Владимир Свержин. Все лорды Камелота
страница №13
... прихоти победителей. Как бы то нибыло, Годвин относился к благочестивому отшельнику куда как более терпимо,
чем тот к доброму Карантоку, собрату, отступившему от догмы.
Годвин умолк, окончив свои горькие пророчества о судьбе Британии, и
некоторое время мы ехали, не говоря ни слова.
— Скажите, сэр Торвальд, — ехавший подле меня оруженосец нарушил
молчание, видимо, не находя ответов терзавшим его вопросам, — каково это --
быть рыцарем Круглого Стола?
— Рыцарь Круглого Стола — лучший, самый доблестный и самый честный
среди прочих рыцарей. — Я невольно вспомнил рыцаря Круглого Стола Мордреда,
изменившего государю, Ланселота, убившего своих безоружных собратьев,
Ллевелина, оставившего без помощи короля Артура и подставившего под удар
отца своей жены, да и себя самого со всей этой тайной войной — что и
говорить, незамутненные зерцала рыцарской доблести и чести! И, вспомнив,
поспешил добавить: — Во всяком случае, так это замышлялось. Вообще же, — я
набрал в грудь воздуха, собираясь процитировать статью устава рыцарства, --
щит рыцарей должен быть прибежищем слабого и угнетенного, мужество рыцарей
должно поддерживать всегда и во всем правое дело того, кто к ним обратится.
— Но разве можно в таком случае быть рыцарем и государем одновременно?
Ведь правда того, кто расчищает и выжигает лес для того, чтобы растить на
зольниках хлеб, ничуть не меньше правды того, кто пасет в этом лесу свиней.
И точно так, как пахарь обездолит свинопаса, так и свинопас обездолит
пахаря, пустив свое стадо пастись на выжигах.
— Ремесло государя — тяжкое ремесло, — развел руками я, уклоняясь от
ответа. — Из всех правд он почитает справедливой ту, которая наиболее
выгодна... — если это мудрый государь, то державе, если нет, то короне.
— В этом и есть умение правителя?
— Умение правителя есть талант, подкрепляемый мудростью и силой.
Научить править, как мне кажется, невозможно. Но если хочешь, я расскажу
тебе историю.
Годвин согласно кивнул.
— У одного тирана некогда спросили, как удается ему держать в
повиновении свое огромное царство. Вместо ответа он велел слуге принести
бойцового петуха, отличавшегося весьма драчливым нравом, и ощипать его так,
чтобы на теле не осталось ни единого перышка. Когда приказание было
исполнено, он отпустил несчастную птицу на волю.
— И что петух? — заворожено спросил юноша.
— В тени ему было холодно, на солнце невыносимо жарко. Обескураженный
задира носился по двору, как сумасшедший, не находя себе места. Тогда тиран
велел слуге подать ему мешок зерна и, взяв оттуда одну горсть, высыпал ее у
своих ног. Забыв дикий нрав, петух устремился к сапогам тирана и не отходил
от них более до самого вечера, пока не был сварен в котле, — подытожил я
сказанное. — Вот тебе и весь секрет власти.
— Как это — весь?! — возмутился ехавший рядом Лис. — Ничуть не
весь. Не обманывай мальчика!
— Ты о чем? — удивленно спросил я.
— О петухе и о тиране. Ну, то есть с петухом-то как раз все ясно, его
схарчили на ужин и имя его до нас не дошло. Но не надо забывать, что у
тирана был ближний слуга, которому он приказывал ощипать птичку, принести
зерно ну и, в конце концов, сварганить супчик.
Так вот, дождавшись ночи, доверенный слуга проник в покои тирана,
положил ему на лицо тот самый мешок с зерном и уселся сверху. И сидел так до
того времени, пока его любезный сюзерен не перестал дрыгать августейшими
пятками. Как он потом объяснял, пересаживаясь с мешка на освободившийся
трон, его до слез опечалила скорбная участь петуха и этаким образом он
заметил за поруганную честь петушиного племени. Отсюда мораль: можешь
сколько угодно ощипывать и подкармливать имеющуюся в твоем птичнике
живность, но остерегайся тех, кто по твоему указу дергает перо, раздает
зерно и варит для тебя похлебку. Тут уж не стоит дожидаться, пока жареный
петух клюнет.
Мы не были у преосвященного Эмерика чуть менее двадцати дней. С тех пор
обиталище безутешного богомольца изменилось коренным образом. От самых скал,
окружая поляну с хижиной, высилась каменная ограда высотой едва ли не по
грудь, сложенная из грубого необтесанного камня, подобранного могучим
Бэдивером в округе.
Душа вчерашнего рыцаря, открывшаяся свету божественной истины,
впитывала его с таким восторгом, что бьющая через край сила моего
добродушного кузена должна была найти выход, и если уж не в безудержной
рубке, то в созидательном трудовом порыве. Когда мы подъехали к внешней
ограде, Бэдивер, обнаженный по пояс, поигрывая весьма рельефной
мускулатурой, тащил на плече довольно толстое бревно к дожидающейся яме.
Десятка два таких столбов уже высились над поляной, подозрительно напоминая
проглядывающимся контуром обводы крепостной башни.
— Помогите-ка! — Бэдивер сбросил бревно комлем в яму и, стараясь
придать ему вертикальное положение, стал спихивать ногами уложенные вокруг
нее камни. — Чертовски неудобно одному.
Мы с Лисом перепрыгнули через ограду и, оставив коней на попечение
Годвина, бросились на помощь боевому товарищу.
— Хух! — облегченно вздохнул могучий оркнеец, отпуская замершее
наконец вертикально бревно. — Тяжеленное, сат... — он испуганно
перекрестил рот и выдохнул: — Господи, сохрани и помилуй!
— Здравствуй, Бэдивер! — Я обнял силача, вытирающего пот со лба. — Я
вижу, ты тут не скучаешь.
— Приветствую вас, братья мои во Христе, — высокопарно промолвил
послушник. — Мир вам.
— С миром-то как раз и неважно, — вздохнул я. — Ладно, об этом
позже. Как ты тут, рассказывай.
— Жизнь моя проходит в молитвах, труде и покаянии, — заверил недавний
носитель звонкого сеньяля Бесстрашный, вполне заслуживший это гордое
прозвание. — А суесловие есть бесовское искушение, отвлекающее смертного от
возвышенных раздумий и подвига благочестия.
— Да-а, — пробормотал за моей спиной Лис. — Контузия все-таки
налицо. И ведь что противно — пока здешние конструкторы додумаются делать
шлемаки, которые к голове не прилегают, сколько еще народу вот так крышей
поедет! Бэдивер, старина, прервись! Нам бы твоего шефа повидать.
