Владимир Свержин. Все лорды Камелота
страница №11
...его. Он улыбнулся, увидевкошель в моих руках, и устало закрыл глаза.
— Умер, — прошептал оруженосец.
— Да, — печально кивнул я, развязывая кошель и доставая из него
наследство Ллевелина: вожделенные куски пергамента, вероятно, те самые, что
не так давно исчезли из ларца сэра Борса. — Держи, — я, затаив дыхание,
протянул золото расстроенному юноше, — это теперь твое.
Вслед за этим мне пришлось быстро, пожалуй, чересчур быстро
отвернуться, чтобы скрыть невольную радость. Наблюдай эту картину
какой-нибудь спрятавшийся в кустах менестрель, он не преминул бы упомянуть,
что тут сэр Торвальд Пламенный Меч отвернулся, дабы не дать узреть рыцарские
слезы безусому юнцу.
— Капитан, пока ты тут изображаешь Александрийский маяк, — подскочил
ко мне Лис, — я уже успел раскрутить этого самого сэра, перемать его... В
общем, Моргана его послала...
— Рейнар, — я положил руку на плечо напарника, увлекая его от
оруженосца, оплакивающего смерть своего господина, — отойдем отсюда.
— Что-то случилось? — всполошился Сергей.
— Можно сказать, что так. — Я протянул ему пергамента. — Сэр Аграмар
просил передать Ллевелину.
— Шара приди! — оторопело пробормотал Лис. — Это что, Борсовы?
— Наверняка. Хотя проверить стоит. Ты Годвина еще не видел?
Мой оруженосец, всего лишь несколько дней назад получивший первые уроки
владения оружием и потому почти беззащитный в любой мало-мальски серьезной
потасовке, по заведенному мною правилу в случае боя отправлялся в обоз и
сидел там тихо, вплоть до его завершения. Не сказать, чтобы такая участь
радовала смелого мальчишку, но воля рыцаря — закон для оруженосца. Между
тем возы уже подтянулись к полю боя, и взволнованный Годвин мчался к нам со
всех ног, очевидно, спеша проверить, на самом ли деле мы живы и невредимы.
— Сэр Торвальд! Энц Рейнар! — Юноша порывисто схватил нас, не ведая,
что следует говорить в таких случаях достойному ученику рыцаря.
— Дружок, — начал я, отводя недавнего овидда в сторону. — У меня к
тебе уже традиционная просьба. Посмотри-ка на эти пергаменты. — Я протянул
Годвину нашу добычу.
Он почтительно принял из моих рук части пророчества, прислушался к
своим ощущениям и утвердительно кивнул.
— Здесь везде рука Мерлина, милорд.
К нам подошел один из рыцарей отряда, командовавший арьергардом в
момент столь неосмотрительной вылазки на помощь сэру Турану.
— Сэр Торвальд, у нас много раненых, есть убитые.
— Те, кто может держаться в седле, пусть садятся в седла. Остальных
грузите на возы. И людей Лионеля тоже. Мы возвращаемся в Эборак. Да, вот
еще, сделайте отдельные носилки для сэра Лионеля и закрепите между двумя
лошадьми. К ним же привяжите сэра Перималя.
— Будет исполнено, милорд. — Рыцарь поклонился и отправился выполнять
приказание.
— Мы отправляемся в Эборак, — повернулся я к Годвину.
— Я слышал, сэр, — кивнул мальчишка. — Я сейчас подведу коней.
Только, — он замялся, — позвольте один вопрос.
— Слушаю тебя.
— Что же тогда решили лучшие люди Сиены?
— Они умертвили полководца и провозгласили его святым покровителем
города. Вперед, мой мальчик, нам следует поторопиться.
— Расступись! Расступись!
Траурная процессия шла по главной "улице" военного лагеря, направляясь
к шатру Ланселота. Четыре рыцаря, обнажив головы, несли к нему положенное на
изрубленный щит тело сэра Лионеля, короля Бросселианда. Мы с Лисом шли
впереди, раздвигая хлынувшую к главному проходу толпу. Но и без того она
расступалась, пропуская вперед скорбную ношу рыцарей Ллевелина. Стражники у
шатра, скрестившие было перед нами свои топоры, но, разглядев в сумерках
знакомый герб на груди убитого, молча убрали свое оружие, освобождая путь.
— ...Два десятка властителей Галлии, — слышался из-за перегородки
громовой голос сэра Борса, — все короли Арморики, бароны Британии и Уэльса
собрались под твое знамя, мой милый племянник. И ты теперь говоришь, что
этот поход не имеет смысла?! Что он бесполезен?!
Я отдернул занавес, пропуская вперед рыцарей с их тяжким грузом.
— Что это? Что? — всполошились, вскакивая с мест, собравшиеся на
совет военачальники. — Лионель? Святой Бог!
— Почтенный Ланселот, — начал я, — утром ты говорил, что разум
отказывает тебе. Но я не верил в это! Ты говорил, что следует бросить все и
возвращаться домой. Я не внимал этому, зная, что женщина может заставить
страдать лишь сильного мужчину. Но ты утверждаешь, что в этом походе нет
смысла, и что Мордред прав, свершая свою черную измену. Так прими же залог
его правоты! — Я указал на бездыханное тело Лионеля. — Здесь твой брат. А
там, — я указал на Рейнара, волокущего на веревке сэра Перималя, — тот,
кто убил его.
Извини, я не стал благодарить его, можешь сделать это сам. Что же ты
молчишь, благородный Ланселот? Неужели слова благодарности сами не просятся
тебе на язык? — Я развернулся лицом навстречу побледневшему полководцу. --
Ланселот, кровь твоего брата Лионеля взывает к отмщению! Кровь Гахериса и
Гарета взывает к отмщению! Кровь старшего из моих братьев Гавейна,
увидевшего в тебе единственное спасение для Британии, призывает тебя к
бою!!! Вся кровь защитников Британии, пролитая в последние месяцы на полях
сражений, готова вскипеть, по капле собиравшись вновь из сырой земли при
одном лишь слове о том, что славнейший Ланселот отказался от мести предателю
и отцеубийце! Да будет забыто твое имя между рыцарями, если это так!
— Замолчи! — резко прервал меня Ланселот Озерный. — Замолчи, если не
хочешь скрестить со мной меч! Готовьтесь к походу, милорды. Завтра мы
выступаем!
Глава 19
Нет такого дела, в котором не пригодился бы шпион.
Лао Цзы
Шум голосов, донесшийся из шатра, очевидно, был слышен во всех концах
лагеря. Все эти десятки властителей Галлии и Арморики, бароны Британии и
Уэльса, срываясь на крик, провозглашали что-то одновременно, спеша высказать
каждый свое отношение к предстоящему походу.
