Елена Чудинова. Мечеть Парижской Богоматери
сторінка №5
...ю ниву длямиссионерства. Я нашел место, где нужен. Пусть князья Церкви витают в
облаках иллюзий, Бог им судия, но в скромной массе среднего духовенства
лишних иереев нет. В России я приму монашество, и Димитрий Севазмиос
исчезнет навсегда с его виной.
— Когда Вы едете, отец?
— На грядущей неделе. Дела с банковскими счетами и недвижимостью я
переложил на братьев. Думаю, я найду там применение своим деньгам.
Родственники позаботятся и о твоей доле. Согласно завещанию Леонида, они
рассредоточат твои средства по различным счетам, так, чтобы ты могла снимать
деньги при любых обстоятельствах. Не беспокойся, наша семья собаку съела в
финансовых хитростях. Знаю, что эти деньги тебе нужны, и приблизительно
догадываюсь, как ты станешь их использовать. Я тебя не сужу, София, я не
вправе никого судить не только как христианин, но как человек, наделавший
слишком горестных ошибок. Хочу сказать лишь одно. Благодаря деньгам
Севазмиосов твои возможности удесятерятся. Пусть же Господь поможет тебе
удесятерить ответственность. Знаю, ты не веруешь, хотя мы никогда об этом не
говорили. Ты лишь соблюдала правила, чтобы не огорчать мужа и его семью.
Думаю, это было только уздою для твоей непокорной души, думаю, сейчас ты
сбросишь эту узду, ты разорвешь даже пустую оболочку церковности. Не меняйся
в лице, дитя, в национальном характере греков заложен реалистический взгляд
на вещи. Я был бы удивлен, узнав, что ты переступишь по своему желанию порог
храма хоть раз в ближайшие десять лет, Но именно лишенным иллюзий взглядом я
вижу сейчас, что ты еще придешь к Богу, София. Еще не скоро, но придешь.
Прости за все. Знай, что я молюсь о тебе.
— Отец... Только теперь я поняла, в кого мой муж был таким необычным,
таким особенным. Право, наследственность великая штука. Простите меня за
внуков, которых нет, прежде всего за них.
"Откуда, в самом деле, у него вещь отца Димитрия?" — в который раз
подумала София, спускаясь в авторемонтную мастерскую. Подземная мастерская
была недостроена, так же, как и здание супермаркета над ней, но по случаю
пятницы никаких работ не велось. Мешки цемента, мотки кабеля, голый бетон
стен, какие-то слегка фантасмагорические очертания домкрата. В старых
фильмах такие места служили чем-то вроде городской сублимации дремучего
леса. Именно в них на героев чаще всего нападали чудовища — гангстеры,
инопланетяне или монстры. Сколько ж лет она не смотрела самых обычных
фильмов?
— А что, неплохое место, Софи? И выходов много, и легко было
расставить ребят на подступах.
София кивнула своему спутнику. Узкие окна под потолком, уже покрытые
густой строительной пылью, давали не слишком много света, но когда молодой
человек отодвинул кусок толя, закрывавший недостроенный автомобильный въезд,
выявились все подробности неприглядной обстановки. От отдыха рабочих
остались складной стул, старая обычная табуретка в пятнах краски и несколько
ящиков из-под марокканских апельсинов.
Послышались шаги: в проем спускался высокий человек в весьма уместном
здесь комбинезоне рабочего. Впрочем, счесть рабочим его можно было только не
приглядываясь: высокий лоб, круги усталости под глазами и бледноватое лицо
изобличали не физический род занятий. Военная осанка и скупость движений
вовсе сбивали с толку.
— Я как раз заплутал было, но тут услышал, как вы расчищали этот
проход, — сказал он вместо приветствия.
— Не в обиду будь Вам сказано, не могу взять в толк, для чего нужно,
чтоб Вы здесь были, — Нахмурилась София. — Пожалуй, жалею, что обмолвилась
давеча об этой истории.
— Да бросьте, я не помешаю. Посижу себе, послушаю. Для чего, сам не
умею пока сказать, не ведь не только у Вас, Софи, бывают интуитивные
ощущения.
София не успела ответить, напряженно вскинув руку в приказе хранить
тишину. Было заметно, что новые шаги, еще еле слышные из глубины здания,
понравились ей куда меньше. Лицо ее вдруг осунулось. Человек, вышедший шагах
в тридцати из-за фанерной обшивки не установленного оборудования, был
несомненным арабом — высокий, полноватый, как и свойственно обыкновенно
арабам средних лет, живущим в телесной лени, с каштановыми волнистыми
волосами и полными, чувственными губами. В светлом летнем костюме,
щеголяющий обилием тяжелого золота — перстень-печатка, запонки, булавка, и
все это утыкано рубинами.
— Вы уже убедились, что я не привел за собой хвостов? — Он опустился
напротив Софии на пыльный ящик с небрежностью человека, имеющего много
одежды, о которой заботятся наемные руки. — Добрый вечер, госпожа Севазмиу.
— Не убеждена, что даже вечер может быть одновременно добрым для обеих
сторон, — София улыбнулась жесткой улыбкой. — Перейдем к делу, ради
которого Вы меня побеспокоили.
— Спорный вопрос, кто кого побеспокоил первым, — собеседник вежливо
склонил голову. — Вчера у меня был обыск, не говоря уже о незаконном
вторжении.
— Право? Надо думать Вы, как подобает достойному гражданину,
попытались задержать преступника и, во всяком случае, тут же уведомили
властей?
— Неужели мою беседу с Софией Севазмиу уже запечатлел фотограф?
— Нет, ничего не пишется и не снимается. А может, и снимается и
пишется, с какой стати Вам верить мне на слово?
— В любом случае это не имеет уже ни малейшего значения. Итак, вчера
была сделана попытка залезть в мой компьютер. А содержимое моего компьютера
вас всех так заинтересовало потому, что я — руководитель Парижской
лаборатории ядерных исследований, — Ахмад ибн Салих двусмысленно
усмехнулся.
— Уж, во всяком случае, ядерной дрянью интересуюсь не я, — София
напряженно вглядывалась в араба, ее глаза ощупывали лицо собеседника, словно
пальцы слепца. — Пусть на эту тему в Москве головы болят. Или в Токио. Еще
Тель-Авив есть, чтобы дергаться на сей предмет.
— Софи, никто Вас и не подозревал в чрезмерном любопытстве к ядерным
разработкам, — двадцатичетырехлетний красавец Ларошжаклен [30],
один из семи предводителей подполья, тряхнул светлыми кудрями. В условиях
конспирации давно сделался дурным тоном чрезмерный интерес к чужим
биографиям, поэтому уже мало кто знал наверное, настоящее это имя или
некогда удачно налепленное кем-то прозвище. — Идея была моя, надо
признаться, неудачная.