— Зачем он вам? — распоясанный рыцарь подозрительно оглядел нашу
троицу. Как видно, промашка со святым Карантоком не прошла для него даром.
— А ты шо, еще не дочитал, шо в многознании — много печали, и
умножающий знания умножает скорбь? — удивленно поинтересовался Рейнар.
— Все суета сует и всяческая суета, — отзывом на пароль вторил ему
Бэдивер.
— Ценное наблюдение, — подтвердил я. — И все же, братец, где
преосвященный Эмерик?
— Молится, — торжественно заявил новаций.
— И долго это с ним будет продолжаться?
Мой родич поглядел на стоявшее в зените солнце.
— Долго. До дневной трапезы.
— Ладно, — вздохнул я, — не будем отвлекать старика от любимого
занятия. Лис, давай-ка поможем приятелю.
— С дачей, что ли? Да фигня делов!
— Благородное дело, — заверил нас послушник. — Так что все-таки
привело вас к его преосвященству?
— Много будешь знать — скоро состаришься, — заверил его Лис,
подхватывая очередное бревно, лежавшее у изгороди. — Господи, как ты их
один таскаешь?!
Ко времени дневной трапезы пожилой священник, в прежние годы
изможденный дрянным питанием и ныне вынужденный есть хотя и понемногу, но
чаще, чем обычно полагалось, соизволил принять гостей. Мы смиренно вручили
примасу Британии послание Ллевелина и ценные дары, преподносимые им новому
монастырю. Покончив с чтением подписанного герцогом текста, его
преосвященство едва удостоил взглядом многочисленные подарки и произнес со
смирением упрямца, гордого своим упрямством:
— Знатный Страж Севера, оставшийся верным своему королю в годину злой
измены, призывает меня присоединиться к его войску, обещая полную
безопасность и почет. Он зовет меня с собой в Камелот, где будет
восстановлена справедливость и коронован новый государь. Но я, неизменно
благоволя к герцогу, не стану обращать стопы свои к миру и не пойду в его
лагерь. Я проклял Мордреда как закоренелого грешника, коснеющего в своем
грехе, но я помню слова Спасителя нашего, сказанные им в Гефсиманском саду
святому Петру, отрубившему ухо одному из слуг первосвященника: "Все взявшие
меч, мечом и погибнут". (Мф. 26, 52)
— Все это так, отче, — склонил голову я, невольно вспоминая давнюю
беседу с иерархом Ордена Богоматери Горной Сальватором де Леварье, — но не
сказал ли Иисус своим ученикам во время Тайной Вечери: "...Я посылаю вас без
мешка, и без сумы, и без обуви, имели ли вы в сем недостаток? Они отвечали:
ни в чем. Тогда Он сказал им: но теперь, кто имеет мешок, тот возьми его, а
также и суму; а у кого нет, продай одежду свою и купи меч... Они сказали:
Господи! вот здесь два меча" (Лука 22, 35 — 37).
Архиепископ метнул на меня из-под бровей удивленно-настороженный
взгляд. Встретить рыцаря, читавшего священные тексты и, более того, умеющего
цитировать их к месту, ему было явно внове. Да что уж тут темные века короля
Артура! Вплоть до возникновения протестантской ереси чтение Библии людьми,
не принадлежащими к сословию священнослужителей, было более чем
подозрительно. Обнаружение же Вечной Книги в дому было достаточным
основанием для отправки ее хозяина на костер. И это не предел! В приходских
церквах хранился краткий свод библейских историй и конспект проповедей,
обычно заучиваемый капелланами на малознакомой латыни.
— Отец мой, — продолжил я, — разве, пожертвовав собою в Гефсиманском
саду, Спаситель не сделал того же, что делает мудрый полководец, подставляя
под удар малую часть своей армии, чтобы спасти часть неизмеримо большую? Сын
Божий в великой мудрости своей явил нам глубочайший образец
самопожертвования, ибо, видя множество вооруженных слуг главы Синедриона,
поставлен был перед выбором: спасти ли дело свое, отдав себя в руки палачей,
или же попытаться прорваться сквозь толпу, почти наверняка погубив при этом
всех тех, кому подлежало нести слово Божье. А стало быть, Иисус осудил не
поднятый меч, но меч, обнаженный в защиту Его, Сына Божьего, лишь
воплощенного в человеческом облике, а не дела Господня и того Слова, которое
он явил миру.
В хижине воцарилась тишина. Со знанием позднейших ересей у архиепископа
было туговато. Он молча смотрел на невесть откуда взявшегося умника, и я
начал опасаться, как бы нас не постигла судьба святого Карантока, изгнанного
отсюда с проклятиями. Вот будет смешно вернуться к Ллевелину с личной
анафемой от архиепископа Кентерберийского! Преосвященный Эмерик глядел на
меня, не мигая, словно борясь с искушением потыкать в меня пальцем, не
являюсь ли я случайно насланным на его обитель наваждением.
— Твои слова, сэр Торвальд, — медленно начал архиепископ, — выдают в
тебе человека, богатого познаниями. Но смеет ли рыцарь, пусть даже и
знаменный рыцарь, оспаривать слова примаса Британии!
— Господь с вами, благий отче. — Я прижал руки к груди, демонстрируя
раскаяние и удивление в одном флаконе. — Разве посмел бы я вести себя столь
непочтительно? Я лишь ищу ответа на вопрос, который терзает мою душу. И у
кого, как не у вас, мудрейшего из мудрых, спрашивать мне о том.
Вы говорите, кровопролитие — грех, и я ликую, вторя вашим словам. Но
как же остановить кровопролитие, когда оно ведется от имени того, чье имя
проклято вами с амвона? Скажите, как, если не другим кровопролитием? Разве
не научил нас Господь примером своим жертвовать малым, даже если это малое
— суть величайшее для спасения еще более великого? И разве не заповедал нам
Спаситель: "Когда же услышите о войнах и смятениях — не ужасайтесь, ибо
всему надлежит быть прежде". (Мф. 24, 6; Мк 13, 4; Лк 21, 9) "Не думайте,
что Я пришел принести мир на землю — не мир Я пришел принести, но меч" (Мф.
10, 34).
— Ступайте, — склонив голову, промолвил архиепископ, едва я закончил
благочестивый монолог. — Завтра утром я дам вам ответ.
— "Клюнет ли Штирлиц на этот раз? — думал Мюллер, почесывая
исклеванную партайгеноссе лысину", — раздалось у меня в голове. --
"Капитан, я весь дрожу от нетерпения. Маленькое интервью для газеты "Камелот
ньюс": как вы оцениваете первый этап переговоров? И вообще, что это было --
переговоры или богословский диспут?"
