Елена Чудинова. Мечеть Парижской Богоматери
сторінка №10
...вшись в своем кабинете, имам без сил рухнул на диван. Мягкая кожанаяподушка сиденья приятно спружинила, принимая тело в объятия. С какой же
заботой о комфорте высокопоставленного лица обставлялись эти комнаты, как
хлопотали жены, споря между собой и с дизайнерами, торгуясь с рабочими и
поставщиками! Когда-то, у кафиров, здесь была выставка музейных экспонатов,
очень удобное место, в основное помещение ведет внутренний коридор, что куда
как ценно по плохой погоде. Несколько комнат пришлось, конечно, пристроить
снаружи, предшественник, дряхлый старикашка, жил в тесноте с последней и уже
единственной женой. Хотя дети от старших двух жен уже давно выросли, имаму
Мовсару-Али хотелось обустроить все на широкую ногу. И кто мог знать, кто
мог подумать, что престижнейшие апартаменты в самом сердце города в один
прекрасный момент могут стать опасным для жизни местом, мышеловкой,
хлопнувшей крышками мостов!
А уж как он добивался перевода сюда из Старой мечети, сколько приложил
усилий! И все это — ради сегодняшнего дня?! Сидел бы сейчас на улице
Катрфаж и горя не знал, а здесь бы кто-нибудь другой умолял по телефону этих
мерзавцев из внутренних войск поживей поворачиваться! Ну, только пусть все
обойдется, уж найдутся способы тебе попомнить — делается, мол, все
возможное!
Только пусть все обойдется! Обойдется ли...
Снедаемый волнением, Мовсар-Али прошел на женскую половину. На пути ему
попалась только третья жена, Хадиша, игравшая на ковре в кубики с годовалым
Асланбеком. При виде мужа ее лицо, и без того испуганное, приняло
обыкновенное затравленное выражение. Оно раздражало Мовсара-Али и в куда
лучшие дни, чем этот. С третьей женой, не раз признавался самому себе имам,
не повезло. Можно сказать, зря осчастливил, прикрыл своим статусом семью уж
вовсе не ахти какую. Ни выгоды, ни удовольствия. Ребенка, надо отдать
должное, она родила крупного, здорового, опять же мальчика, но ведь у него и
без Асланбека пять сыновей. Этот всего-навсего шестой. А вот все, что он
слыхал в юности о сексуальной резвости скандинавок, оказалось сущей ерундой.
Обидно. Ведь ясное дело, первый, а чаще и второй брак мужчина заключает еще
в молодых годах, ради упроченья своего положения. А уж дальше можно
позволить что-то и для себя, разве это не справедливо? Хотелось, конечно, не
просто свежую девочку лет пятнадцати, но и бойкую, прыткую. Младшей жене
всегда перепадает больше подарков, но разве она не должна их отрабатывать на
совесть? В конце концов разве у нее нету своего интереса уметь угодить мужу?
Какое там. В постели — бревно-бревном, только что не хнычет в открытую,
можно подумать, насилуют ее (Здесь хотелось бы адресовать читателя к недавно
вышедшему на экраны Голландии короткометражному фильму "Подчинение". Автор
фильма, бывшая мусульманка Хирси Али, повествует о положении женщины в
мусульманской семье. Режиссер фильма Тео ван Гог убит 2 ноября 2004, сегодня
я услышала об этом по телевизору, который работал, когда я сидела над
правкой этой книги). Ковыляя к сооруженной матерью башенке, ребенок
споткнулся, но не ушибся и не заплакал, хотя предпочел продолжить свой путь
на четвереньках. Какая-то смутная мысль приковала взгляд имама к его
светленькой головке. Слишком беспечно жили, вот и нечем защититься в черный
день. Деды бы мигом отыскали, где взять заложников. Лучше бы всего — вот
таких вот, маленьких. Лучше бы нескольких, чтобы одного убить у кафиров на
глазах для острастки, а торговаться уже за оставшихся. А ведь Асланбек похож
на кафирского ребенка, особенно издали, на нем же не написано, что
правоверный. Ну, надо соображать дальше, никто не позаботится о твоем
спасении лучше тебя самого. Что, если приказать полицейским, пусть заявят
кафирам, есть, мол, заложники, несколько детей из гетто. И чтоб показали им
Асланбека. Пусть дадут выйти из Ситэ имаму с семьей, ну, пусть с
сопровождающими. Но ведь в любом случае тогда придется либо оставлять сына в
их руках, как-то они еще отреагируют на такой розыгрыш? Он бы, выставь его
таким дураком, уж наверное расшиб щенку голову о ближайшую же стену. Но
может и хуже сложиться, в таких случаях никогда не скажешь заранее, до какой
черты придется дойти... Может, и самим придется ребенка пристрелить. Эх,
будь в доме хоть у прислуги дети, так нет!
