ответа.
Несколько переключении на пульте, свет в каюте на мгновение померк, и
Соколов перенесся на берег моря, к самой кромке мелкого золотистого песка
- экран стереовизора сработал безупречно. Маленькие волны с шорохом
подкатывались к самым его ногам, так что хотелось задрать их на тахту,
золотистый песок темнел, покрываясь лопающимися пузырьками пены, быстро
процеживал воду и приобретал прежний веселый цвет. Уходя вдаль, морская
гладь сначала темнела, приобретая почти фиолетовый цвет, а потом опять
светлела, туманилась и незаметно сливалась с небесной голубизной. Легкий
ветер шевелил волосы Соколова, наполняя каюту острой влажной свежестью.
Совсем близко взмахнула крылом чайка, так что Соколов отшатнулся. На него
равнодушно взглянул круглый розовый глаз. "Эг! Эг!" - послышался
удаляющийся картавый крик. Иллюзия морского побережья была настолько
полной, что Соколову время от времени приходилось делать усилие, заставляя
себя вспомнить, что он находится вовсе не на лоне природы, а в каюте
гиперсветового корабля.
- Ожившая голография, - пробормотал он.
- Не только ожившая, - наставительно поправил Хельг, - но еще и
озвученная, и ароматизированная. В общем, композоника.
Да, это была композоника, художественное полотно синтетического
искусства - единство света, объема, движения, звуков и запахов, созданное
объединенными усилиями искусства, науки и инженерии.
Композоника родилась в космосе как прикладное искусство. Она родилась
вместе с кораблями-рейдерами, которые уходили на многие месяцы и годы.
Даже солнца не было там, где пролегали их маршруты, - только слабый свет
звезд сопровождал их в дороге. От холода и вакуума безжизненного космоса
экипаж защищали лишь стены да обшивка корабельного корпуса. И эти стены
маячили перед глазами людей ежедневно и ежечасно - недели, месяцы, годы.
Сочетание постоянства интерьера, пусть даже красочного, и скрытых за
стенами помещений опасностей рождало у людей стойкое нервное напряжение. А
напряжение приводило к странным и тревожным сдвигам в психике. Из
надежного, по-своему родного дома корабль незаметно превращался в
ненавистную тюрьму, из которой хотелось выбраться любой ценой. Все, что
ежедневно попадалось на глаза, - мебель, приборы, оборудование, даже
украшения, - начинало вызывать нарастающее раздражение, злость и, наконец,
истерию, которая в тяжелых случаях заканчивалась настоящими психозами.
Соколова отвлекли от раздумий слова Виктора.
- Я вижу, уважаемый эксперт, морские пейзажи вызывают у вас меланхолию.
- Верно. Хочется поплавать, может быть, даже утонуть. А ведь
невозможно!
- Хотите, я вас утоплю? Только не в воде, а в свете?
- Валяйте! - махнул рукой Соколов.
Миг - и море исчезло, точно это была паутина, которую смахнули
небрежным движением руки. Каюта превратилась в радужный, мерцающий,
колыхающийся мир. Это был трепетный свет, только что пробудившийся к
жизни. Он струился сверху, с потолка, скользил по стенам и угасал на полу,
его холодные голубоватые тона постепенно теплели и рассыпались
золотистыми, огненными и рубиновыми искрами.
- А можно и так.
Каюта стала обычной, только стены ее теперь украшал затейливый
абстрактный орнамент.
- Или так.
Абстрактный рисунок превратился в завесы мелких листьев с гроздьями
снежно-белых цветов.
- В общем, не каюта, а кунсткамера, - глубокомысленно заметил Соколов,
несколько утомленный этими демонстрациями, и, помолчав, уже серьезно
спросил: - Как вы думаете, Виктор, почему композоника не прижилась на
Земле?
Хельг удивленно взглянул на эксперта.
- Как это не прижилась? Разве вам не приходилось бывать на подземных и
подводных станциях?
- Ну, эти станции - тот же космос, только не в фас, а в профиль! Я имею
в виду обычный земной быт.
- А на черта нужна какая-то композоника, когда вокруг настоящая
природа?
Хельг смотрел на Соколова недоуменно и, пожалуй, несколько насмешливо.
Какое-то сложное чувство помешало эксперту продолжать разговор. Не то
чтобы Хельг не был способен анализировать затронутую проблему, нет. Просто
он не хотел ее анализировать! Она лежала вне круга его интересов,
положение вещей казалось ему естественным, размышления о бытовых проблемах
композоники представлялись ему зряшной потерей времени. Попутно Соколов
сообразил, почему несмотря на блестящие психофизические данные Виктор так
и не смог ни разу набрать в Совете космонавтики нужного числа голосов,
чтобы стать самостоятельным командиром. Разные люди созревают в разное
время. Виктор, типичный акселерат, не созрел еще социально. Прекрасный
пилот и специалист-гиперсветовик высокого класса, он был еще сущим
подростком в широком плане разнородных проблем общечеловеческой культуры.