— "Без комментариев", — с интонацией матерого политика отрезал я. --
"И знаешь что, Лис, пока суд да дело, пошли-ка прогуляемся к оврагу. У меня
есть кое-какая идея". Годвин, — скомандовал я, — подведи-ка коней.
Парнишка, шедший рядом с нами, послушно кивнул и быстро направился к
каменной изгороди, возле которой, стреноженные, паслись наши кони.
— Ну-ка делись, что ты там удумал? — негромко сказал Лис, едва лишь
оруженосец отдалился от нас на дистанцию прямой слышимости.
— Как ты думаешь, есть ли шанс, что клочок пергамента, выкинутый
Бэдивером, до сих пор находится в окрестностях оврага?
— Ну-у, я бы сказал, что шанс отличен от нуля, но весьма невелик, — с
сомнением покачал головой Рейнар.
— Верно, — согласился я. — При этом даже если пергамент лежит под
каким-нибудь кустом и не чирикает, вероятность отыскать его также угасающе
мала.
— Чрезвычайно ценное наблюдение. Однако в чем заключается твоя идея?
— Отыскать пергамент, обшаривая дюйм за дюймом овраг и прилегающие к
нему земли, — задача мало того, что трудноосуществимая, но и
бесперспективная. Однако теперь у нас есть человек, который чувствует
магическую энергию, исходящую от Мерлиновского пророчества.
— Постой-постой! — Лис вперил в меня восхищенный взор. — Ты что же,
хочешь использовать Годвина в качестве миноискателя?
— Ну да.
— Обалдеть! Ну что ж, давай попробуем, авось что и выйдет.
— Сэр Торвальд, господин Рейнар, — Годвин подъехал к нам, ведя в
поводу коней, — мы уже отправляемся?
— Да, — кивнул я, — на небольшую прогулку. Сейчас, только положу
цветочки на могилку братца Лукана, и едем.
Со стороны наша прогулка, должно быть, выглядела более чем странно.
Высокородный лорд в сопровождении комита и оруженосца кружили между кустов и
деревьев, точно охотничьи собаки, потерявшие след, негромко переговариваясь
и заставляя благородного юношу едва ли не обнюхивать землю, по которой
ступали их кони, фут за футом, милю за милей.
Как бы хороша ни была моя идея, толку от нее не было никакого. Начинало
темнеть, и мы были вынуждены отказаться от дальнейших поисков, спеша
обустроить место для ночлега.
Когда окончательно стемнело, в очерченном от всякой нечисти круге
потрескивал костер, Лис, перебирая струны подаренной Лендис роты, напевал
старинную скандинавскую балладу, впрочем, скорее всего еще не сложенную в
самой Скандинавии, и Годвин, утомленный бесплодным поиском, борясь со сном,
заворожено внимал словам баллады:
Я еще молод, не видел войны,
Как повезу я знамя страны?
Только горячие руки юнца
Знамя удержат в бою до конца.
— Сэр Торвальд, — внезапно, точно вспомнив что-то, встрепенулся
оруженосец, — позвольте мне задать вопрос.
— Слушаю тебя, — кивнул я, машинально помешивая золу в костре тонкой
веткой.
— Быть может, это излишнее любопытство, — юноша замялся, — но что
значат все эти части пророчества Мерлина, которые мы ищем?
— Видишь ли, — вздохнул я, — считается, что некоторые пророчества
могут предрешать судьбы королей, стран, а то и всего мира. Никто не может
доказать, что это так, но и обратное тоже недоказуемо. Иногда мне кажется,
что не само пророчество довлеет над людской судьбой, а знание этого самого
предсказания определяет поступки человека. Словно завороженные волшебной
дудочкой, вершители судеб стараются следовать прорицаниям, воплощая их в
жизнь.
Очевидно, великий Мерлин также подозревал об этом, во всяком случае,
свое пророчество о судьбе Британии после смерти Артура он велел разделить на
двенадцать частей и раздать доблестным рыцарям Круглого Стола, именуемым
лордами Камелота. Вернее, разделить пергамент повелел король, но я уверен,
что это был совет Мерлина. Очень скоро все те, кто обладал частями
пророчества, должны будут собраться в Камелоте, чтобы, сложив части в единое
целое, огласить судьбу Британии, а возможно, не только ее, — "и не только
здесь", — добавил я в уме, но произносить не стал.
— А те части на коелбрене, которые вы мне показывали, что означают
они?
— Это фальшивое пророчество, — вздохнул я. — Его сочинил Ллевелин,
чтобы занять трон.
— Выходит, Страж Севера такой же негодяй, как и Мордред?
— Верно, — кивнул я. — Он такой же негодяй, как Мордред, и такой же
законный претендент, как его противник. Ему выгодно, чтобы в Камелоте была
сложена подделка, а стало быть, ни одна часть настоящего пророчества не
дошла до залы Круглого Стола. Мы же, в свою очередь, пытаемся ему помешать.
И если Ллевелин об этом узнает, судьба, ожидающая нас, будет безрадостна.
Брошу я знамя, грош мне цена,
Буду я проклят на все времена! --
продолжал напевать Лис, слушая нашу неспешную беседу.
— Сэр Торвальд, — немного помолчав, вновь обратился ко мне Годвин, --
но если в Камелоте появятся оба пророчества, что же будет тогда?
— Кто знает? — пожал плечами я. — Впрочем, два пророчества — это
лишь то, о чем известно. Возможно, у сторонников Мордреда есть и свой
вариант "Мерлиновской рукописи". Во всяком случае, ясно одно: как бы ни
сложились пергаменты, Британия не останется без короля. А будет это
Ллевелин, Мордред или же кто иной, — я покачал головой, — всем им известна
история про тирана, его слугу и ощипанного петуха.
— Так не должно быть, — печально вздохнул недавний овидд и замолчал,
глядя в костер, очевидно, ожидая, что языки пламени поведают ему нечто
такое, о чем не способен сказать язык человеческий.
— Ложись-ка лучше спать, — посоветовал я парнишке. — Сейчас
покараулю я, потом Лис, предутренняя смена твоя. Рей-нар, ты тоже не
засиживайся. Всем надо отдохнуть.
Рассветные лучи золотили листья деревьев, все больше и больше вбиравших
в себя это золото, чтобы примерно через месяц окончательно сменить на него
свой нынешний зеленый наряд.
— Вставайте, сэр Торвальд, вставайте, энц Рейнар, — старательный
оруженосец осторожно тряс нас за плечи, добиваясь пробуждения старших
соратников.
Я приоткрыл глаза, глядя на белесую поволоку угольев на месте кострища.
Бр-р, холод пробирал до костей, сырой осенний холод, со временем
скрючивающий дугой самые несгибаемые спины.
— Чертова работа! — пробормотал я, подхватываясь с импровизированной
циновки из сложенных крест-накрест тонких веток, служившей нам лежанкой. --
Лис, подъем! Пора отправляться к Эмерику.