— Тихо! — пытался урезонить их Ланселот. — Здесь каждый имеет право
высказаться! Не все сразу.
— А ну-ка, потише! — перекрывая общий гул, рявкнул сэр Борс. — Дайте
сказать Ланселоту!
Приведенный в себя этим окриком недружный хор поместной знати начал
стихать, и Ланселот, покинув свое председательское место, подошел к
распростертому телу брата.
— Горе мое велико, — негромко начал он. — Новые потоки пролитой
крови не вернут мне Лионеля. Они лишь отберут новых братьев, сыновей и отцов
у многих из тех, кто нынче радуется жизни. Кто нынче радуется, глядя на
синее небо, — голос его окреп и усилился, — кто благодарит Создателя за
новый день жизни. Ты говорил о мщении, сэр Торвальд? Я отказываюсь от
мщения. Моя месть породит другую, та, в свою очередь, третью... Порочный
круг должен быть разорван.
По рядам суровых воинов, вождей рыцарских ратей, прокатился чуть
слышный выдох разочарования.
— Но мой отказ от мести не означает, что злодеяние должно оставаться
безнаказанным. Все, кто задумал и осуществил сие коварное злодейство, должны
быть переданы в руки нового верховного короля Британии и понести достойную
кару.
— "Особенно хорошо, если следующим королем будет Мордред", --
прокомментировал Лис на канале связи. — "То-то он себя примерно покарает!
Может, даже в угол поставит".
— Но кто, кто будет королем? — вновь зашумели бароны.
— Об этом еще не знает никто, — крикнул, пытаясь заглушить их,
Ланселот. — Но есть пророчество. Последнее пророчество великого Мерлина.
Оно разделено на двенадцать частей, и через полмесяца двенадцать лордов
Камелота должны собраться вокруг Круглого Стола и, сложив их воедино,
назвать имя нового короля.
— Это правда! — поддержал племянника могучий сэр Борс.
— Действительно это так, — вслед за ним произнес я, демонстрируя
собравшимся один из имевшихся у меня кусочков. — Пока все части пергамента
не будут сложены вместе, никто не в силах узнать имя нового правителя.
— К черту магию! К черту пророчества! — завопил один из баронов,
вполне уже впитавший отравленное молоко христианской нетерпимости. --
Ланселот наш король! Никто более!
Одобрительный гул многих голосов наводил на мысль, что подобная идея
весьма популярна среди военачальников, да, вероятно, и простых воинов,
стоящих в Эбораке.
— Нет, — Ланселот покачал головой, — я не займу трон Артура. Более
того, я поведу вас вперед, но безропотно покорюсь воле того, кто и без нашей
помощи все это время сражался против злой измены. Верховным
главнокомандующим отныне будет Страж Севера герцог Ллевелин.
— Никогда!!! — Собравшиеся баннореты [Баннорет — рыцарь,
возглавляющий собственный отряд] попытались шумно выразить свое отношение к
столь неожиданному известию, но их попытка была пресечена резким выкриком
темнобородого валлийца, вскочившего с длинной лавки со сжатыми от
негодования кулаками. — Никогда, слышишь, Ланселот, король Беноика, я,
Эгвед, принц Гвиннед, не стану под знамена этого ублюдка! И я вызову на бой
всякого из валлийцев, кто пойдет за ним.
— "Ай-ай-ай, какая беда для Уэльса! Не иначе как нашний герцог у
ихнего принца в детстве стащил любимую погремушку!"
— "Погоди", — прервал я напарника, — "как-то этот Гвиннед больно
суетится. Может, он знает о Ллевелине нечто такое, что следует знать и нам?"
— "Предлагаешь изобразить из себя корреспондента газеты "Совершенно
секретно"? Пергамент А3, центральный разворот, разоблачительная статья
"Герцог Ллевелин приватизировал Адрианов вал на деньги королевы Лендис!" При
этом он скрытый инопланетянин и принимает витамины "Ирвин нейчуралс"."
— "Лис, это мы с тобой скрытые инопланетяне. Я вызову Гвиннеда на
бой..."
— "Понял! Концепция изменилась: ты вызовешь его на бой, я переоденусь
священником и на последней исповеди выслушаю страдательный рассказ о том,
как Ллевелин в детские годы волшебные дикою кошкою затравил любимую
канарейку принца".
— "Надеюсь, до этого не дойдет. Тем более что Канарские острова еще не
открыты, и редкая канарейка долетит до середины Атлантического океана. В
любом случае я попытаюсь убедить валлийца, как ты выражаешься, не гнать
волну. Поднять акции при дворе Ллевелина, думаю, тоже не помешает. Иначе к
его частям пророчества нам не добраться, а стало быть, в Камелоте их просто
не будет".
— "Ладно, действуй. Если что, я поддержу".
— Сэр Эгвед! — гневно изрек я, изображая на лице крайнюю степень
возмущения. — Вы клевещете на достойнейшего из вассалов короля Артура,
блистательного полководца и почтеннейшего человека. Я не валлиец, и потому
не могу относить слова вашего вызова к себе. Но я с удовольствием бросаю вам
перчатку, дабы заставить отказаться от всех ваших слов вместе и каждого в
отдельности... — Моя кольчужная перчатка со звоном упала к ногам сэра
Эгведа.
— "Достаточно и половины", — не преминул вставить Лис, — "либо
Ллевелин не ублюдок, либо ублюдок не Ллевелин. Так что, ежели чего, можешь и
поторговаться".
— Я, Торвальд аб Бьерн, рыцарь Круглого Стола, говорю вам, что вы трус
и подлый лжец, и требую Божьего суда, чтобы защитить честь моего друга и
соратника герцога Ллевелина.
— Торвальд, Торвальд! — попытался остановить меня не на шутку
переполошившийся сэр Борс. — Завтра утром мы выступаем в поход.
— Н-нет! — замотал головой я, хватаясь за меч. — Выступать в поход
вместе с клеветником, чернящим славного вождя, — значит выступать в поход с
завтрашним предателем. Я требую Божьего суда!
— "Правильно, Капитан! Так их! Глазками повращай, чтоб страшнее было.
Держите меня вдесятером, а то вдвадцатером не удержите!"
— Я, Эгвед аб Мардок, принц Гвиннед, принимаю твой вызов! — через
весь стол орал мне валлиец, не на шутку разозленный шквалом высыпанных на
его голову оскорблений. — Ллевелин — ублюдок, недостойный рыцарского
звания! — Он так же, как и я, пытался вытащить меч из ножен, но,
удерживаемый крепкими руками соседей, извивался, стараясь вырваться и
продолжая горланить: — Ллевелин — отродье никсов [Никсы — фейри, хранящие
пути в зачарованную страну. Часто обольщали девушек, соблазняя рассказами о
сокровищах этой страны].