То, что Виктору представлялось очевидным, на самом деле обстояло много
сложнее. Энтузиасты композоники одно время настойчиво пытались внедрить ее
в земной быт. Были построены экспериментальные дома и целые жилые
комплексы с композонным оформлением. Многое в этих домах было сделано на
космический лад и даже еще более модерно: тающие двери и окна, управление
которыми могло осуществляться и мысленными приказами, конформная мебель на
основе электрофов, реконструирующиеся комнаты, композонное оформление и
прочие фокусы. И никакого успеха! Больше того, у энтузиастов,
обосновавшихся в этих домах, через некоторое время были обнаружены
нежелательные сдвиги в психике. Соколову пришлось исследовать неурядицы,
вызванные этим странным влиянием композонного интерьера. То, что было
просто необходимо для космоса, оказалось ненужным и вредным на Земле.
Наверное, есть какой-то разумный предел автоматизации и искусственности в
обычной жизни. Все в меру! Большинство людей инстинктивно чувствуют
дозволенные рубежи и отворачиваются от самых превосходных подделок
реальности, а фанатикам моды приходится расплачиваться за свою
прямолинейность бодростью духа и даже здоровьем.
Да, все обстояло много сложнее. Но странное дело! Критически и
несколько свысока разглядывая белозубого задорного Виктора, Соколов
какими-то уголками души еще и завидовал ему. Не высокому профессионализму
и бесстрашию Хельга - нет. Скорее всего, зависть эта была своеобразным
отражением вечной, хотя и тайной, тоски зрелого человека по беззаботному,
безоблачному счастливому детству.
14
Пройдя вслед за Никой в оранжерею, Соколов невольно остановился.
Ярко сияло солнце, то есть, разумеется, солнца никакого не было, но
искусно подобранное освещение создавало такую иллюзию. Затеняя этот свет,
весь отсек за исключением узкого прохода заполняла сочная зелень и плоды
томатов. Свежий, терпкий запах помидоров плавал в теплом влажном воздухе.
Это был помидорный отсек, помидоры - и больше ничего! Но это было
прекрасно. Каких только сортов тут не было! Пальчиковые помидорчики,
похожие на кизил, овальные, носатые помидоры, которые легко было спутать с
хурмой, и огромные помидорищи, величиной с небольшой арбуз. Если добавить
сюда разнообразие окраски плодов, начиная от светло-кремового цвета и
кончая почти черным с длинной цепью переходящих розовых, оранжевых и
красных тонов, то станет понятным, почему Ника разглядывала эту картину
как восьмое чудо света.
- Кому нужна такая куча томатов? Для межпланетной торговли, что ли? -
сказал в пространство Соколов.
- А вспомните, что вы ответили в предстартовой анкете на вопрос - какие
овощи вы предпочитаете, - усмехнулся стоящий за его спиной Дюк.
Соколов почесал затылок.
- Да я перечислил их десятка полтора, сейчас уж и не помню.
- Но помидоры-то упоминали?
- Не буду таиться, упоминал.
- И я тоже писала о помидорах, - сказала Ника.
- Видите, какое единство вкусов, несмотря на несходство характеров, -
засмеялся Игорь и пояснил: - О томатах все говорили. Поэтому в оранжерее
есть помидорный отсек.
- Так-так, - проговорил Соколов, оглядываясь вокруг, - значит томатное
изобилие. Но я-то люблю и дюжину других овощей!
Ника засмеялась, глядя на его округлые румяные щеки и плотную фигуру.
- А на что синтезаторы? Из растительной массы можно изготовить все, что
угодно. Даже то, что в природе не существует, например, гибрид клубники и
редьки.
- То-то вместо спаржи подавали какой-то муляж. Синтетика, Игорь,
все-таки типичное не то, особенно, когда это касается овощей и фруктов.
- Вопрос спорный, дорогой эксперт. Не будем увлекаться овощами. Нас
ждет парковая зона!
15
Парковая зона оранжереи заставила Нику с недоумением обернуться к
идущим позади Соколову и Дюку. Игорь понимающе развел руками.
- Анкета! Оказывается, никто из вас не любит полдень. Это наследие
многих поколений предков, которые отдыхали в сумерках и ночью, а днем
ломались в каторжном труде.
Ника стояла задумавшись, точно прислушиваясь к своим ощущениям.