— Только сон приблизит нас к увольнению в запас, — пробурчал, не
размыкая глаз, мой напарник. — Капитан, что ты суетишься? У него сейчас
наверняка утренний аллах акбар.
— Ничего-ничего, — обнадежил я друга. — Вставай, пока доедем, он уже
как раз отмолится. Глядишь, к трапезе поспеем.
Слова о завтраке заставили Рейнара открыть глаза и приподняться на
локте.
— Твоя правда. Хотя, должен тебе заметить, то, шо здесь называется
едой, в приличном обществе вообще никак не называется.
Собравшись и привычно замаскировав следы своего пребывания, мы вновь
отправились к строящемуся монастырю в надежде услышать окончательное решение
примаса Британии. Убедили ли его мои слова, или же он просто держал паузу,
чтобы его отказ звучал как можно более эффектно, говоря по чести, оставалось
лишь догадываться. И несмотря на то что непосредственно к выполнению нашего
прямого задания ответ архиепископа не имел ни малейшего отношения, я все
равно волновался в ожидании встречи. Конечно, скажи сейчас Эмерик нет, и мы
бы вернулись в Кэрфортин, разводя руками, ибо то, что не получилось у нас,
вряд ли бы вышло у кого-нибудь другого. Видит бог, я не привык проигрывать,
и к тому же с истинно английской скрупулезностью норовил устроить все так,
чтобы впоследствии не задавать себе вопроса, почему я не сделал то или это.
— Слышь, Капитан, у нас что, сегодня воскресенье? — Остроглазый Лис,
приподнявшись в стременах, начал пристально вглядываться в монастырскую
ограду.
— Н-нет, по-моему, среда, — выходя из раздумий, ответил я.
— Шо-то тут не так. — Лис настороженно огляделся по сторонам.
— Ты о чем?
— Мы уже достаточно близко, стук копыт наверняка в хижине слышен, а
Бэдивера нет. Насколько я помню, он все норовил выскочить с шестом наперевес
навстречу гостям.
Опять же, ясный день, молитва часа третьего [Час третий — время между
8 и 9 часами утра] окончилась, а строительство стоит. Что-то тут неладно.
Мы подъезжали все ближе и ближе, но от лесной молельни за исключением
шороха листвы, раскачиваемой ветром, не доносилось ни единого звука.
— Черт! — выругался Лис. — Капитан, смотри, кровь! Я готов
поклясться, это кровь! — Лис свесился вбок, касаясь рукой примятой травы.
— Смотри, еще свежая. И вон кровь... похоже, здесь тянули тело...
— Быстрее! — скомандовал я. — Быстрее к Эмерику!
— Дьявольщина!
Картина, увиденная нами по ту сторону монастырской изгороди, исторгла
из нас богохульство, мало совместимое со святостью этого места. Но, похоже,
тех, кто прибыл сюда раньше нас, особый статус монастырской земли не
волновал ни в малейшей мере.
Посреди двора, уткнувшись лицом в одно из торчавших бревен, в
неестественно вывернутой позе лежал Бэдивер, одной рукой охватывая вбитый в
землю столб, в другой сжимая топор, которым в последнее время он валил
деревья и обтесывал бревна. На рыцаре не было ничего, кроме лоскута,
прикрывающего чресла, и оттого кровь, все еще струящаяся из многочисленных
ран, окрашивала тело в багрово-алый цвет, делая его еще более ужасным.
— Блин, опять встреча на лесной дороге! — Лис спрыгнул с коня,
обнажая один из своих мечей.
— Осторожно, здесь может быть засада, — окликнул его я.
— Ладно, если что, прикроешь! — отмахнулся от меня Рей-нар, кружа по
двору подобно ищейке, почуявшей след. — Однако, здесь была неслабая драка.
Топор Бэдивера в крови, вон на стене кровь, вон еще... Опять же, кого-то
отсюда тащили волоком.
— Годвин, — скомандовал я, — посмотри, что там в хижине. Юноша
метнулся к приоткрытой двери лачуги.
— Никого, милорд.
— Вот так-так! — пробормотал я.
— Никак, Мордред таки добрался до этого схрона, — кинул Лис,
прикладывая два пальца к горлу Бэдивера. — Мертв. Но еще теплый.
— А может, и Красные Шапки, — предположил я.
— Ага, — процедил Рейнар, — новая порода: Красные Шапки,
разъезжающие на подкованных лошадях. Посмотри по сторонам, трава возле
изгороди вытоптана и подъедена, как будто небольшой табун пасся.
— Прости, Бэдивер, — произнес я, — хоронить тебя некогда. Но
отомстить за тебя мы отомстим.
— В погоню? — вскакивая в седло, спросил Лис.
— Обязательно.
— Их там, пожалуй, до десятка будет.
— Тем хуже для них. Тем более что Эмерика здесь нет, а значит, они его
утащили с собой. Н-но! — Я пришпорил Мавра. — Помогай, родимый!
Глава 23
Делай, что можешь, с тем, что имеешь, там, где ты есть!
Теодор Рузвельт
Кони рванули вперед по тропе, уже все больше обретавшей вид хоженного
пути, взметывая из-под копыт комья земли.
— Метров через двести придержи коня! — крикнул Лис. — Там тропа идет
по краю болота через камыши. Как бы не застрять. Там довольно топко.
Лис знал, о чем говорил. В этом самом месте, чуть меньше трех недель
тому назад, в этих самых камышах он обстреливал неизвестного конкурента,
охотившегося за Мерлинским пергаментом. Длинная коса рогоза с протоптанной в
ней узкой тропкой была не только местом, неприятным для переправы из-за
хлюпающей под ногами грязной жижи, но и весьма удачной позицией для
устройства засады. Впрочем, последнее было маловероятно: откуда бы
похитителям было знать, что мы идем по их следу, да и вообще о нашем
присутствии в этих краях. Ежели, конечно, преосвященный Эмерик не грозил
негодяям скорой и верной расправой в нашем лице.
Обещанная Лисом рогозовая плантация скрыла коней так, что над
коричневыми шомполами виднелись лишь шеи и головы наших скакунов, и мы
поневоле были вынуждены замедлить движение. Оставалось радоваться, что время
осенних дождей было еще впереди, поскольку, стоило небесным хлябям
разверзнуться, и зыбкая тропка прекратила бы свое существование в мгновение
ока.
— Капитан, — вновь окликнул меня Лис, — гляди-ка!
То, на что указывал мой друг, мы с Годвином увидели и сами, без
подсказки. Кое-где стена тростника расступалась, образуя то ли небольшие
озерца, то ли крупные лужи. Из ближайшей к нам торчали три пары ног.