— Кажется, Лендис что-то рассказывала о нежных семейных отношениях в
валлийском королевском доме, так я уже готов ей поверить, — словно между
прочим заметил Лис.
— Как бы то ни было, — Ланселот поднял руку, останавливая гвалт, --
имя Ллевелина Стража Севера, герцога Мальвернии опорочено прилюдно и
громогласно, а стало быть, сэр Торвальд Пламенный Меч, представляющий в
Эбораке особу герцога, имеет право требовать Божьего суда. Сэр Эгвед, не
желаете ли вы отречься от своих слов и принести извинения сэру Торвальду и
через него герцогу Ллевелину?
— Ни за что! — отрезал валлиец.
— Так, стало быть, суд состоится завтра на рассвете, — со вздохом
кивнул Ланселот. — Хотя, видит бог, такая распря между соратниками на руку
лишь тем, кто ищет гибели для Британии.
— Мне нет дела ни до Британии, ни до ее короля. Я никогда не был и не
буду соратником Ллевелина!
— Погодите, сэр Эгвед, — прервал его полководец, — вы уже вызваны на
Божий суд. Там с оружием в руках можете отстаивать свою правоту. Я же обязан
спросить, желаете ли вы драться сами или же изберете защитника?
— Конечно, сам! — хмуро бросил принц Гвиннед.
— Сэр Торвальд, будете ли вы назначать себе защитника или желаете
лично вести бой?
— Лично, — кивнул я.
— Таким образом, вы оба изъявили желание лично вести бой. Напоминаю,
что у вас есть право на три перемены оружия, на краткую паузу в ходе боя,
чтобы поправить доспех, и на последнее слово, даже если победитель сочтет
для себя верным лишить побежденного жизни. Вы ознакомлены с правилами боя.
Теперь вам надлежит уединиться в шатрах в сопровождении лишь своих
оруженосцев и не иметь сообщения с кем-либо вокруг, кроме означенных
оруженосцев, до самого рассвета. Утром я обязан буду вновь осведомиться, не
намерен ли кто-нибудь из вас отказаться от боя, выполнив при том все
условия, наложенные на него противником. Если же нет, то на том мои
обязанности заканчиваются и вновь возобновляются лишь в случае погребения
одного из вас, — заученным механическим тоном произнес Ланселот. — Верно
ли вы поняли мои слова? Желаете ли спросить что-нибудь, уточнить?
— Я знаю правила! — буркнул сэр Эгвед.
— Спасибо, я все понял, — кивнул я.
— В таком случае ступайте по своим шатрам и дожидайтесь рассвета. Да
поможет Господь правому!
— "Капитан, ты все уяснил? Не забудь занять правый угол ринга".
Масляные лампады скупо освещали угрюмую внутренность шатра, в котором я
должен был провести ночь в молитве, благочестивых размышлениях и подготовке
амуниции к судебному поединку.
— Сэр Торвальд, — с замиранием сердца спросил Годвин. — Завтра вы
победите этого валлийского принца?
— Вероятнее всего, да. — Я невольно усмехнулся детской наивности
вопроса. — Во всяком случае, мне не доводилось слышать имя Эгведа из
Гвиннеда в числе лучших бойцов Британии.
"О Магэране ты тоже ничего не слышал", — предательски засверлила мозг
коварная мыслишка. "А ведь он тебя мог уделать. Но не уделал, — ответил я
сам себе. — И этот не уделает".
— Завтра посмотрим. — Я потрепал плечо Годвина. — На всякий случай
готовь примочки.
— У меня есть все необходимое, — поспешно заверил недавний ученик
друидов. — Но этот бой! Вы не боитесь?
— О чем ты, дружок? Есть два слова, которые зачастую путают, величая
одно понятие другим. Но это огромная ошибка, подчас ведущая к тяжелым
последствиям. Есть страх — он леденит душу, приумножает количество врагов и
их силы, заставляет искать спасение в безумном бегстве или же в не менее
безумном оцепенении. И то и другое одинаково гибельно. Есть опасение — оно
мешает ложной беззаботности, защищает от внезапного предательства. Оно дает
возможность видеть врага таким, каков он есть, заставляет изучать его
сильные и слабые стороны, чтобы оставаться в безопасности, заставляя
противника бороться с самим собой.
— Как это? — удивился Годвин.
— Как? — усмехнулся я. — Возьми копье и бей им меня в грудь.
— Но, сэр Торвальд, вы без кольчуги, без гамбизона, я могу ранить вас!
— Тебе это не удастся, так что можешь действовать смело.
Годвин отошел к куче сложенного посреди шатра оружия, поднял копье и,
взвесив его в руке, вновь нерешительно посмотрел на меня.
— Милорд, но оно же острое!
— Конечно. Иначе это было бы не копье, а шест.
Мальчишка вздохнул, перехватил копье так, словно у него в руках была
лопата для вынимания хлебов из печи и, не спуская с меня вопросительного
взгляда, подошел поближе.
— Давай! — скомандовал я.
Годвин нехотя ткнул копьем вперед. Я развернулся на месте, пропуская
его мимо себя.
— Нет, не так! Резче! И хват уже. Ты же не собираешься перекидывать
меня через себя, словно тюк сена. Слегка согни колени. Чуть-чуть поприседай,
чтоб не чувствовалось напряжения. Двигаться вперед и назад нужно быстро, как
бы прыжком, но не поднимая высоко ног, а словно скользя над землей. Понял?
— Понял, — неуверенно кивнул юноша.
— Давай еще раз.
Второй раз был много лучше первого. Я вновь увернулся, отведя древко
копья в сторону, едва сдерживаясь, чтобы не провести контрприем.
— Ничего-ничего. Уже получше. Только не проваливайся, не тянись за
копьем, пытаясь меня достать. Этим ты все равно не достигнешь цели, зато
потеряешь равновесие. Давай-ка снова!
Годвин послушно провел короткий выпад, впрочем, все же слишком длинный,
чтобы быть правильным. Я повернулся, пропуская острие мимо себя, перехватил
древко руками, дернул вперед и легонько ткнул носком ноги Годвина под
колено. Он взмахнул руками, пытаясь сохранить равновесие, но беспомощно
рухнул на спину, оставляя мне свое оружие.
— Вот так, — подытожил я, поворачивая копье наконечником вниз. --
Никакой силы, никакого противоборства, одно лишь владение собственным телом
и знание общего устройства человека. Насчет же страха... — Я отбросил копье
и протянул оруженосцу руку, помогая подняться. — Когда-то жил некий
полководец, который на слова своих помощников о том, что войско врага
значительно превосходит его силы, велел принести большую змею и ударом меча
отсек ей голову. Затем, подхватив за хвост обезглавленное тело, изрек: "Вы
видите, что по отделении головы оставшаяся часть безопасна. Так что всегда
борись с головой противника, все остальное лишь следует ее приказам". — Я
заботливо отряхнул землю, приставшую к тунике юноши. — А вообще-то раз уж
ты свернул с пути друида, тебе стоит научиться пользоваться оружием.