— Неудачная, но только не потому, что я подстраховался от такого
любопытства, — парировал Ахмад ибн Салих. — Надо сказать, вы попали
пальцем в небо. Пусто не у меня в компе. Пусто в лаборатории. На самом деле
никакой лаборатории нет. Это пустышка. Нечто наподобие разрисованных плоских
обманок голландской школы, тех, что ставились на стол изображать объемные
предметы.
— В России сказали бы Потемкинские деревни, — заметила София, не
отрывая от собеседника взгляда. От нее, в отличие от мужчин, слишком
удивленных самой информацией, не укрылась несуразность того, что мусульманин
упоминает о голландской школе. Конечно, те времена, когда ваххабиты шерстили
мусульманские же кварталы, рвали картины и ломали музыкальные инструменты,
уже миновали. Из мусульманской европеизированной интеллигенции кое-кто
позволяет себе иметь дома рояль, "бесфигурные" картины. Но все же слышать от
араба упоминание о живописи как-то неестественно.
— Это слишком хорошо, чтобы можно было поверить, — резко бросил
Ларошжаклен.
— Можете верить, потому, что это совсем не хорошо, — холодно
отозвался Ахмад ибн Салих. — Напротив, это очень даже плохо.
— Объяснитесь.
— Охотно, — Ахмад ибн Салих выдержал паузу, словно желая усилить и
без того напряженное внимание Софии Севазмиу, Ларошжаклена и одетого рабочим
человека, что до сих пор не вмешался в разговор. — Однако начать придется
издалека. Известно, что еще до того, как евроисламский блок принял нынешние
свои очертания, в мусульманском мире существовали ядерные разработки. Самой
серьезной была, да и осталась, ядерная база Пакистана. Надо понимать,
конечно, что пакистанские специалисты обучались в свое время отнюдь не у
себя дома.
Да уж, учили мы их на свою голову сами, подумала София. Своих мозгов у
них никогда не было, они не способны ни на что, кроме убийства. Прожили
двадцатый век нефтяными пиявками, не производили, не изобретали.
— Когда неисламские страны опустили "зеленый занавес", — продолжил
Ахмад ибн Салих, — ядерная ситуация в Европе сделалась, как следствие,
непрозрачной. "Государства-Кафиры" знают, конечно, что сеть
научно-исследовательских учреждений функционирует. Однако даже сотруднику
этой сети не в один День можно разобраться, что на самом деле ядерного
оружия давно нет. Даже механические устройства изнашиваются без
квалифицированной поддержки, что уж говорить... Особенно, если учесть
историческое Соглашение в Киото.
Ларошжаклен коротко кивнул. Киотское Соглашение 2029 года, подписанное
Россией, Японией, Китаем, Австралией и с большой неохотой Америкой, подробно
фиксировало технологии и области знания, не подлежащие экспорту в страны
евроислама и старомусульманские страны. Только благодаря Киотскому
Соглашению удалось законсервировать Еврабию на техническом уровне 2010-х
годов.
— Допустим, но что тут можно счесть огорчительным? Во всяком случае --
огорчительным для нас?
— Немного терпения. Как я уже сказал, самой дееспособной осталась
ядерная школа Пакистана. До недавнего времени была надежда, что все
подсобные работы, а все ядерные лаборатории Еврабии не что иное, как
чернорабочие при пакистанской школе, не напрасны. Но эта надежда испарилась
окончательно. Пакистан не смог второй раз создать бомбу.
— Ну и? — Ларошжаклен, что давно знала за ним София, по молодости
выходил из терпения слишком быстро.
— Газават, как метастазы, не останавливается сам по себе! — Карие
глаза Ахмада ибн Салиха стали какими-то пепельными, как земля после пожара.
— Для его продолжения ждали бомбы. Но если бомбы, настоящей бомбы, не
только нет, но и не будет, значит...
— Грязная бомба?! — Ларошжаклен ударил себя ладонью по лбу. — Черт
побери, неужели грязная бомба?
— Да.
— Быть может, кто-нибудь объяснит невежественной старухе, что такое
грязная бомба и где она так запачкалась? — София чему-то улыбнулась. Она
больше не сверлила взглядом араба.
— Собственно, это и не бомба, Софи, — негромко сказал человек в
рабочем комбинезоне. Что-то в выразительных модуляциях его голоса стянуло
лицо странного араба в гримасу неприязни. — Просто отходы, продукт ядерного
распада. Он не нуждается ни в ракетах, ни в ракетоносителях. Контейнер может
пронести на себе и раскупорить обычный диверсант, вопрос чисто технический,
многоразовый или смертник.
— А диверсантов или даже смертников может быть сколько угодно, это
дешевый ресурс, — продолжил, справившись с собой, ученый. — Для ислама нет
ничего дешевле людей.
— Вы не русский, — София вновь столкнулась взглядом с Ахмадом ибн
Салихом, но это был уже совсем иной взгляд. — Вы не русский, хотя и жили в
России. Ладно, не дергай тесь, но не только же Вам знать чужие секреты.
Впрочем, только с моим навыком можно разглядеть, что углы губ почти дрогнули
при упоминании о Потемкинских деревнях. Для европейцев это выражение лишено
смысла.
— Софи, быть не может! — Теперь уже Ларошжаклен впился глазами в
собеседника. — Лицо...
— Ну, лицо, — София усмехнулась. — Это только в годы моей юности
хирурги оставляли всякие там рубчики за ушами. Сейчас уже через год нельзя
определить вмешательства скальпеля. Абсолютно безопасный фокус. Да и
работы-то немного. Контур губ, конечно, чуть-чуть разрез глаз, чуть-чуть
нос. Вот только с чего Вам вдруг взбрело в голову расшифроваться, господин
резидент? Ядерные причины не все объясняют, во всяком случае мне.
— Кое-что, тем не менее. — Человек, которого уже никак нельзя было
назвать Ахмадом ибн Салихом, улыбнулся Софии — без враждебности. --
Ликвидация такой масштабной диверсии окупает мой провал, а провал неизбежен.
"Еще как окупают, с лихвой. Сто сорок диверсантов, завербованных, ведь
остерегали же умные люди, из российских мусульман, единовременно
пробирающихся с радиоактивной заразой к водоемам Москвы, Санкт-Петербурга,
Самары, Екатеринбурга, Царицына, Владивостока... Кого-то, конечно, поймают,
но результат все равно запредельный. Но они будут взяты до "часа X" и удар
на опережение будет столь же многоруким".