— А вот, похоже, и те, до кого успел дотянуться Бэдивер. — Я спрыгнул
с коня, подняв фонтан грязных брызг, и сапоги мои ушли в мутную жижу почти
по колено. — Такое себе водяное погребение. — Я напрягся и потянул за ноги
одно из мертвых тел.
Оно поддалось с трудом, и Лис, спешившийся по моему примеру, поспешил
ухватить покойника за показавшуюся из-под болотной ряски руку, вытягивая
беднягу на тролу. Наши с Лисом кони, привычные к виду мертвых тел,
недовольно фыркнули, замотав головой и явно не одобряя действия хозяев.
Лошадка же Годвина и вовсе попятилась назад, требуя от всадника немедленно
покинуть место преступления. Впрочем, судя по бледному лицу юноши, он и сам
был не прочь оказаться подальше отсюда.
Наконец нам удалось вытащить тело из воды и перевернуть лицом вверх.
— Судя по чертам, вероятно, валлиец, — произнес я, рассматривая
приподнятую Лисом голову. — Темные волосы, кельтский абрис скул. Однако
прежде я его не встречал.
— А я, кажется, видел, — задумчиво вглядываясь в мертвенно-бледное
лицо с присосавшимися пиявками на щеках, промолвил Лис. — Вот только где --
не помню. Но такое ощущение, что совсем недавно.
Годвин, наблюдавший за нашими действиями, невольно отвернулся, чтобы не
видеть малопривлекательную картину бдения над трупом.
— Сэр Торвальд! — внезапно окликнул меня оруженосец. — Смотрите-ка,
там что-то блестит.
— Где? — Я повернулся туда, куда указывал юноша.
— Вон, в камышах.
Зрение не подвело Годвина. В камышах действительно что-то блестело. Я
протянул руку, дотягиваясь до этого "чего-то", и вытащил небольшую
металлическую пластинку, скругленную с одной стороны, с несколькими
отверстиями для кожаных ремешков. По краю она была промята сильным ударом.
— Это кусок от чешуйчатой брони, — глядя мне через плечо, бросил Лис.
— Сам вижу. Скажи, Рейнар, ты когда-нибудь встречал разбойников,
шастающих по лесу в доспехах?
— А у тебя шо, имелась мысль, что это могли быть разбойники? — Лис
вновь столкнул мертвое тело в воду. — Тогда бы Эмерик валялся без головы
где-нибудь около собственной хижины. Хотя по повадкам — самые, что ни на
есть бандюки. — Он взял из моих рук пластину. — Видать, здесь они с трупов
доспехи снимали, вот она и отлетела.
— Ладно, — я вставил ногу в стремя, — не будем задерживаться. Здесь
мы больше ничего не узнаем.
Дорога через лес вела все дальше, явно обозначая путь следования
похитителей примятой травой, сломанными ветками и следами жизнедеятельности
быстроногих спутников профессиональных воинов. Вероятнее всего, бандиты не
особенно спешили и не заботились о скрытности передвижения, а стало быть, о
возможной погоне им было ничего не известно. Конечно, у негодяев была фора
во времени, но, должно быть, не слишком большая, и с минуты на минуту мы
ожидали встречи. Вот наконец лошадка Годвина призывно заржала, и впереди
раздалось ответное ржание другого коня.
— Ну что, Капитан, вот и встретились. — Лис вопросительно посмотрел
на меня. — Атаковать будем или как?
— Или как не выйдет, нас слишком мало.
— Понятно, значит, атаковать. Э-э-гей! — молодецки выкрикнул
напарник, пришпоривая коня. — Сэр Канцтовар, окружай! Берем их в кольцо! Ни
один не должен уйти живым!
— Вперед! — вторя другу, рявкнул я. — Вы, господа, со мной! Вы, сэр,
возьмите полусотню конных лучников и отрежьте им дорогу! Кархейн, Малобар,
Гундавиль, гоните их на засаду!
Скакавший рядом Годвин обалдело внимал нашим крикам, пытаясь понять,
кому, собственно говоря, мы отдаем команды. Надеюсь, однако, что не только
он был озабочен таким вопросом. Используемая нами военная хитрость не
отличалась особенной новизной, но временами давала вполне достойные
результаты. Вспугнутые воображаемой погоней противники рассредоточивались,
пытаясь каждый в одиночку найти свой путь к отступлению, тем самым сводя на
нет численное превосходство. Впрочем, при твердом командовании такие штуки
не удавались. Хороший командир легко мог отличить топот трех лошадей от
несуществующего топота крупного отряда. Тогда бы мы выглядели полными
идиотами.
В нашем случае маневр достиг лишь частичного успеха. Похитители,
видимо, решив, что за ними действительно гонится целое войско, пустили коней
в галоп, пытаясь оторваться от погони, но все же продолжая держаться кучно,
не растягиваясь в длинную линию и не разбредаясь по сторонам.
— Хорошо идут, черт бы их побрал! — бросил я, наблюдая, как всадники
на всем скаку перестраиваются в колонну, пропуская друг друга там, где можно
двигаться лишь по одному, и разворачиваясь широким фронтом во всех иных
местах, чтобы не замедлять общего движения.
— Лис, ты можешь их проредить?
— На таком галопе? Издеваешься?! Я тебе шо, Клинт Иствуд?
Наконец одна из лошадей беглецов споткнулась о ветви поваленного дерева
и всадник, перелетев через ее голову, рухнул наземь. Но тут же вскочил на
ноги, выхватывая из поясной лопасти привешенную к бедру секиру, но тут же
вновь рухнул наземь, пораженный в горло брошенным Лисом метательным ножом.
— Минус один! — злорадно констатировал Лис.
— Стойте! Стойте! — вдруг закричал следовавший за нами Годвин. --
Туда нельзя!
— Ерунда! — отмахнулся я, заставляя Мавра перепрыгнуть через ствол
дерева. — Мы с ними разделаемся! Эге-гей, загоняй их!
Загонять пришлось недолго. Вскоре лес сменился большой поляной, и
всадники, очевидно, решившие принять бой до того, как иссякнут силы их
коней, развернулись по команде, готовясь к схватке. Мы еще были скрыты
деревьями и, честно говоря, я не спешил обозначить нашу численность,
предпочитая держать врага в неведении по столь щекотливому вопросу.
— Ну что, Капитан, все как обычно?
— Угу, — кивнул я.
Рейнар спешился, поудобнее перетягивая висевший за спиной колчан.
— Господи, прими души грешных сих. — Кусочек воска заскользил по
скрученной из оленьих жил тетиве. — Отец небесный, пошли своего привратника
открывать ворота, — зеленые глаза моего друга сверкали холодным блеском,
способным, казалось, убивать врагов с той же легкостью, с какой поражает
болезнетворных микробов кварцевая лампа. — Кстати. Капитан, тебе ничего не
напоминает гербовая котта рыцаря, красующегося по центру натюрморта?