— И головой, — негромко добавил Годвин.
— "А шо, курс молодого бойца", — зазвучал в голове энергичный голос
Лиса. — "В здоровом теле здоровый дух, здоровый телом завалит двух".
— "Двоих", — поправил я.
— "Двоих не складно. Ладно, я о другом. Даю тебе раскладку по этому
самому принцу Гвиннеду. Около сорока лет, где-то года на четыре-пять моложе
Ллевелина. Тот его мог вполне в беззаботные детские годы доводить до
истерики пинками и щелбанами. Вполне так себе недурственный боец. Десяток
эффектных нокаутов на турнирах, несколько побед над соседями в пограничных
войнах. Но в целом — ничего примечательного. На завтрашний бой выбрал
копье, секиру и меч".
— "Ответим ему тем же. Что еще?"
— "Пробовал принимать ставки. Ты идешь три к одному, но народ как-то
жлобится ставить. Да, чуть не забыл!" — Лис сделал эффектную паузу,
выжидая, когда мое терпение окончательно, лопнет. — "Мы тут с коллегами
посовещались и решили Ллевелину за примерное, в смысле приблизительное,
несение караульной службы на вверенном его попечению стратегическом объекте
подарить действующую модель дубликатора в масштабе один к одному. С личными
тремя крестиками, по безграмотности символизирующими подпись маршала
Буденного".
— "Лис, а если без всех этих выкрутасов?"
— "Какой-то ты скучный! Ладно, рассказываю. Ты сам видел, что
дубликатор исполнен в виде очень симпатичного ящичка. То, что он по здешним
понятиям волшебный, мы уже убедились. Но у него есть еще ряд полезных
качеств. Первое: электронный замок, настроенный на папиллярные линии
пальцев. Так что ларец открывается одним прикосновением, но только того, чьи
пальчики внесены в память бортового компьютера. Без этого дубликатор можно
бросать в огонь, колотить кувалдой — результат будет нулевым. Второе:
прибор может управляться с вынесенного пульта. Так что в радиусе двух
километров никакие стены нам не помеха. И третье: при помощи этого же пульта
включается радиомаяк, который показывает, где хитрый сундучок сейчас
находится".
— "Ну и что?" — поинтересовался я, не совсем понимая, к чему клонит
напарник, расхваливая это чудо иноземной, вернее, иномирной техники.
— "А вот что!" — радостно заявил Лис. — "Мы кладем в дубликатор
копии пергаментов Персиваля, Галахада и Ворса, а ты передаешь их герцогу,
утверждая, что именно в таком виде тебе вручил их этот сэр Агропром. Или как
там его?"
— "Аграмар", — машинально поправил я.
— "Один хрен! Шо он уже тебе при этом наплел, думаю, ты сам сочинишь,
у тебя это хорошо получается. Потом ты отзовешь Ллевелина в сторонку,
вручишь ему копию фрагмента Лионеля, ну и напоешь что-нибудь на тему "Без
тебя мне не прожить и дня, только ты каждую минуту"."
— "Ну, предположим", — согласился я. — "Что дальше?"
— "А дальше больше!" — обнадежил Рейнар. — "Посуди сам, Ллевелину
куда-нибудь понадобится положить такой ценный подарок. Думаю, после того как
завтра утром ты раскатаешь ихнего прынца, у Ллеви к тебе будут особо нежные
отношения и наверняка он не заподозрит своего бравого защитника в каком-либо
подвохе. Теперь смотрим: у Ллевелина будет иметься такой себе портативный
сейф, причем роскошной работы. Он будет уверен, что никто, кроме него, этот
сейф открыть не в силах. При этом в дубликаторе уже будут лежать, так
сказать, три ценных вклада. Как ты полагаешь, высок шанс, что он и остальные
имеющиеся части пророчества пожелает хранить в том же месте?"
— "Я бы сказал пятьдесят на пятьдесят".
— "Ты пошлый скептик! Пятьдесят один на сорок девять! С такими шансами
можно играть. Если Ллевелин положит свои фрагменты пергамента в дубликатор,
наша задача будет только в нужное время запустить машинку, а потом скрытно
сфеодалить оригиналы, оставив герцогу на память молекулярные подделки. Но
это, как ты сам понимаешь, уже дело техники. Ладно, твоя задача — завтра
уделать прынца. Ты уж выспись перед боем. А то снова проснешься к
двенадцатому раунду. Все! Отбой связи, спокойной ночи".
Утром главная площадь Эборака была аккуратно вычищена и огорожена со
всех сторон для проведения судебного поединка. С самого рассвета герольд
Ланселота с парой своих помощников-персевантов объезжал боевые порядки
расквартированной в предместьях армии, громогласно вещая о предстоящей
схватке сэра Торвальда герцога Инистора и сэра Эгведа принца Гвиннеда,
оспаривающих честное имя герцога Ллевелина. Все желающие призывались стать
свидетелями разрешения спора, дабы в дальнейшем следовать решению Божьего
суда.
Толпа, собравшаяся вокруг ристалища, возбужденно гудела, радуясь
предстоящему зрелищу и обсуждая шансы поединщиков. Валлийцы стояли за своего
принца, британцы не сомневались в моей победе, галлы и воины Арморики, не
встречавшие в большинстве своем ни меня, ни Эгведа аб Мардока на полях
сражений, крутили головами, поддакивая и тем и другим, радостно подливая
масла в огонь вспыхивающих то здесь, то там ссор. Наконец трубачи, ждавшие
лишь приказа герольда, выдохнули в медь своих звонких горнов сигнал,
требующий тишины и внимания. Вслед за этим на ристалище выехали рыцари,
оспаривающие истинность своих слов силою оружия и Господнего благоволения.
— Сэр Эгвед аб Мардок принц Гвиннед, — огласил персевант, стоявший у
дальнего конца поля, с той стороны, откуда выезжал мой противник. — Его
герб: в золотом поле черный атакующий сокол.
— Сэр Торвальд аб Бьерн, — его собрат провозгласил мое имя, едва лишь
стих голос первого персеванта. — Сиятельный герцог Инистор. Его герб: в
лазоревом поле идущий осматривающийся леопардовый лев.
Мы выехали на поле, поднимая вверх копья, приветствуя друг друга и
собравшихся свидетелей поединка.
— Оба рыцаря, — выкрикнул герольд, лишь только его помощники
закончили наше представление, — выбрали себе оружие: копье, секиру и меч.