— Но с этими проблемами я справлюсь худо бедно и сам, — продолжил
Слободан. — Я вышел на контакт не за этим. События, надо сказать,
развиваются стремительно, еще позавчера вечером я не знал о новом витке
джихада. Они ведь знают, что ядерные государства не настолько суицидальны,
чтобы использовать это оружие первыми. В такой войне нет проигравших. Они же
не погнушаются ничем, им хоть всю планету превратить в пустыню, где бродят
верблюды, не только двугорбые, но и двухголовые, с маленькими оазисами
чистых территорий, на которых расселятся их князьки, самые потомственные
потомки Пророка. По-этому, наступление сейчас пойдет массированное, по
разным фронтам. Одновременно с использованием грязной бомбы, которое, надо
сказать, едва ли состоится, планируется акция устрашения. И вот это уже
касается всех вас.
— Что они затевают? — голос Ларошжаклена сделался хриплым от
напряжения.
— Полное уничтожение гетто. Начиная с Парижа.
Повисла тягостная тишина. Слова казались слишком просты, они не вмещали
своего страшного смысла.
— Они бросят в пять Парижских гетто все городское отребье, так
сказать, добровольных помощников благочестивой стражи, — продолжил,
наконец, Слободан. — Они пройдут по улицам как лавина дерьма, немедля
"обращая" тех, кто дрогнет, и разделывая заживо последних свободных людей.
В подвале ощутимо и мгновенно похолодало. София зябко передернула
плечами: на какое-то мгновение улетучилась ее странная молодость, сделалось
ясно, что кровь уже плохо греет. Ларошжаклен очень побледнел.
— Тут, думается, мало для кого секрет, что телевидение у евроислама
есть, — продолжил в одиночестве Слободан. — Только оно транслирует за
занавес. Эту идею они слизнули с времен холодной войны с Советским Союзом.
Но тогда радиосигналы несли с Запада скрываемую от советских людей
информацию, а теперь отсюда крутятся в основном рекламные ролики в стиле
агитационной практики Третьего Рейха. Всякие там агитки о радостях новых
мусульман, щебет красивых девушек о том, как нравится им носить хиджаб... В
свободном мире есть любители ловить эту муть по спутнику, на потеху.
Особенно, конечно, развлекается молодежь. Но только скоро телезрителям
сделается не до смеха. С погромщиками пойдут телеоператоры.
— Да, — глаза Софии были как черный лед, лед озера Коцит. — Узнаю
манеру. Это они любили проделывать еще в Чечне. Считалось, конечно, что они
пользуются видеокамерой для отчетности, иначе им и платить не станут. Наши
спецслужбисты не могли взять в толк, отчего зеленые придурки сами лепят на
себя улики. Даже лиц не прятали, снимая, что выделывают с людьми. Сначала,
при Ельцине, понятно, от безнаказанности. Но потом, когда уже ясно стало,
что ловят, что устанавливают личность по этим сволочным кассетам... Вот и
решили: подставляются потому, что иначе денег не видать. Это было так, но и
не так. Денег не получил бы тот, кто захотел бы выбиться из всеобщей
практики. А практика такая возникла только потому, что они сами без этого
почти не могли. Они — тщеславные истероиды, все актеры, в большей или
меньшей степени актеры.
Взгляд Софии затуманился, обратившись внутрь, к застывшему в черном
льду воспоминанию, одному из многих таких же воспоминаний. Не слишком
удачливый актер, yдачливый бизнесмен на крови. В шикарном нежно-голубом
халате, в домашних туфлях крокодиловой кожи, он, уже подстреленный в ногу, с
расплывающимся по стеганому шелку темным пятном, ползал по ковру, плача,
унижаясь перед двадцатилетней девчонкой. Он каялся и умолял. Почему бы нет,
ведь видеокамеры не было, не было и свидетелей позора, разве что в глубине
апартаментов визжала запертая в ванной любовница, престарелая кинозвезда.
Интересно, задавалась потом праздным вопросом Соня, а если бы камера была?
Устоял бы, сумел бы достойно умереть? На подобные вопросы надо отвечать
честно, и приходится дать не меньше двадцати процентов вероятности. Ведь это
их нравственный критерий: не пойман — не вор. У них нет внутреннего суда,
суда своей совести, его заменяет, надо сказать иногда вполне успешно,
желание сохранить лицо перед другими. Все эти психологические тонкости Соня
Гринберг несколько лет выискивала в книгах, просеивая информацию как в
решете кустаря-золотоискателя, с тою только разницей, что искала отнюдь не
золото. А затем, осиротевшая, достаточно обеспеченная для своих своеобразных
нужд, она переступила грань, за которой ненависть оборачивается местью.
Несколько лет, до встречи с Леонидом, она упивалась ролью мстителя-одиночки.
Он сумел не остановить ее, конечно, это было невозможно, но перетащить на
иной уровень, втянуть в общее дело Сопротивления, дело, имеющее практический
смысл. За это она и любила его. Что поделать, любить просто так она не
умела.
Сколько минут все молчали, погрузившись каждый в свои мысли? Не было
больше нужды обсуждать то, как телеэкраны понесут по всему миру кадры,
запечатлевшие, стотысячекратно множащие то, как избитый, пропитанный ужасом
человек, между истерзанным трупом одного ребенка и еще живым другим,
задыхаясь, выплевывает, как в астматическом приступе "ашхаду... алля...
иляхаилляллах..." [31], а затем, сопровождаемый одобрительным
гоготом, подталкиваемый прикладами, уже сам идет в чужой дом --
"свидетельствовать кровью" — и будет влечься своими мучителями от порога к
порогу до тех пор, покуда не сыщется горло для вложенного в его руку ножа.
— Что же, я Вас не благодарю. — Ларошжаклен поднялся. — Ведь вы,
русские, не заинтересованы в панике за занавесом. Наши интересы совпали,
только и всего.
— Я не русский, но благодарить меня в самом деле не за что, --
отчеканил Слободан. — Как Вы сами же подметили, только ради спасения жизни
французов я не шевельнул бы пальцем. Но сейчас нам надлежит действовать
сообща. Я хотел бы принять участие в разработке плана ответных действий и
мог бы предложить по ходу кое-какую помощь.
— Мы это решим, — Ларошжаклен переглянулся с Софией. — Но все же кто
Вы такой, за что нас ненавидите и как Вас называть хотя бы для удобства?
— Он серб, — веско уронила София. — Второе объясняется первым, хотя
Вы слишком молоды, Анри, чтобы как следует понять причины его к нам
ненависти.
— Не к Вам, София Севазмиу, — возразил Слободан, исподлобья взглянув
в сторону самого немногословного собеседника. — Вы русская и православная.