— Напоминает, — процедил я, обнажая Катгабайл. — Какая неожиданная
встреча!
Семь всадников приближались к краю леса. Восьмой, со связанными за
спиной руками и ногами, спутанными под брюхом у лошади, был отпущен на
произвол судьбы, и его скакун, почуяв волю, безмятежно бродил по лугу,
пощипывая траву Семь всадников приближались ко мне, и на том, который ехал
посередине, красовалась золотая котта с черным соколом.
— Добро пожаловать, Эгвед принц Гвиннед, — пробормотал я, выезжая
навстречу врагу. — Давно не виделись
Верховые были все ближе и ближе. Казалось, я уже слышу гулкий стук их
сердец, готовых к последней, хотелось надеяться, в своей жизни схватке. Я
выехал им навстречу, покидая свое зеленое убежище.
— Остановитесь! — гаркнул я приближающимся конникам. — Вы окружены.
Сопротивление бесполезно. Если вы сложите оружие, я даю слово сохранить вам
жизнь.
Казалось, на принца Гвиннеда и всадников его свиты моя речь не
произвела ни малейшего впечатления. Каким бы рыцарем ни был сэр Эгвед, в
тупости и неопытности упрекнуть его было нельзя. Остановившись и
оглядевшись, он, вероятно, быстро распознал наш неловкий блеф, и потому,
очевидно, подобно Лису, уже видел противника стучащимся во врата святого
Петра.
— Ну, как знаете, — шпоры вонзились в бока Мавра. — Я предупреждал.
Сэр Эгвед устремился мне навстречу, явно горя желанием посчитаться за
позор ристалища в Эбораке. Такая порода людей была мне хорошо известна.
Какой бы убедительной ни была моя победа в тот день, у проигравшегося
наверняка нашлось не менее десятка причин этой "нелепой случайности". Но уж
сейчас-то!..
Уж сейчас-то шансы моего противника действительно были велики. Особенно
принимая во внимание шестерых телохранителей, понятное дело, безропотно
уступающих своему сюзерену право первого удара, но наверняка собирающихся
принять участие если не в разделе добычи, то уж, во всяком случае, в ее
разделывании.
Вжик-вжик, две стрелы ударили почти как одна, и драбанты принца
Гвиннеда, скакавшие справа и слева от своего господина, потеряв всякий
интерес к жизни, стали заваливаться набок. Теперь для того, чтобы
приблизиться к нам с сэром Эгведом, валлийцам надо было объехать потерявших
управление коней, стремящихся избавиться от своей безжизненной ноши.
Удар, наши мечи скрестились, и принц Гвиннед тут же попытался
развернуть коня, чтобы зайти мне во фланг. Еще атака, еще! Противник успевал
подставлять щит под удары, пытаясь контратаковать, но по большей мере
вынужденный защищаться. Сейчас условия поединка были совсем не те, что пять
дней назад, и оставлять противника живым не входило в мои планы.
Вжик! Еще один телохранитель принца отправился вдогон за первыми двумя.
Остальные спешно перегруппировались, пытаясь укрыться за нашей сражающейся
парочкой и за этим живым щитом добраться до засевшего в лесу лучника. Их
замыслу не суждено было увенчаться успехом: сэр Эгвед, утомленный, должно
быть, моим натиском, отвернул коня, спеша дать себе хоть небольшую передышку
и оставляя противника на попечение оставшихся драбантов. С ними все было
проще. Понимая бессмысленность ближнего боя, те принялись кружить вокруг
меня каруселью, пытаясь атаковать исподтишка сбоку или сзади. Прием довольно
эффективный, но не для этого случая.
— Ну-ка, Мавр, поработаем! — скомандовал я, горяча благородное
животное.
Широкогрудый красавец скакун диким зверем налетел на своего
четвероногого собрата, валя его наземь и норовя укусить за ухо. Затем, взмыв
на дыбы, он обрушил на поваленного жеребца огромные копыта, в то время как
пылающий голубоватым пламенем Катгабайл опустился на шлем драбанта, рассекая
и металлический колпак, и кольчужный хауберг, и все, что было под ними.
Собратья поверженного вновь устремились в атаку, пытаясь, должно быть,
воспользоваться секундной паузой. Это был явный просчет. В отличие от сэра
Эгведа их уровень владения оружием не способствовал подобной резвости. Плечо
одного из них немедленно окрасилось кровью, наносник шлема второго стал
напоминать лисовскую переносицу.
Кто знает, как долго бы продлился этот неравный бой, когда бы пришедший
в себя рыцарь черного сокола не встрепенулся, заметив, что я связан боем с
двумя противниками, и не погнал коня, спеша воспользоваться моим невыгодным
положением. Не тут-то было!
В тот миг, когда мой клинок завершал свой траурный путь, отделяя голову
от плеч предпоследнего драбанта, Годвин, похоже, начисто забывший о мече,
висевшем у него на поясе, выскочил из леса и помчался наперерез принцу
Гвиннеду. В одной руке юноши была толстая деревянная рогуля — явно первое,
что подвернулось ему под руку, а в другой — пучок бледно-зеленой травы. По
всей видимости, заметив коварную атаку сэра Эгведа, он бросился мне на
помощь. Но видит бог, лучше бы он этого не делал, мне бы, во всяком случае,
было спокойнее.
— Черт! — прохрипел я, со всего маху нанося удар клинком плашмя между
ушей лошади моего противника. — Я иду, Годвин!
Со стороны леса вдогон оруженосцу уже мчался Лис с обнаженными мечами.
— Куда тебя понесло, едрить твою налево!
Принц Гвиннед поравнялся с юношей, взмахнул мечом и... вылетев из
седла, распластался на земле. Мне тяжело описать, что произошло в этот
момент с конем валлийца. Я только заметил, что бывший овидд сунул в морду
животного свой букет, и скакун, встав на дыбы, изогнулся так, будто внезапно
решил поймать свой собственный хвост.
Принц, повернувшийся в сторону, противоположную повороту коня, не
удержался в седле, за что непременно был бы наказан штрафными очками на
турнире и приступом необузданной ярости сейчас, на безвестной лесной поляне.
Как говорится, если боги хотят кого-то покарать, они отнимают у него разум.
Эгвед, рыча, вскочил на ноги, взмахнул мечом, горя желанием снести голову
дерзкого юнца, но тот змеей ушел под меч, легким, почти незаметным движением
подсекая неказистым оружием колени рыцаря. Тот вновь оказался на земле,
опять попытался подняться, но деревянная развилка, ударив в горло принца,
вернула его в прежнее положение.