- Если я и люблю солнце, то утреннее или вечернее, но уж никак не
полуденное. Наверное, это плохо, что мы не любим полдень.
- А что хорошего в жарище и белесом мутном небе? - Соколов машинально
вытер платком лицо.
- А птицы? Они любят полдень.
- Например, совы, - пробормотал эксперт.
Ника засмеялась, а Игорь серьезно сказал:
- Какая же сова птица? Ведьма, кошка с крыльями.
Переговариваясь, они медленно шли по центральной дорожке. По обе
стороны ее тянулись невысокие деревья, кустарник, а в самом низу - трава и
цветы. Потолок парковой зоны светился рассеянным серо-синим светом. Это
был свет сумерек или пасмурного летнего дня, когда над головой медленно
плывут пышные темно-серые облака и сеют мелкий теплый дождь. Легкий
освежающий ветерок шевелил листву и траву, звенели, свистели и щебетали
птицы. Соколов знал, что ветер был, что называется, натуральным, а вот
пение птиц - искусственным звуковым сопровождением. За растительностью,
окаймлявшей дорожку, просматривались дали: зеленые луга, холмы, сколки
леса, речка - все это тоже было порождением машинного моделирования
пейзажа, композоники.
- А ведь парковая зона - тоже своеобразный синтетический продукт,
гибрид из натуральных растений и композонной техники, - вдруг неожиданно
для самого себя подумал Соколов вслух.
- Да, - с некоторым сожалением вынужден был согласиться Игорь Дюк, -
это, конечно, не дикий уголок природы.
Наклоняя голову, чтобы не задеть свисающую с ветви золотистую, сладко
пахнущую гроздь цветов, Ника полуобернулась.
- А я вот терпеть не могу эту дикую неухоженную природу!
- Шутите? - улыбнулся Игорь.
- Вовсе нет. - В голосе девушки послышалось упрямство. - И не только не
люблю сама, но и не понимаю, как это другие могут восторгаться этой самой
дикостью.
- Максимализм юности, - вполголоса философски констатировал Соколов.
Ника оглянулась на эксперта.
- Нет, это мое мироощущение, Александр Сергеевич. Зачем нам, людям,
дикая природа? С ее бессмысленным кипением жизни, неосознанной жестокостью
и тупой ненасытностью? Будь моя воля, я бы всю землю превратила в цветущие
луга, сады и парки.
- Долой заповедники? - уточнил Игорь.
- Не знаю, Игорь. Я еще многого не знаю. Но я прекрасно помню, как нас
возили в Нгоро-Нгоро. Когда мы летели обратно, все восхищались этим диким
уголком природы. А я молчала. Я не могла забыть, - голос девушки дрогнул,
- как стая диких собак загнала импалу и как они рвали ее еще живое тело, а
антилопа привставала на колени и пыталась бежать. Нам объяснили, что
собаки убивают больных и ослабевших животных. Но ведь это еще более
страшно и жестоко!
Они подошли к своеобразной площадке отдыха парковой зоны. Прячась в
кустарниковой нише, выгнувшись дугой, стояла полумягкая скамья-диван.
Напротив на ажурном постаменте покоилась большая чаша, светящаяся тусклым
жемчужным светом. Из нее била подкрашенная розовым лучом звенящая струя
воды, распространяя запах влаги и свежести. Он мешался с горьковатым
ароматом нежно-голубых цветов, которые крупными гроздьями свисали из
зеленой с прожелтью листовой завесы. Ника подошла к чаше ближе и протянула
к ней руку - ладонью вверх. Ее тотчас же покрыли бисеринки водяных брызг.
Рядом остановился Игорь.
- Место для раздумий и грусти, - вполголоса сказала девушка.
- А равно отдыха от себе подобных, для одиночества и отрешенности.
- Вы сейчас похожи на идолопоклонников, - тихонько проговорил Соколов,
усаживаясь на скамью.
Игорь рассмеялся и, присоединяясь к нему, спросил:
- А вам, Александр Сергеевич, никогда не хотелось сотворить себе
кумира?
- Я его давно сотворил. Мой кумир - моя семья, - спокойно ответил
эксперт и, оглядываясь вокруг, с едва уловимой ноткой иронии
констатировал: - Прямо-таки дом отдыха, а не гиперсветовой корабль!
В глазах Игоря мелькнули насмешливые огоньки.
- Вам не нравится?
- Почему не нравится? Но не слишком ли избыточно, даже роскошно? Цветы,
фонтаны, спортивные залы, светозвуковые театры в каждой каюте. - Соколов
хитренько поглядывал на Дюка, ему хотелось знать, как Игорь о...