— Я в одной лодке с католиками, потому из уважения ко мне благоволите
не кидать таких взглядов в сторону священника, он еще на свет не родился,
когда другие священники благословляли в Боснии хорватов на убийства. Оставим
эмоции и вернемся к делу.
— Хорошо, — Слободан ощутимо сделал над собой усилие, но черты его
лица тем не менее смягчились.
— Быть может, не так все и дрянно обстоит, — медленно проговорил
Ларошжаклен. — Катакомбы под Парижем огромны. Временно они вместят всех
жителей гетто, плевать, пусть даже вместе с тайными осведомителями.
Обратной-то дороги нет. Только надо уводить людей тут же. Постепенно мы
рассредоточим это огромное скопление народа. Кого-то по стране, кому-то
поможем перебраться через границы.
— Человеку свойственно не верить в близкую катастрофу, — возразил
отец Лотар. — Жители гетто привыкли жить на минном поле. Многие, очень
многие не захотят спускаться в подземелья, бросать дома.
— Его Преподобие прав, — с горечью сказала София. — Большинство
просто не поверит в такую масштабную резню. Они не будут верить до тех пор,
пока не увидят озверелых толп на своих улицах.
— Ну а что нам делать тогда? Спасать своих, а остальных пусть
перережут как цыплят?
— Сбавьте скорость, — София остановила Ларошжаклена властным
движением руки. — Каковы сроки?
— Не больше недели, — Слободан что-то прикидывал в уме. — Да,
похоже, так. Они скорей всего приурочат это к очередной годовщине захвата
Константинополя. Любят они такие мероприятия к праздникам подгонять, хлебом
не корми.
— Не густо.
— Это не решает дело, но христиане ведь покинут гетто? — обернулся к
отцу Лотару Ларошжаклен. — Уж они-то поверят в резню?
— Поверят, но не думаю, что покинут. То есть детей и прочих, конечно,
все христиане постараются отправить в подполье. Но уж из немолодых людей
наверное останутся многие. Они сочтут это подходящим часом свидетельствовать
истину. Ведь по сути чудовищная резня, которая теперь затевается, еще одна
веха в Скончании Дней.
Теперь опустившаяся тишина казалась наэлектризованной. Мысли четырех
человек стремительно мчались, расшибались о стены тупиков, ходили по кругу,
метались, пересекаясь в своих невидимых траекториях.
Стоявшим снаружи на часах Эжену-Оливье, Левеку и Полю Берто казалось,
что время стоит на месте, но внутри никто не замечал его хода.
— А между прочим, господин резидент, Вы так и не представились, --
София подняла голову, и все с неосознанным облегчением отметили, что в углах
ее губ затаилась улыбка. — Давайте-ка, называйтесь!
— Ну, пусть будет Кнежевич.
— Назначения этой шпильки вряд ли кто поймет уже, — София
рассмеялась. — Кнежевич так Кнежевич.
— Ну, Софи, это бессовестно, — без тени возмущения возмутился
Ларошжаклен. — Что у Вас на уме?
София Севазмиу, казалось, вовсе и не услышала нетерпеливого вопроса.
— Кстати, удовлетворите все же мое любопытство, — она опять смотрела
на Слободана. — Относительно коробочки для смирны.
— Да все проще простого, — Слободан улыбнулся. Теперь уже вправду
невозможно было не заметить, что сам взгляд его менялся, когда он смотрел на
Софию. С лица сходило свойственное ему брезгливо замкнутое выражение --
Десять лет назад ГРУ все же решилось побеспокоить иеромонаха Дионисия в его
уединении
— Десять лет назад?!
— Ну да, он дожил на Соловках до глубочайшей старости. При этом в
ясном уме и твердой памяти. Он отреагировал на это обращение с глубоким
пониманием. Тогда и была высказана просьба о каком-либо тайном знаке
доверия, совершенно закрытом при том, чтобы иметь возможность при
необходимости подать сигнал Софии Севазмиу. Отец иеромонах и отдал тогда эту
маленькую вещицу, пошутив заодно, что сотрудники разведки помогают ему
изживать грех мшелоимства. Удачно, конечно, что на коробочке нет даже
никакой христианской символики. С другой стороны, были и сомнения. Предметы
быта стираются в памяти за столько лет. Вы могли попросту не узнать этой
вещи.
— Исключено! — София расхохоталась, как-то по-мальчишески тряхнув
головой. — Он знал, что делает. Этой штукой свекор как-то раз в меня
швырнул, да так удачно, что засветил прямо в лоб. Думаю, до сих пор метинка
осталась. А кусочки янтаря я потом вычесывала из волос. Обозвал криминальной
авантюристкой и запустил коробочкой для смирны. Честно говоря, "криминальная
авантюристка" не вполне точная цитата, хотя общий смысл и передан. Только не
надо делать таких квадратных глаз, греки нация весьма экспрессивная. У них
даже церковь в праздничный день — в своем роде продолжение базара. Ходят во
время службы по храму, кто куда горазд, знакомцев примечают. Вам этого не
понять, отче, с этой казарменной регламентацией западного обряда. Своя
прелесть в этом колорите есть, в меру, конечно.
— Ладно, Софи, имейте все же совесть, — в свою очередь не утерпел
отец Лотар.
— Резню можно предотвратить, — София встретилась глазами со
Слободаном, встретилась глазами с Ларошжакленом, встретилась глазами с отцом
Лотаром. — Правда, ценой почти таких же потерь, как если бы она состоялась.
Но в этом случае погибнут не невинные жертвы, а солдаты, погибнут с оружием
в руках. И это надолго окоротит тех.
— Что Вы предлагаете?
Никто не заметил, кем был задан вопрос.
— Нужен опережающий акт устрашения. И не менее крупный.
ГЛАВА 7. ПРОБУЖДЕНИЕ АНЕТТЫ
Салатовый сааб мчал имама Абдольвахида от Аустерлицкого гетто к
Ботаническому Саду. Шофер Абдулла, молодой парень из обращенных, опасливо
косился на "патрона", как он называл имама про себя. Невооруженным глазом
видно, что настроение у патрона хуже некуда, того гляди прицепится к мелочи
и спишет с жалованья десятка три евро.
— Еще одна пробка, и у меня подскочит давление. Нет, ты подумай
только, Абдулла, сейчас ведь не какой-нибудь тысяча четыреста пятый год
[32], когда у каждого голодранца было свое авто! Только за
последние десять лет личный транспорт, слава Аллаху, сократился на треть! Ну
откуда, я просто хочу понять, откуда тогда эти вечные проблемы с парковкой,
эта теснота на дорогах?!