— Он повернулся к Ланселоту, гарцевавшему чуть поодаль на рыжем испанском
жеребце: — Мой повелитель, позволите начинать?
— Желают ли рыцари уладить дело миром? — выкрикнул король Беноика.
Наши копья склонились, что было ясным ответом на его слова.
— Начинайте! — кивнул Ланселот.
Герольд опустил свой жезл, трубачи огласили округу сигналом атаки, и мы
погнали коней друг на друга.
Бой на копьях во времена короля Артура совсем не то же самое, что,
скажем, во времена Бертрана дю Геклена. Любимый кинематографистами Европы и
Арморики таранный удар, рыцарские копья с траппами и щитками, нагрудные
крючки и седла с высокими спинками, в которых рыцарь не сидел, а фактически
стоял, во времена Круглого Стола выглядели примерно так же, как
автоматическая винтовка в эпоху аркебуз. Бойцы съезжались посреди поля,
пытаясь, тыча вперед копьем, мало чем отличающимся от пехотного, привести
друг друга в полную негодность.
Так было и на этот раз. Мы съехались, ударили по щитам и закружились в
странном танце, норовя всадить острие копья в незащищенную часть тела.
Занятие в высшей мере бессмысленное. Противник и желал бы, не смог пробить
мою кольчугу, а мне он и вовсе нужен был живым. Минуты три мы кружились по
старому колизею, атакуя и подставляя щит под удары противника. Три минуты --
почти ничего, если смотреть со стороны, и более чем достаточно, когда по
тебе бьет человек, большую часть жизни только этим и занимавшийся. Такая
схватка, пожалуй, могла затянуться надолго, но я наконец-то дождался нужного
мне действия сэра Эгведа.
Слегка опустив верхнюю кромку щита, я расслабил руку, демонстрируя, что
от сильных ударов она онемела и почти не слушается, чем в ту же секунду
поспешил воспользоваться мой понятливый недруг. Слава богу, он был
достаточно опытен, чтобы видеть оплошности соперника, но все же не
настолько, чтобы распознавать в них уловки. Копье принца Гвиннеда прошло над
верхним краем щита, метя мне в грудь. Я чуть отстранился, пропуская острие
подмышкой и прижимая его к корпусу. В тот же миг кромка щита прошла резко
вверх, я отклонился в седле назад, и копье Эгведа аб Мардока, кувыркаясь в
воздухе, отлетело далеко в сторону.
— О-о-о-о!!! — взревели зрители.
Принц Гвиннед покачнулся в седле, пытаясь вновь обрести равновесие, но
таранный удар Мавра заставил коня моего оппонента оступиться, присев на
задние ноги, а его самого вылететь из седла.
— А-ой! А-ой! — ликовали свидетели судебного поединка, радуясь столь
ловкому маневру. Пожалуй, будь сейчас на месте валлийца я, они ликовали бы
не меньше.
Сэр Эгвед резво подскочил на ноги и поднял вверх руку, требуя у
оруженосца немедля сменить оружие. Из-за ограждения ристалища вылетела
секира, и он ловко поймал ее на лету. Браво, браво! Я не спеша повернул коня
и, поглядев через плечо на приготовившегося к моей атаке принца, легкой
рысью погнал Мавра в "правый угол", туда, где ждали меня Лис, Годвин и
группа поддержки из отряда Ллевелина.
Публика по достоинству оценила этот жест. В сущности, я мог и не
дожидаться ни того, чтобы сэр Эгвед поднялся на ноги, ни уж тем более, пока
он вновь возьмет оружие. Да и атаковать копьем пехотинца, пусть даже и
вооруженного, для опытного бойца дело немудрящее. Но шоу должно
продолжаться, как пел когда-то Фредди Меркьюри, мир праху его, а стало быть,
я дал полную возможность противнику прийти в себя, сорвав при этом очередную
порцию аплодисментов даже среди упрямых валлийцев.
— Ну как? — поинтересовался я, спрыгивая наземь и принимая из рук
Годвина секиру.
— Обалденно! — кинул Лис, поправляя на ходу пластины оплечья и чаши
налокотников. — Публику завел круто! Ну что, положишь его в третьем раунде?
— Да ну, зачем? — отмахнулся я. — Сейчас все и закончу. Мы вновь
сошлись. Принц Гвиннед стоял, выжидая мою атаку, выставив вперед щит и
отведя назад секиру. "Дурное дело, — пробормотал я, откидывая в сторону
щит. — Этак еще полчаса рубиться можно!" Противник, подозрительно поглядев
на меня из-за личины, выполненной в виде все того же атакующего сокола,
последовал моему примеру. Оставаться со щитом после того, как я дал ему
передышку, означало расписаться в собственном невежестве и трусости.
— У-у-ах! — Секира валлийца пронеслась мимо параллельно земле, не
достав до меня буквально пары дюймов.
— Попробуй еще раз! — крикнул я, подзадоривая и без того
раздосадованного неудачей соперника.
Секира вновь пролетела мимо и едва не вонзилась в ристалище под дружный
хохот толпы.
— Эй, принц! — крикнул кто-то. — Может, тебе серп дать? Из-под
кольчужной бармицы послышалось глухое рычание.
"Начнем, пожалуй", — вздохнул я. Оружие противника вновь двинулось
вперед, норовя раскроить меня от плеча до бедра. Я резко шагнул, прижимая
свою ногу к выставленной ноге Эгведа и надавливая на внутреннюю часть
колена. В ту же секунду наши секиры столкнулись, и я, подхватив боевой топор
противника под топорище, дернул его вверх и назад.
Публика взвыла, радуясь очередному трюку. Секира сэра Эгведа вылетела у
него из рук, словно рыбка, выхваченная удилищем, а сам принц, лишенный
опоры, но все еще лихорадочно пытающийся поймать ускользающее оружие, вновь
растянулся на земле, похоже, так и не поняв, что в конце концов произошло.
Впрочем, времени для раздумий у него уже не было. Едва лишь спина валлийца
коснулась травы, мое колено опустилось ему на грудь и кинжал милосердия
[Кинжал не входил в число оружия. Оставляли даже пленникам], сверкнув перед
глазами, недвусмысленно дал понять, что третьей перемены оружия не
потребуется.
— Слово! — прохрипел сэр Эгвед. — Мое слово! Атбред! [Атбред --
выкуп (валлийск.)]
Я убрал колено с груди принца.
— Я в вашей власти, сэр Торвальд, — недобро глядя на меня из-под
вороненой личины, прохрипел поверженный рыцарь.
— Я желаю знать, отчего вчера прилюдно вы поносили славное имя герцога
Ллевелина. Я желаю, чтобы вы так же прилюдно принесли свои извинения,
поклявшись честью на своем мече, что впредь никогда не станете пятнать хулой
имени герцога, а также не поднимете оружие против него и кого-либо из его
союзников.