— Браво, мой мальчик, браво! — Я подъехал к поверженному сэру Эгведу
и насмешливо поприветствовал его высочество. — Поздравляю, милорд, вы
пленены моим оруженосцем Годвином. Лис, забери-ка у благородного сэра
оружие, а то ему опять, не дай бог, придет в голову им размахивать. Кстати,
Годвин, конь, доспехи, оружие — это все твое. Я только тебя прошу, оставь
принцу его гербовую котту. Клянусь честью, твой герб будет куда как славнее
этого. Да, кстати о пленных, — внезапно вспомнил я, оглядываясь, — там у
меня недобитый драбант должен валяться.
— Ага, валяется! Сейчас! — хмыкнул Лис, стягивая локти пленника за
спиной тугим узлом. — Ты бы видел, как он бежал! Мне показалось, шо ежели б
у него во время погони между ногами лошадь не болталась, мы бы его хрен
догнали.
— Ладно, — махнул рукой я. — Убежал, так убежал. Самое время
пожелать доброго утра его преосвященству и возвращаться обратно.
— Это невозможно, милорд, — печально покачал головой Годвин. — Мы не
найдем пути обратно. Мы в Зачарованном лесу.
Мы с Лисом невольно переглянулись, пытаясь осознать смысл услышанного.
— Где?
— В Зачарованном лесу, — печально вздохнув, повторил Годвин, указывая
рукой на то место, где еще совсем недавно бушевала схватка с драбантами
принца Гвиннеда. Никаких тел, всего несколько минут тому назад живописно
разбросанных по поляне, не было и в помине. На их месте, пробиваясь ветвями
сквозь рукава доспехов и утолщаясь на глазах, тянулись древесные ветви.
— Дела, — прошептал Лис, заворожено следя за тем, как лопаются
кожаные ремешки, связывающие между собой пластины доспеха, и те звенящим
дождем осыпаются вниз. Шлем со смятым наносником, венчавший еще тонкую
вершину ближайшего дерева, покачнулся то ли от порыва ветра, то ли движимый
неведомой силой, и, сорвавшись под собственной тяжестью, упал на землю. Звук
падения, отчего-то невероятно жалобный, привел меня в чувство.
— Не стоит здесь задерживаться. Наверняка отсюда должен быть выход.
— Конечно, — кивнул оруженосец. — Только никто не знает, где он. Как
никому не известно, где в следующий миг будет проходить граница
Зачарованного леса. Разве вы не знаете? — Парнишка недоуменно посмотрел на
Лиса. — Вы же сами рассказывали Кархейну об этом.
— Да мало ли что я кому рассказывал, — оглядываясь по сторонам,
пробормотал Рейнар. — Значит, с обратной дорогой кранты? Ладно,
поборюкаемся, прости господи. Но шо, Капитан, — он кивнул на архиепископа
Кентерберийского, привязанного к лошади, — будем этого кентавра делить
пополам или так оставим?
— Конечно, делить! — возмутился я, беря себя в руки.
— Ну, тогда я пошел отвязывать святого отца. — Мой напарник шагнул
вперед и оглянулся. — Я вот только не знаю, как сообщить его
преосвященству, что, невзирая на его присутствие на этой земле, она таки да,
зачарованная. А впредь, Годвин, предупреждать надо!
— Я пытался, — сконфузился юноша. — Но вы меня не послушали.
Сквозь кору ближайшего к нам дерева с немалым трудом пробилось лицо,
имеющее довольно малое сходство с человеческим. Оно состроило глумливую
гримасу, повращало глазами и произнесло заговорщицким тоном:
— Жареные до желтизны ежи хороши от изжоги. Сообщив эту животрепещущую
новость, лицо как ни в чем не бывало втиснулось назад в ствол. Вернее,
втиснулось наполовину, поскольку заметило пролетающую мимо пчелу. В тот же
миг изо рта говорящего древесного нароста выстрелил длинный зеленоватый язык
и, сбив жужжащее насекомое в воздухе, скрылся за корявыми губами.
— Мыши мешают — шуршат, шумят, шалуны, — с этими словами лицо
спряталось в древесном стволе окончательно.
— Господи, что это было?! — возмутился вконец обескураженный Лис. --
Почему оно разговаривает?
— Не знаю, — покачал головой Годвин. — Может быть, какой-то
древесный дух. Здесь много всякого странного, так что лучше держаться
вместе. Тем более что далеко не все существа в Зачарованном лесу так же
миролюбивы, как это.
Лис вновь вопросительно посмотрел на меня.
— Так что, может, архиепископа лучше не развязывать? Дернет еще
куда-нибудь со страху.
— Надеюсь, нет, — покачал головой я. — Не всю же жизнь он был
архиепископом. Наверняка какая-нибудь нянька рассказывала ему в детстве о
полых холмах, зачарованных лесах...
— Ну, как знаешь. Освобождаю под твою ответственность.
Лис зашагал к идиллически пасшейся на поляне лошади с преосвященным
Эмериком на спине.
— Смотрите-смотрите! — Годвин схватил меня за рукав, указывая в
сторону леса. Оттуда, из чащи, недовольно мотая красивой головой с
ветвистыми рогами, к нам брел прекрасный благородный олень. Я готов был
залюбоваться этим грациозным животным, если бы не одна разительная
странность: во рту дикого зверя красовались удила, на спине — попона с
черным соколом и седло.
— Господи! — промолвил я чуть слышно, трогая голову Мавра между
ушами. — Ну надо же!
Зачарованный лес — идеальное место для прогулок. Во-первых, по нему
можно идти бесконечно долго, не ведая куда, собственно говоря, идешь и где в
данный момент находишься. А во-вторых, оглянувшись назад, с удивлением
отмечаешь, что ты никогда не бывал в тех местах, которые только что прошел.
— Послушай, Капитан, — произнес Лис, подводя к нам коня с
освобожденным от пут, кляпа и повязки на глазах преосвященным Эмериком, --
мы же, в сущности, недалеко заехали. Может, попробуем вернуться?
И мы попробовали. Я не знаю, как течет время в подобных местах, но шли
мы долго. За это время, пока мы любовались красотами волшебных пейзажей,
можно было пройти миль двадцать пять. Вероятнее всего, мы их и прошли. Но ни
конца Зачарованному лесу, ни того самого поваленного дерева, возле которого
Годвин пытался предостеречь нас, не было и в помине.
— Вот оно, наказание за грехи наши, — с видом стоического спокойствия
на лице вещал преподобный Эмерик, вновь обретший дар речи. — Сказано в
заповедях: не убий. Но слова Писания — тщета пред волею великих мира сего.
Кровь с мечей и стрел ваших — не есть ли это последняя соломинка,
преломившая спину верблюду?