— Так ведь статистика-то штука кривая, достопочтенный Абдольвахид! На
нее откуда посмотреть. С одной стороны, да, автомобиль теперь только у
каждой десятой семьи. Но ведь насколько больше стало семей за те же десять
лет?
— Ты мне поумничай! Вот именно, что это ваши женщины, из франкских,
как раз плохо рожают! — невпопад возмутился имам. — Думаешь, никому не
известно, что вы вытворяете? Берете в дом какую-нибудь старую девку, сестру
или подругу жены, якобы во вторые жены, а на самом деле она только по
хозяйству помогает да нянчит! Притворяетесь, застите глаза честным людям!
Нету в вас приверженности к нормальному порядку! А я бы проверял, проверял,
спит ли мужчина со всеми женами! Возьми вас под настоящий контроль, так
столько всего в ваших семьях вскроется!
Абдулла промолчал. Невзирая на склочный характер имама, он дорожил
местом, а особенно терпеливым делался после каждого посещения гетто. Слишком
живо помнились ему такие недавние голодноватые годы, дрянные сигареты,
старье с плеча старшего брата, пятиметровая комнатенка под крышей. И ведь
что самое обидное, сколько по соседству жило всякого дурачья, которое
начинали обращать. А им вовсе и не хотелось, одни произносили шахаду со
слезами, словно ничего страшней и на свете нет, а другие вообще предпочитали
отправиться в могильник. А за него благочестивые никак не брались, уж он и
ждать устал. Иной раз казалось, так и пролетят все лучшие годы за колючей
проволокой. С другой стороны, опять же тонкость, сам не попросишься. То есть
можно, конечно. Но продешевишь, ох, продешевишь. Когда имам Абдольвахид
наконец зашел в их дом с "Поучением для приверженцев сунны" под мышкой,
радость его была неподдельной. Мать и брат молча выходили из комнаты,
угрюмые, настороженные, а он оставался и слушал. Слушал, кивал, соглашался,
не в силах сдержать иногда лучезарной ухмылки, особенно когда прикидывал, во
сколько раз больше оклады у правоверных. И вышло как в сказке: имам счел его
обращение собственным триумфом, сам xлопотал по бюрократической части о
многообещающем юноше. И в конце концов взял к себе личным водителем. Не
всякому турку достанется такая работенка, иной и араб не побрезгует!
— Да и потомственные правоверные иной раз не лучше вас, — продолжал
брюзжать имам. — Учат детей тешиться этими изобретениями шайтана --
роялями, как их там, контрабасами, скрипками... Хорошо хоть, ни одной в
городе не осталось из этих мерзких огромных штук с десятками труб! А то б и
на них играли! Лучше б глядели, не проспал ли их ребенок ранней молитвы! Так
нет, намаз по боку, пусть лучше на роялях тренькают! Кто поспорит, немножко
музыки и праведному человеку не во вред — на свадьбе там или просто для
застолья! Но ноты эти все, от шайтана да, от шайтана! Да, Абдулла, ты мне
напомни, чтоб послать помощников сжечь все эти пачки нот в дому этой
кафирки, с которой мы сегодня разобрались! А то ведь растащат да попрячут,
знаю я это отребье в гетто...
Лето обещало быть знойным, уже и сейчас после полудня начинало парить.
Имам устал в гетто, устал взбираться по лестницам домов, в которых давно уже
нет никаких лифтов, устал от пребывания в жалких пыльных квартирках без
кондиционеров. Когда б ни это естественное для столь высокого лица
раздражение, он, быть может, и не стал бы немедля вызывать полицию --
арестовывать пожилую учительницу музыки, скудно жившую на свои уроки в
Аустерлицком гетто. Учительница, некая Маргарита, тьфу, имечко-то, Маргарита
Тейс, давно была на заметке, но могла бы спокойно прожить в своей лачуге еще
лет пять, такие случаи бывают сплошь и рядом.
— Но с кафирами-то легко разобраться, а вот поди вот так, запросто,
арестуй правоверного за музыку! — все не унимался имам Абдольвахид. Пот тек
по его лицу из-под ярко-зеленого тюрбана из блестящей парчи — а ведь в
салоне кондиционер работал, дорогой кондиционер, под стать автомобилю! --
Такой шум подымется, что хоть самому в могильник лезь! Ох, ну как я и знал,
сейчас застрянем, право слово, застрянем!
Сааб на самом деле еще не стоял, а все же медленно двигался в
автомобильной лавине. Но так до улицы Катрфаж можно добираться добрый час. А
имаму Абдольвахиду уже хотелось поскорей войти в Старую Парижскую мечеть,
хотелось погрузиться на часок в мраморную паровую ванну, а после вдоволь
напиться горячего мятного чаю в Мозаичной комнате мечети. Мятный чай с
медовыми пирожными! Какое там. Автомобиль теперь уже шел медленней пешехода,
а между ним и соседним ситроенчиком все сужалось, еще мгновение, и нельзя
будет даже дверцы отворить! Имам невольно позавидовал полненькому мальчишке,
ловко скользящему между автомобилями на своем сверкающем "Харлее-Лайт". А
вот не успеешь проскочить, негодник, тоже придется тут торчать! Но мальчишка
уже вогнал переднее колесо между бортами. Сколько ж ему, между прочим, лет,
что родители позволяют гонять по проезжей части, да еще купили какой дорогой
мотоцикл! Судя по росту, ну никак не больше двенадцати! Ну, времена!
Негодный мальчишка между тем поравнялся с передней дверцей. Приподнялся на
сиденье и вдруг шмякнул чем-то металлическим по обшивке, прямо над головой
имама! По обшивке новенького сааба, ах, мерзавец! И ведь знает, что его не
ухватишь, дверцу-то можно приоткрыть самую малость! Малолетний наглец уже
вновь опускался на сиденье: в окне, совсем рядом, ах жаль, что закрыто, не
успеть, промелькнуло лицо в слишком тяжелом для тонкой шеи шлеме. Что-то в
линии этой шеи заставило имама впиться глазами в лицо, полускрытое
прозрачным бликующим забралом. Серые светлые глаза столкнулись с его
взглядом сквозь барьеры пуленепробиваемого стекла и пластика. Девка! Девка в
мужском наряде, с открытым лицом, среди бела дня! Девушка беззвучно
произнесла что-то, исказившее ее нежно-розовые губы в жесткой гримаске. Но
если это не двенадцатилетний хулиган, а взрослая девка-кафирка, посмевшая
мчаться в непристойном виде по Парижу среди бела дня, то это никак не порча
обшивки озорства ради, пронеслась недоумевающая мысль в голове имама. Вот
дичь, что же тогда? В следующее мгновение Абдольвахид понял. Понял вслед
петляющему в потоке мотоциклу, после которого сааб еще плотней притиснуло к
ситроену, глядя на удаляющуюся спину в кожаной куртке, на красный затылок
шлема.