Глаза принца Гвиннеда сошлись в узкие щелки.
— Ллевелин — незаконнорожденный сын моей тетки Эреники. Неведомо от
кого прижила она своего щенка...
— Я же сказал, никакой хулы! — Мой кинжал поднялся вверх,
демонстрируя серьезность намерений.
— Никто не знает, кто его отец, — поправился валлиец. — должно быть,
какой-то свинопас. Отец Эреники Тарий и верховный король Уэльса Берингер
прокляли ее, как опозорившую род, и изгнали из замка. Поговаривают, им дал
убежище Мерлин, и это спасло Эренику с сыном от голодной смерти. Однако
спустя два года она все же умерла, не вынеся позора.
— "Лис", — я активизировал связь, — "а наш-то Ллевелин, выходит,
Эгведовских кукол не ломал. Он в это время у старика Мерлина азы коелбрена
осваивал".
— "То-то я смотрю, он шибко умный! Не зря же попы остерегались рыцарей
грамоте учить. Вот оно как складывается!"
— Что было дальше?
— Когда минуло девять зим, Мерлин привел его к королю Утеру, и он взял
Ллевелина пажом. Когда верховный король умер, Ллевелину уже было
четырнадцать, и он стал к тому времени оруженосцем. Невзирая на проклятия,
Утер признал за ним права герцога Мальвернии. Он был одним из первых, кто
присягнул Артуру, и в благодарность новый король подтвердил эти права.
Но для владетельного дома Уэльса он был, есть и остается позором. Все.
Я исполнил твои условия. В обмен на жизнь приношу извинения и более не
обнажу меча против Стража Севера. Но снять с него клеймо проклятия не в моей
власти. — Он помолчал и добавил: — А даже если бы я мог это сделать, все
равно бы не сделал.
Божий суд был завершен. Армия готовилась к походу, и мы вновь
отправлялись в путь, спеша оповестить верховного главнокомандующего
антимордредовской коалиции о начале совместных боевых действий.
— Нет смысла, — напутствовал нас Ланселот, — всем силам собираться у
Кэрфортина. Наверняка лазутчики сообщат Мордреду о нашем объединении. И вряд
ли он станет дожидаться в Дэве, пока мы осадим его в стенах всей силой.
Скорее всего они решат захватить Камелот. Кто владеет им, владеет короной
Британии.
Сегодня я выступлю на Кориниум и попытаюсь перерезать Мордреду дорогу.
Ллевелин вполне успеет ударить его в тыл, и мы зажмем изменника меж двух
огней. Езжайте скорее, не теряйте времени! Мой друг, сэр Магэран, будет
сопровождать вас.
— Сэр Ланселот, — к командующему восточной группировкой войск
подбежал один из рыцарей, виденных мной вчера вечером у шатра, — принц
Гвиннед покинул лагерь.
— Он увел свой отряд? — нахмурился король Бейсика.
— Его отряд еще готовится к уходу. Сам же сэр Эгвед с десятком
драбантов умчался на запад.
— К Мордреду, — усмехнулся Ланселот. — Поспешите, друзья мои! Теперь
запаса времени и вовсе нет.
Глава 20
Вас обманули. Вам дали гораздо лучший мех. Это шанхайский барс.
О.Бендер
Обратный путь на этот раз, слава богу, протекал без осложнений. Мы
проводили время в содержательных беседах с коллегами, сверяя пути развития
наших миров и удивляясь, как по-разному и в то же время как одинаково
развивались цивилизации. Менялись имена правителей, названия стран,
смещались границы, одни государства уходили в небытие, на их месте
появлялись другие, но суть оставалась единой, и человек все так же
любил-ненавидел, плел коварные заговоры и проявлял чудеса благородства. И
человечество все так же строило свои пирамиды социального устройства,
вдохновенно ища при этом способы превратить их в плоскость, для установления
мировой гармонии и справедливости.
Август клонился к сентябрю. Время войн неминуемо сменялось временем
охоты, поскольку кто бы ни стал королем Британии, он не смог бы накормить
пятью хлебами все страждущие утробы острова. Стало быть, приходила пора
позаботиться о заготовке на зиму мяса и шкур для теплой одежды. О теплой
одежде мы уже начинали вспоминать всерьез, поскольку ночи становились все
холоднее, и под утро, ночуя в одном из поселков, мы вовсю клацали зубами,
продуваемые до костей ночными сквозняками, отчего-то особенно сырыми и
промозглыми на уровне земляного пола.
Лагерь вокруг Кэрфортина немногим отличался от того, каким мы его
оставили. Та же будничная суета военной подготовки, те же вышагивающие
копейщики, старающиеся повторить маневры имперских манипул, те же лучники,
вытанцовывающие свой вечный диковинный танец: выстрелил, шагнул в сторону,
освобождая место стоящему сзади с оружием на изготовку, вновь заступил в
шеренгу, и так тур за туром, пока не опустеет колчан.
Меж их порядков, опустив копья, то и дело проносились всадники,
норовящие поразить копьем воткнутое в землю чучело с вращающейся
перекладиной, на одном конце которой был закреплен изрядно побитый щит, на
другом — мешок на веревке, оплетенный кожаными ремешками. Стоило кому-либо
из всадников чуть зазеваться, неудачно послать копье вперед при ударе,
придержать коня в атакующем натиске, и импровизированный кистень с размаху
сшибал неумеху наземь, заставляя его, охая, подниматься на ноги и, потирая
ушибленные места, вновь садиться в седло. И так раз за разом.
Завидев нас, стража лагеря протрубила в рог, занимая установленные для
обороны наскоро возведенных стен позиции, но, разглядев знакомые эмблемы на
баньерах, вновь вернулась к прерванным занятиям. Привратники засуетились,
отодвигая засовы, и мы неспешно, с видом гордым и величественным, выехали на
территорию кэрфортинского укрепрайона.
Сэр Мерриот уже встречал нас.
— Надеюсь, все прошло удачно? — поинтересовался сенешаль Стража
Севера, привычно оглядывая вновь прибывших и автоматически фиксируя
отсутствие многих знакомых рыцарей и появление десятка новых, выделенных нам
в эскорт Ланселотом. — Вы были в бою?
Я поморщился.
— Скорее это был не бой, а обычная стычка. Мы напоролись на лесную
засаду людей феи Морганы. Благодарение богу, все закончилось сравнительно
благополучно. Что слышно здесь?
— Пока все без изменений. Герцог ждет вас, — ответил Мерриот, делая
знак одному из своих помощников позаботиться о расквартировании прибывшего
отряда. — Идемте скорее.
Мы пересекли двор и, войдя в башню, начали подниматься по лестнице.