Говоря по чести, у меня не было настроения вести философские споры,
однако, услышав о верблюде, я невольно улыбнулся. Вряд ли его преосвященству
когда-нибудь доводилось вживе видеть это диковинное для здешних широт
животное.
— Вот оно, наказание за грехи гордыни. Ибо даже собственные наши
судьбы не в нашей власти. Как можем мы, прах от праха, вершить судьбы
людские, волю свою выдавая за волю Божью. Молитва! Молитва и покаяние — вот
она, защита истинно верующего! Преклоните колена, простите обиды
притеснителям вашим, как простил их Сын Божий на кресте, на опаленной
солнцем Голгофе! Покайтесь, и вы спасетесь, ибо безмерна милость Господа, и
раскаявшийся грешник ему милее сотни праведников. Ибо истинно рек он:
"Уверовавшие в меня да спасутся".
Годвин, внимательно слушавший речь его преосвященства, мученически
посмотрел на меня, явно памятуя увещевания по поводу Эмерика и все же с
великим трудом сдерживая себя, чтобы не наговорить святому отцу богословских
дерзостей. Но тут архиепископ остановил коня и возопил на высокой ноте:
— Преклоните колена, дети мои! Милость Божья откроет нам путь из этих
чудовищных мест! Словом Его спасемся!
Вынести подобное было не под силу недавнему овидду.
— Почтеннейший Эмерик, — стараясь говорить как можно уважительнее,
произнес он. — Поверьте мне, эти места ничуть не более ужасны, чем любой
другой уголок Британии. Я бы даже сказал, что много спокойнее, чем все
прочие ее части. Что же касательно Божьих слов, то, смею вас уверить, земли
Кернунноса внимали словам, обращенным ко многим богам, нимало не меняясь. И
ни слова вашего Бога, ни какие-либо иные не откроют путь из Зачарованного
леса до той поры, пока он сам не решит выпустить нас. Если желаете, можно
остаться здесь. Но двигаться, преклонив колени, абсолютно бессмысленно.
— Что?! Да ты!!! — Эмерик начал возмущенно хватать воздух ртом,
пытаясь найти должное клеймо для юного еретика. — Я предам тебя анафеме!
Я!.. Я...
— Погодите-погодите. — Лис вклинился между спорщиками, одаривая обе
стороны самыми обворожительными улыбками из имевшихся у него в запасе. — У
нас, в Трансальпийской Галлии, говорят: заставь дурака богу молиться, он
себе лоб расшибет, а не заставь — расшибет кому-нибудь другому, --
скороговоркой выпалил он, не давая опомниться слушателям. — Это я к тому,
что ежели у нас есть в запасе разные способы выбраться из этой переделки, то
почему бы не попытаться использовать их все. Торвальд, я верно говорю?
Спорщики насупились и, отвернувшись друг от друга, продолжали путь в
полном молчании, похоже, весьма огорченные тем, что им не дали вцепиться
друг другу в вихры.
— "Лис", — я вызвал напарника, — "а ты уверен, что твоя
трансальпийская пословица действительно подходит к этому случаю?"
— "Да ну, скажешь! Конечно, больше подходит: шо старе, шо моле — все
один дурень. Так, ляпнул наудачу первое, шо пришло со словами "Бог" и
"молиться". Но, похоже, сработало".
Дальше мы ехали в молчании, пока солнце не стало клониться к закату, и
нам уже со всей определенностью стало понятно, что продолжать поиски в
сгущающихся сумерках — затея абсолютно бредовая.
— Костерок надо разложить, — обращаясь то ли ко всем имеющимся
слушателям, то ли непосредственно к лесу, проговорил Рейнар.
— Надо, — согласился я. — Вот только... ты заметил, сколько мы едем,
вокруг никакого валежника, никаких буреломов. Такое ощущение, что лес кто-то
аккуратно почистил.
— Как же, — роясь в памяти, ответил Лис. — А та хреновина с
загогулиной, которой Годвин принца глушил, чем тебе не дровеняка?
Щеки Годвина слегка порозовели, и он невольно оглянулся на своего
пленника, скачущего вслед за нами лицом к хвосту одной из драбантовских
лошадей.
— Видите ли, энц Рейнар, я тогда подумал, что мне нужна такая палка.
Представил ее и... — юноша замялся, меряя взглядом разобиженного
архиепископа, — она приползла.
— То есть как — приползла?! — удивился Лис.
— Сама.
Объяснение было в высшей мере пространное, но, похоже, добавить к
сказанному Годвин мало что мог. Однако заботы о дровах и ветках для лежанок
это не отменяло ни в коей мере.
— А, хрен редьки не ширше! — вздохнул Лис, подбрасывая в руке боевой
топор. — Я не друид какой-нибудь, дрова приманивать не умею. Придется
дедовским способом.
— Вон валежник! Глядите, целая гора! — крикнул Годвин, вытягивая
вперед руку.
— Однако! — Я удивленно вскинул брови. — Только что ее там не было.
— Чур меня! Чур! — пробормотал за моей спиной преосвященный Эмерик.
— Бесовское наваждение!
— Не беспокойтесь, святой отец, — гордо заверил его мой напарник. --
Бесовскому наваждению не жить! Мы его сожжем.
Здесь лапы у елей дрожат на ветру,
Здесь птицы щебечут тревожно.
Живешь в заколдованном диком лесу,
Откуда уйти невозможно!
Перебор струн тревожил душу, заставляя стар и млад сопереживать герою
баллады.
Тонкий месяц наклонился над нашим костром, точно вслушиваясь, и,
похоже, даже преподобный Эмерик, подкрепивший силы остатками наших припасов,
благосклонно внимал раздававшейся в ночной тиши песне. Наш ужин был далек от
изысканности, да и вообще от понимания ужина в привычном смысле слова.
Остатки лепешек, захваченных нами в Кэрфортине, несколько тонко нарезанных
полосок мяса, просаливавшихся под седлами на лошадиной спине, да найденные
Годвином съедобные коренья, вот все, что составляло нехитрое меню.
Святой отец вначале с нескрываемым подозрением смотрел на принесенные
оруженосцем деликатесы, подозревая в них, очевидно, нечто сродное
демоническим зельям, однако вид честных христиан, уплетающих трюфели за обе
щеки, убедил пастыря в съедобности поданного блюда.
Больше всего меня сейчас огорчали две вещи: теряемое час от часу все
больше время и, увы, необходимость делить и без того скудную трапезу с
привязанным к дереву принцем Гвинне-дом. Сэр Эгвед был молчалив, лишь сычом
зыркал на подходивших к нему Лиса и Годвина, скупо благодаря их за пищу и
воду. Когда окончательно стемнело и мы улеглись спать, валлиец, по-прежнему
...