Будь такая возможность, автомобиль врезался бы в фонарный столб. Имам,
не иначе, спятил, громко вопя, пытаясь перетащить Абдуллу на свое место. В
тесном пространстве передней части салона все вдруг заполнилось этой
странной возней. Тучный Абдольвахид, оторвав все же от руля одну руку
юношески тощего Абдуллы, пытался одновременно закинуть его на себя и
пролезть под ним на водительское сиденье, даже, уронив тюрбан, протиснул уже
голову под его бок. Автомобиль вилял, задел фару переднего "Шевроле". Вокруг
гневно били ладонями по гудкам, и механические пронзительные звуки хоть
отчасти глушили неожиданно высокие, какие-то булькающие вопли имама. Но в
следующее мгновение стало очень тихо. Абдулла не сразу понял, что то ли
оглох со всем, то ли попросту оглушен. Попытка имама поменяться местами со
своим водителем оказалась не вовсе безрезультатной. Пробив потолок,
"пришлепка", как называлось на молодежном жаргоне устройство локального
действия на магните, вместо почтенной головы Абдольвахида, прежде чем
врезаться уже в асфальт, прошла вдоль позвоночного столба, через поясницу
имама и вышла где-то в области паха. Голова же, с привычными тонкими усиками
и непривычно лысая, осталась цела, совершенно цела. Она долго еще беззвучно
разевала рот, как, быть может, делают это огромные сомы в плотной воде,
пучила глаза, а потом, наконец, дернулась и упала на колено отчаянно
жмущемуся к противоположной дверце Абдулле. Меховые белые чехлы сидений как
вата впитывали кровь, но это уже не могло огорчить имама, так всегда
пекшегося об их чистоте. Ничто в нем уже не подавало признаков жизни. Разве
что унизанные перстнями пальцы продолжали еще конвульсивно сжиматься, словно
все хотели кого-нибудь зацепить, заставить занять вместо себя опасное место.
Щеки Жанны горели. Конечно, стыдиться ей не приходилось, вышло все
ювелирно, лучше не надо. Да и уходит она преспокойно. Шофер скорей всего
жив, но уж едва ли сумеет воспользоваться мобильником. В соседних
автомобилях даже если и наберут быстро полицию, едва ли свяжут взрыв с
проскочившим перед тем мотоциклом. А уж пока полиция проберется к саабу
через пробку, пока начнет расспрашивать, они с харлеем наверное напрочь
забудутся.
А все-- таки позорище. Может, и не признаваться никому, а? Ага,
доставить семь "пришлепок" вместо восьми, одну, мол, мыши съели. Нет,
серьезно, паскудство врать своим. Придется отвечать. Ох, как неохота. Ведь к
гадалке не ходи отстранят от всего месяца на два, сиди салфеточки крючком
вывязывай. Свернув с улицы Бюффон к Арене Лютеции, Жанна, вырвавшаяся на
свободное пространство, прибавила скорость. Встречный поток воздуха охлаждал
пылающее лицо. А за остальными "пришлепками" придется опять-таки
возвращаться в гетто, будь оно неладно, это гетто, будь оно неладно!
Господи, ну не могла она по-другому, когда, взбежав по деревянной старой
лестнице на третий этаж с давно припасенным в подарок куском канифоли в
кармане, застала на площадке, перед опечатанной дверью, одиннадцатилетнюю
Мари-Роз, баюкавшую, плача, скрипку, словно заболевшую куклу. Мадемуазель
Тейс не была, собственно, профессиональным преподавателем, в лучшие времена
музицировала для себя, а за частные уроки принялась только после потери
своего небольшого состояния из-за прихода к власти ваххабитов. Но
преподавание полюбила очень, сразу, обучала и фортепьяно, и скрипке, и
гитаре, объясняя с застенчивой улыбкой, что "умеет так много потому, что
ничего не умеет толком".
Взглянув когда-то на крохотные ладошки семилетней Жанны, мадемуазель
Тейс, как сама признавалась много позже, вздохнула и согласилась заниматься
с девочкой, только "чтобы у ребенка не развился комплекс неполноценности".
Однако вскоре выяснилось, что у младенческих, с ямочками вместо костяшек,
ручонок поразительный охват. Вскоре мадемуазель Тейс только сокрушалась о
недостаточном прилежании ученицы.
А вот теперь ее везут к могильнику, уже везут, кое-как запихнув
беззащитное тело в набитый до отказа оцинкованный кузов труповозки. Уж Жанна
знала, как они обращаются с телами жертв. Несколько минут пришлось биться,
пытаясь вытянуть из заходящейся в плаче Мари-Роз, что приказал "обычный"
имам, ну тот, что всегда тут ходит, что из гетто он даже еще не выехал,
направился теперь в книжную лавку. Что мадемуазель, она как раз поправляла
ошибку Мари-Роз, когда зеленый вошел, вдруг рассердилась, ответила на его
обычные гадости, что "и будет учить детей музыке, покуда жива". А тот
ответил на гадком французском: "Ну и недолго же тебе, старой дуре, этим
тогда заниматься!" Вырвал у Мари-Роз скрипку, швырнул на пол, ударил по
щеке, тут же вытащил мобильник и принялся тыкать кнопки. А мадемуазель
только шепнула тогда: "Беги домой, детка! Прости, что я тебя не доучила, но
запомни: во всяком унижении наступает предел, когда терпеть больше нельзя".
А дальше все вышло как-то само собой. До того само собой, что Жанна
вроде бы и не виновата. Дел-то, заначить лишние "пришлепки", сесть гаду на
хвост, довести до подходящей пробки... Ладно, надо постараться как-нибудь
поправить дело хоть теперь. Жанна притормозила у ворот маленькой
авторемонтной мастерской. Здесь, у хозяина-турка, работали двое из гетто --
Поль Герми и Стефан Дюрталь.
Первым на глаза попался Герми, копавшийся в капоте настоящей редкости
— двудверного ситроена, снятого с производства еще в девяностых годах
прошлого столетия. Лет тридцати, в сильных очках, некрасиво уменьшавших
глаза, с ранними залысинами, худощавый и тонколицый, Герми меньше всего
походил на рабочего, которым бы и не стал в нормальные времена.
Двадцатилетний Дюрталь, еще не так уставший жить, возился в глубине со
вмятиной на крыле вольво.
Герми приглашающе махнул рукой: турка, стало быть, нет.
— Ух ты, кто-то прадедушкину "Пару гнедых" выволок пахать! --
восхитилась Жанна, спрыгивая на бетонный пол. — А моего коня перекуете,
ребята?