— Его светлость не в духе, — предупредил меня придворный,
останавливаясь у уже знакомой двери. — Погодите, я предупрежу его о вашем
приходе.
— Дурные новости?
— Нет, — скривился Мерриот. — Простудился любимый сокол герцога. А
мало того, что милорд заядлый охотник, так еще в Уэльсе болезнь и, того
хуже, смерть сокола или охотничьего пса перед походом считается весьма
дурным предзнаменованием. Ладно, — он махнул рукой, — пойду сообщу ему,
что вы вернулись.
Рыцарь скрылся за дверью и вскоре вновь появился, делая мне знак
входить.
Ллевелин сидел на том самом высоком кресле, обложенном резными
пластинами моржового клыка, на котором он с таким величием отвергал
королевские венцы Камбрии и Нортанумбрии, объявляя себя несгибаемым
защитником прав Пендрагонов на британский трон. Исходя из сведений,
полученных от поверженного принца Гвиннеда, его вполне можно было понять.
Полугерцог, полу невесть кто, сирота с двух лет, получивший права
благороднорожденного по своевольному приказу короля Утера и заслуживший
славу, богатство и положение близ его сына Артура, конечно же, как нельзя
близко принимал оскорбления, чернившие род, которому он был обязан всем. Все
было более чем логично, но существовало фальшивое пророчество, а стало быть,
вся простота и логичность подобного объяснения сводились на "нет".
Ллевелин сидел на своем троне, угрюмо глядя исподлобья на всех и вся,
находившихся в зале. На левой руке его была надета толстая кожаная перчатка,
используемая обычно сокольничими. На ней, нахохлившись и странно булькая при
дыхании, сидела хищная птица в колпачке и с бубенчиками на лапе. "Линялый
исландский сокол, — вглядевшись, определил я. — Стоит примерно столько,
сколько в наши времена небольшой спортивный самолет". Герцог поглаживал
любимца пальцами по груди и тот о чем-то жалобно вещал ему, щелкая
крючковатым клювом.
— Вот, Торвальд, сокол заболел, — наконец произнес Ллевелин после
долгого молчания, словно лишь теперь заметил мое присутствие.
— Милорд, — поклонился я, — есть прекрасное средство.
— Какое же? — Герцог внимательно посмотрел на меня, точно ожидая, что
я одним лишь словом излечу пернатую тварь от хворобы.
— Следует взять горячего вина и, смешав с толченым перцем, влить смесь
в глотку соколу. Затем держать птицу до той поры, пока она сию смесь не
проглотит.
— Перец, — усмехнулся Ллевелин. — Невзирая на то что сия пряность,
приходящая к нам из счастливой Аравии, стоит дороже золота, я испробовал
этот рецепт. И, как видишь, не помогает.
— Тогда, быть может, попробовать по-другому? Воду с содой для стирки
след смешать с золой виноградной лозы и так же влить в глотку соколу. Когда
же он проглотит смесь, надо предложить ему съесть ящерицу, и излечится он.
— Разве ящерицу, а не ужа? — удивленно вскинул брови Страж Севера. --
Странно, я слышал, что есть надо ужа. Что ж, попробуем с ящерицей. Хотя, --
он тяжело вздохнул, — с ужом не помогло.
— Ну, если так, — я набрал в грудь воздуха и нахмурился, будто
старательно что-то обдумываю. — Есть еще один способ. И хотя сам я лично не
опробовал его, человек, от которого я о нем слышал, божился, что таким
образом можно вернуть птицу едва ли не из бездны Тартара.
— Я слушаю тебя, Торвальд.
— Необходимо взять четыре куска сала, обмазанного медом и посыпанного
металлическими опилками, и вложить их в глотку соколу. Поступать так следует
три дня, исключая любую другую пищу. На четвертый же день дайте ему
проглотить небольшого цыпленка, предварительно напоив оного большим
количеством вина. После этого необходимо растереть птице грудь горячим
молоком, расположившись поближе к огню, а потом кормить до полного
выздоровления воробьями и другой мелкой пичугой.
— "Ну, Капитан, ты крут!" — раздался на канале связи восхищенный
голос Лиса.
Общаясь с Ллевелином, Ланселотом и иными подобными фигурантами по
нашему делу, я имел обыкновение держать связь активизированной, чтобы мой
напарник был в курсе происходящего. А с недавних пор и не только он. Лис,
почитавший процесс расквартирования не менее священным, чем правоверные
адепты Пророка намаз, явно оглушенный моими познаниями, спешил излить на мою
голову бочку своего восторга, естественно, не забывая оставить в ней немалую
ложку если не дегтя, то уж точно перца.
— "Обалдеть не встать! Просто какой-то кладезь знаний среди бушующего
океана невежества! Ежели в тебя ткнуть остро отточенной лопатой, в мир
забрызжет, я бы даже сказал, зафонтанирует неиссякаемый поток полезных
советов. Я уже ясно вижу эту картину! Толпы страждущих подставят свои пустые
котелки... Кстати, отец родной, скажи, пожалуйста, шо с нами произойдет,
ежели вдруг герцогская птичка издохнет, обожравшись металлической стружки,
пусть даже с салом в шоколаде?"
— "Да не должна бы", — с сомнением в голосе воспротивился я. --
"Вороны вон гайки глотают. Страусы, те и подавно, гвозди, ножницы и прочий
железный хлам. Они без этого пишу переваривать не могут. — Я задумался,
напрягая свои скудные познания в орнитологии. — Нет, не должно бы. Ну а
если вдруг что, все вопросы к Мишелу Пастуро. Все рецепты взяты из его книги
"Повседневная жизнь Франции и Англии во времена рыцарей Круглого Стола"."
— "Ну что ж", — хмыкнул Рейнар, — "надеюсь, в случае чего, ты
успеешь прошептать это заветное имя перед тем, как Ллевелин отдаст команду
отрубить нам головы".
— Очень интересный способ. Возможно, действительно поможет. Ладно, --
он передал сокола поджидающему наготове сэру Мерриоту, — отнеси птицу, да
вели сокольничим исполнить все, что ты здесь слышал.
— Передам все от слова до слова. — Рыцарь склонил голову и принял
перчатку с птицей.
— Каковы успехи посольства, дружище Торвальд? — Герцог вперил в меня
тяжелый немигающий взгляд, напряженно следящий, чтобы собеседник, не дай
бог, не покривил душой даже в самой малости.
— Ланселот шлет тебе поклон и привет, почтеннейший Ллевелин. Он отверг
посулы и уговоры феи Морганы и принял твое предложение выступить разом.
— Прекрасно. — Губы Стража Севера сложились в жесткой улыбке.
Наверняка пред его внутренним взором сейчас стояла картина захлопнувшегося
капкана, в котором бьется ненавистный Мордред вместе со своей дорогой
мамашей.