— Мы не успеваем для тебя номера набивать, имей же все-таки совесть,
— проворчал Герми. На самом деле одной только ребячески задорной
барбарисовой улыбки Жанны всегда хватало, чтобы добиться от него чего
угодно. Герми прекрасно понимал, что девочка вьет из него, взрослого
человека, веревки, что следовало бы ей хоть изредка говорить старшим "Вы",
что в конце концов такое пособничество выйдет боком. Но ничего не мог
поделать, бесконечно в душе благодарный девочке уже только за то, что
разговаривает с ним, что шутит, что не презирает.
Шестнадцатилетняя пигалица, по меркам прошлых десятилетий — ребенок,
нуждающийся во всяческой опеке и защите, с легкостью делала то, на что не
был способен Поль Герми. Она боролась, он плыл по течению. Не оправдывая
себя, Герми понимал, что подросткам в каком-то смысле легче теперь жить
достойно. Они ведь сейчас вроде каких-нибудь фермерских ребятишек в дикой
Америке — с колыбели привыкли к боевым кличам индейцев за огородом. Растут,
подтаскивая отцу патроны на кукурузное поле, а свой первый выстрел делают,
едва осилят поднять карабин. Убийство человека для них — не Рубикон.
Никакой гамлетовщины рубежа веков: решения они принимают на бегу. А его
воспитывали родители, родившиеся в конце семидесятых годов. Но все же — до
чего же боялся Герми поймать брезгливую жалость к нему, взрослому слабаку, в
этом дымчато-сером взгляде.
Дюрталь между тем уже заводил харлей в мастерскую.
— Прямо сразу никак, а, Стефан? — умильно спрашивала Жанна. — Я бы
уж тут и подождала!
— То-то гад будет счастлив с тобой познакомиться, — ухмыльнулся
Дюрталь. — Вот-вот будет, уж с дороги звонил. Так что подваливай завтра к
утру, утром будет спокойно.
— Погоди, куда ж она пойдет пешком? — забеспокоился Герми. — Жанна,
подожди минуту, я тут пороюсь в ветоши. Вроде Фатима давала на днях старую
паранджу на тряпки, я еще не рвал. А ты, Стефан?
— Черт, все одно ведь заляпали, вонища от нее не женская, --
недовольно отозвался Дюрталь. — Лучше, конечно, чем ничего...
— На фиг, терпеть я не могу эти маскарады, — беспечно отмахнулась
Жанна. — Я тут переночую поблизости, а с утра пораньше за харлеем прибегу.
— Ну, не раньше девяти только, — уточнил Стефан.
— Ладно! — Жанна выбежала на улицу. Ночлег вправду светил ей через
квартал: знакомая уборщица Люсиль из антикварной лавки иногда предоставляла
ей, уходя на ночь в гетто, каморку для швабр и химикатов. Ну, кто туда ночью
полезет?
Обидно все-таки, думала Жанна, летя по тротуару. Мадлен Мешен и
младше-то всего на год, преспокойно разгуливает по всему Парижу сколько
душеньке угодно. Ну еще бы, с ее-то бедрами тридцать шестого номера!
Бейсболку на лоб козырьком, куртку свободную и вперед. Везет же некоторым.
Жанна, конечно, превосходно отдавала себе отчет, что сама может сойти за
мальчишку только верхом на мотоцикле, да желательно на неплохой скорости.
Ах ты, нелегкая! Навстречу полз по улице полицейский автомобиль, полз
улитой, чтобы сидевший рядом с водителем сержант сверялся, кажется, с
номерами домов. А может, с чем еще, у Жанны не было времени разбираться.
Озираясь в поисках подходящей подворотни, она приметила вместо нее вход в
общественный туалет. Тоже годится!
Вообще Жанна брезговала городскими уборными с этими их пластмассовыми
кувшинами вместо туалетной бумаги. Брр, гадость, в который раз подумала она,
захлопывая за собой дверь. Но зато сюда, небось, не припретесь. В низком
подвальчике была всего одна женщина. Отложив разноцветные свертки только что
сделанных покупок, она стояла спиной к Жанне, перед зеркалом поправляя губы
вишневым карандашиком.
Какой смысл красить губы, если все равно нахлобучишь паранджу,
усмехнулась Жанна. Карандашик дрогнул в руке. Глаза женщины расширились.
Жанна оцепенела, больше, пожалуй, от изумления, чем от испуга. Застыв на
месте, она рассматривала свое отражение за спиной светловолосой мусульманки:
бледная до синевы, в ковбойке, в ветровке и джинсах, без головного убора,
шлем и тот она оставила за ненадобностью Стефану. Да как же она могла не
сообразить, как же она могла зайти в туалет в "мужском" наряде! Эта тетка не
зря уставилась на нее как на привидение, привидения бы испугалась меньше,
чем такого харама, такого аурата среди бела дня! А ведь она не верила, когда
люди говорили, что дикая, немыслимая глупость раз в жизни приключается с
каждым. Что чаще всего, в каких случаях почему-то вывозит удача. Ну а те,
кому она не улыбнулась, похоже, не смогут уже ничего рассказать о том, как
именно прокололись.
Светловолосая женщина с дрожащим в руке карандашиком и Жанна не
отрываясь глядели в зеркало, словно оно демонстрировало тайны на сеансе
гадания или вообще было монитором старинной штуки под названием телевизор.
Станет орать, вырублю, решила Жанна. Пожалуй, все и обойдется
как-нибудь.
В коридорчике, объединявшем туалеты, послышались шаги.
— А я повторю, не нравится мне это, — голос, говоривший на
лингва-франка, принадлежал турку и изобличал хамовато-властными интонациями
полицейского. — Какой-то сопляк заходит прямо перед нами в сортир, а в
сортире пусто.
— Ты, Али, даже отлить не можешь, чтобы не сделать проблемы, --
отозвался другой голос, другой, впрочем, только по тембру. — За этим мы,
что ли, тут?
— Да никуда не денется этот контрабандный кофе. Небось не протухнет.
Пойми ты, в сортире-то даже окон нету. А вдруг он в женский залез, хулиган
или что похуже?
— Ну и чего нам, по-твоему, делать? — Второй турок-полицейский
начинал лениво соглашаться. Это было несомненно.
Вот теперь Жанна похолодела, похолодела от корней волос до
подогнувшихся коленок. Она влипла, ох, как влипла. Господи, хоть бы
револьвер с собой был, так нет, помнила, как паинька, что без прямой
необходимости лучше оружия по шариатской зоне не таскать!
— Да подождем немного, проверим у женщин на выходе документы, а после
и помещение.
Зеркало показало, как бледнеет в синеву ее лицо, а застывший в воздухе
золоченый карандашик женщины казался вложенным в руку манекена.
— Да у женщин-то зачем?
— А я слыхал на днях, в убийстве кади шестнадцатого округа как раз и
был замешан парень, что накинул паранджу. Уж потом как припустил не
по-женски. Пытались задержать, раскидал. И ведь никаких примет.
— Ну, что творят, шайтановы дети! Эй!! — перешедший на крик голос
наполнился деланной строгостью. — Есть кто внизу?
— Да, есть, не заходите сюда, — неожиданно спокойно отозвалась
женщина, поворачиваясь к Жанне. Она тоже была бледна, очень бледна.
Несколько мгновений обе смотрели друг другу в глаза. Карандашик упал на
кафель, слабо звякнув. Женщина прижала палец к губам.
— Ну, так поторапливайтесь! Проверка документов!
Жанна мотнула головой: спасибо, конечно, но смысла-то никакого.
Женщина принялась вдруг с лихорадочной торопливостью перебирать свои
свертки. Схватила один, из золоченой бумаги с красно-зелеными узорами,
сорвала ленты, разрывая бумагу, высвободила что-то из розовой ткани,
встряхнула.
В руках женщины была новехонькая паранджа, как раз на рост Жанны.
— Скорей! — еще обрывая этикетку, женщина уже протягивала одеяние
Жанне.
Раздумывать было вправду некогда. Жанна утонула в розовых складках
ткани. Когда она выглянула уже через решетку, женщина, еще сама не одетая,
ожесточенно комкала нарядную бумагу. Слепив вовсе небольшой мячик, она
бросила его в урну, и только потом сама накинула паранджу.
— Держи! — Женщина уже совала Жанне в руку еще один из своих нарядных
свертков, а в другую руку изо всех сил вцепилась ледяными пальцами.
Толстоватые полицейские-турки (а кто, спрашивается, видал стройного
турка старше тридцати лет?) достаточно снисходительно взглянули на женщину с
невзрослой девушкой, обвешанных, несомненно, дорогими покупками.
— Еще кто-то остался в туалете? — спросил один, выразительно
раскрывая ладонь для документов.
— Нет, вроде бы, не знаю, — спутница Жанны протянула пластиковую
карточку.
— А на девушку? — Полицейский сканировал маленький четырехугольник
карманным прибором.
— Проверьте вашу базу, — надменно произнесла женщина. — В данных
должно содержаться, что у меня есть четырнадцатилетняя дочь, Иман.
— Вообще-то непорядок, уважаемая. Скоро замуж отдавать, а ходит без
собственных документов. Проходите.
Оказавшись на улице, женщина прибавила шагу, увлекая Жанну, чьей руки
по-прежнему не выпускала, к маленькому спортивному автомобилю.
— Вы меня здорово выручили, — Жанна, высвободив ладонь, попыталась,
было отдать сверток владелице. — Дальше я легко разберусь сама.
— Послушай, девочка, я же вижу, ты что-то натворила. Полицейских
сегодня в городе втрое больше обыкновенного, а документов у тебя нет, ведь
так? Пересидишь несколько часов в безопасном месте.
— Так Вы не мусульманка? — улыбнулась Жанна, забыв, что улыбки не
видно.
— Мусульманка.
Жанна отпрянула назад, невольным, но резким движением всего тела.
— Я прошу тебя.
— С какой это радости Вам мне помогать?
— Ты француженка.
— Я — да, Вы — нет. Вы — бывшая француженка.
— Быть может, — женщина не обиделась. Жанна давно могла бы уже,
конечно, дать деру, но ее обуяло любопытство — обычный ее порок, за который
уж столько раз ее справедливо ругали. Нет, ну надо же поглядеть, откуда
берутся такие своеобразные коллаборационисты? Раз уж случай сам вышел. В
конце концов, семь бед — один ответ.
— Ладно, — она уселась на переднем сиденье.
Вздохнув с облегчением, женщина тут же сорвала свое авто с места:
полицейские, что должны были вот-вот показаться из туалета, верно, здорово
ее пугали.
Через несколько минут они мчали уже мимо Люксембургского сада.
— Да, уж кстати, — говорить через вязаную решетку, которая лезла в
рот, было препротивно. — Как Вас зовут?
Женщина ответила не сразу. Она, казалось, внимательно следила за
дорогой. Ее руки, уверенно управляющиеся с рулем, были изысканно узкими, с
хрупкими длинными пальцами. Маникюр на овальных, в меру длинных ногтях был
неприметный, телесного цвета. Вот только колец на пальцах, пожалуй, ощущался
явный перебор, и все тяжеленные, червонного золота. Кольца не шли рукам,
никак не шли.
— Зови меня Анеттой, — наконец, не поворачивая к Жанне головы,
сказала женщина.
ГЛАВА 8. ПУТЬ ВО ТЬМЕ
— Отец Лотар, можно мне немного Вас проводить?
Священник, вышедший один из той двери, у которой стоял Эжен-Оливье,
взглянул на молодого человека, не узнавая. Или все же узнал? Кивнул, но
рассеянно, без своей доброжелательной улыбки.
— Я не очень люблю делиться такой неприятной дорогой, — произнес он
наконец. — Сегодня я ночую не у себя в бомбоубежище, а в метрополитене.
Ну это ребенку понятно, что нельзя долго ночевать в одном и том же
месте.
— А на какую Вам надо станцию?
— Пляс де Клиши.
— А Вам не кажется, отец, что заночевать там получится только завтра?
— поинтересовался Эжен-Оливье. — Сегодня Вы доберетесь на Клиши разве что
к утру.
— Пешком, конечно, — теперь священник взглянул на спутника
внимательнее, улыбка наконец скользнула по его губам. Эжен-Оливье ни за что
не признался бы себе в том, что очень ждал этой сдержанно-одобрительной
улыбки. — Но я воспользуюсь транспортом.
— Транспортом в заброшенном метро? Каретой с шестеркой белых лошадей
или сразу драконами?
— Как же вы, атеисты, все-таки романтичны, — вернул шпильку
священник. — Увидишь. Вот что, юный Левек. Ты вправду составь мне компанию,
но только в случае, если и сам можешь в том месте переночевать. Тогда я не
стану искать никого другого. Мне понадобится на месте некоторая помощь.
— К Вашим услугам.
Пройдя не больше квартала по улице, они спустились на станцию Бастиль,
смешавшись с пестрой толпой рабочих из гетто, безработных, среди которых
преобладали негры большие любители сидеть на социальном пособии,
рабочих-турков, самых трудолюбивых обитателей шариатской зоны. Парижское
метро, еще в лучшие свои времена печально известное неудоб...