— Особенную же рьяность в заключении с тобой военного союза показал
славный сэр Борс, могучий король редонов. Во многом именно его речи склонили
Ланселота и его военачальников идти вместе с тобой на Мордреда.
— Памятуя о том, каким громовым голосом он произносит сии речи, я
нимало тому не удивлен, — усмехнулся герцог. — Но при случае следует
изъявить ему свою благодарность. Подумай, дорогой Торвальд, как бы мы смогли
это сделать, чтобы, не дай бог, не задеть его гордость.
— Обязательно подумаю, — пообещал я. — Позволите мне продолжать?
— Конечно, друг мой, конечно! Ты приносишь мне такие прекрасные
новости и спрашиваешь, можно ли продолжать? Я прошу тебя, Торвальд, если
есть еще столь же радостные известия, расскажи мне об этом без промедления!
Я весь обратился в слух.
— Когда мы прибыли в Эборак, — начал свое повествование я, — то
застали Ланселота в глубокой печали. Он собирался сложить с себя бремя вождя
и уединиться в родных землях.
— Что же так огорчило моего друга Ланселота? — встревожился
собеседник. — Надеюсь, он не болен?
— Телесно он здоров, как и прежде. Но в сердце его кровоточит рана.
— "Сердечный геморрой", — тут же поспешил вставить Лис. — "Гвиневера
сбежала в чужие края, меня поменяла на монастыря. То есть на монастырь,
конечно".
— "Сережа, заткнись! Не слышишь, что ли, здесь большая политика", --
оборвал его я.
— "Ой-ой-ой! Можно подумать, можно подумать! А шо, просто сказать, шо
у Ланей депрессняк, нельзя было?"
Я продолжил, не обращая внимания на выпады напарника. Спорить с ним
было бесполезно, последнее слово все равно должно было быть его.
— Королева Гвиневера, спасенная из рук Мордреда верными людьми...
— Так. Значит, она нашлась, — быстро перебил меня Ллевелин. — Где же
она была все это время? — Он замолк так же внезапно, как и заговорил,
словно прервав сам себя. Молчаливая пауза длилась около минуты. — Извини,
Торвальд, — наконец кивнул он, — продолжай дальше.
— Гвиневера изъявила желание уйти в монастырь, страдая от вины, как
истинной, так и ложной. А потому нам с великим трудом удалось убедить сэра
Ланселота следовать вместе с вами. Он не стал сворачивать свое знамя, но
объявил, что в этой войне будет сражаться лишь для того, чтобы наказать за
злую измену Мордреда и Моргану, а стало быть, готов признать вас верховным
главнокомандующим.
— Вот и прекрасно! — вновь победно улыбнулся Ллевелин. — Воистину,
вы не менее ловки в переговорах, чем на поле битвы. Когда же он будет здесь?
— Милорд, — я тяжело вздохнул, — он выступил в Кориниум полтора дня
тому назад.
— Так-к! — угрожающе произнес Ллевелин, сжимая кулаки. — Так-к! --
вновь повторил он, с трудом разжимая челюсти. — А зачем он это сделал,
хотел бы я знать?
— Ланселот полагает, что Мордред, узнав о нашем союзе, не станет
дожидаться в Дэве, а начнет отступление к Камелоту. Король Беноика спешил,
дабы занять Кориниум до прихода Мордреда, ожидая, что вы, в свою очередь,
ударите по врагу с тыла.
— Он решил! — Ллевелин воздел руки вверх. — Нет, вы слышали! Только
что Ланселот признает меня командующим объединенной армией и тут же идет
куда-то к черту на рога, даже не поинтересовавшись, а что по этому поводу
думаю я. Я посылаю отряд в Веркониум, чтобы перекрыть дорогу Мордреду через
Корновию, а доблестный Ланселот собирается удерживать Кориниум, в двух днях
перехода за их спинами. Ах, как мудро! Что же теперь мой добрый подчиненный
прикажет делать мне? — Пудовые кулаки Ллевелина опустились на резные
подлокотники, заставляя их жалобно заскрипеть. — Я должен идти, как и
предполагал, со всем войском в Веркониум, чтобы окружить под его стенами
Мордреда? Или же оставить на произвол судьбы гарнизон, без нашей помощи
способный продержаться не более трех дней, для того чтобы поспешить на
соединение со славнейшим из славных, сэром Ланселотом Озерным?
В первом случае мы перебьем друг друга, а отважный Ланселот придет,
чтобы пожать победные лавры. Во втором, если нам удастся разгромить
Мордреда, на мне будет кровь отправленного на верную гибель отряда. Ланселот
же вновь будет выглядеть победоносным цезарем в белом одеянии и золотом
венке победителя. Х-хорош союзничек! — сквозь зубы процедил герцог. — Ну
нет, я не доставлю ему такого удовольствия! Ступай, Торвальд. — Ллевелин
быстро глянул на меня, словно вспоминая, что я все еще нахожусь в зале. --
Прости за вспышку, к тебе она не относится. Ты поработал на славу. Просто
Ланселот пытается нас обхитрить. Что ж, посмотрим, как это ему удастся!
Ступай, Торвальд. И пришли ко мне сэра Мерриота. Тебе и твоим людям следует
отдохнуть с дороги, а завтра мы продолжим нашу беседу.
Утро все явственнее вступало в свои права, однако подниматься упорно не
хотелось. После дней, проведенных в седле, и ночевок на сырой земле
возможность поваляться пусть даже не на перине, набитой лебяжьим пухом, а на
соломенном тюфяке, была счастьем и великой удачей.
Я откровенно бездельничал и, заложив руки за голову, обдумывал
сложившуюся ситуацию. Итак, в ходе всех наших странствий, интриг, стычек на
больших дорогах и доблестных сражений мы, то есть, конечно, я с Лисом и
Магэраном с Сабрейном, имели на руках изрядную часть заветного мерлинского
пророчества. Целых семь кусков. Еще два, очевидно, находились у Ллевелина, и
у нас была реальная надежда их заполучить. Кроме того, по одному хранилось у
Ланселота и, вероятно, у Мордреда. Итого одиннадцать. Двенадцатый фрагмент
рукописи, принадлежавший Лукану, а вслед за ним Бэдиверу, исчез
безвозвратно.
Оставалось надеяться лишь на то, что великий Мерлин в своей неизменной
мудрости позаботился о том, чтобы все его пророчество благополучно добралось
до Камелота, и в час X было сложено на Круглом Столе под восторженные крики
собравшихся. В противном случае приходилось мириться с тем, что прихотью
какой-нибудь безмозглой сороки вся борьба сильных мира сего, все усилия двух
оперативных групп будут превращены в ничто. Такой себе нехитрый фокус.
Но, как бы то ни было, идти следовало до последне...