Хорошо, будем рассуждать здраво. Шестой сын от жены из невлиятельной
семьи. Даже если придется им рискнуть, сильно рискнуть, ведь это все равно,
что отдать в шахматах пешку за короля. Дети — священная собственность отца,
и разве он слюнтяй, чтобы не проявить, когда необходимо, надлежащей силы
воли? Да почтенные предки ему бы в лицо плюнули за такую слабину! (Мне самой
не по себе писать эту книгу. Вчера днем, 11 октября, мне пришел в голову
этот эпизод. Спрашиваю себя — не подтасовываю ли? Как-то чересчур. Тем же
вечером слышу анонс новостей программы "Время": "Террористы на Северном
Кавказе пытались использовать собственных жен и детей в качестве живого
щита"). Предки... Как никогда быстрые мысли имама обратились в прошлое.
Высоко же его семья поднялась за последние полвека, они ведь не из потомков
Пророка, всего-то навсего чеченцы. А какими были жалкими бедняками, так,
шестерки при Басаеве... Приподнялись на том, что в начале века отдали общим
счетом пять дочерей в лагеря для подготовки шахидок. Не такие уж и большие
деньги, а легли в основу благосостояния. Опять же и праведно. Ну а потом уж
посчастливилось оказаться по нужную сторону зеленого занавеса вслед
переведенным вовремя капиталам. Там уже, как родственники праведных дев,
породнились через удачные браки с арабскими семьями. Да, высоко в гору
пошли. Но ведь не будь тех шахидок, ему, Мовсар-Али, сидеть бы сейчас в
Чечне, среди этих отщепенцев, что разрешают дочерям работать на телевидении
и в театрах, тьфу, шлюхи, да и вообще живут бок о бок с неверными! Или был
бы он тут, в евроисламских странах, бедным рабочим. Нет, все верно. На чем
приподнялись, то пусть и вывозит.
— Слушай ты, козел!
Остолбеневший имам перевел взгляд на жену. Ухватив первое, что попалось
под руку — антикварные тяжелые щипцы для орехов, она одной рукой подхватила
ребенка с ковра, другой угрожающе замахнулась, отскочив от мужа подальше.
— Только подойди к моему ребенку, убью, Аллах свидетель, убью!
— Ты рехнулась, женщина? С кем ты говоришь? И что такое, вообще, твой
ребенок? Что здесь твоего?
— Ты мне зубы не заговаривай, мерзавец! — Хадиша продолжала
размахивать своим жалким оружием. — Ты чего затевал, когда смотрел на
мальчика?! Какую ты пакость надумал? Я ведь по твоей поганой роже читать
умею как по буквам!
— Ишь ты, как запела, негодяйка! — Мовсар-Али рассвирепел. — Ты
только погоди, ох ты у меня поплатишься, когда кафиров перебьют!
— Да может, еще кафиры тебя самого убьют прежде, благослови их Аллах,
если так!
Вопреки неслыханной наглости жены, гнев вдруг растаял. А ведь могут,
еще как могут. Нет, надо думать, надо искать выход. С этой чумной датчанкой
он вправду будет разбираться, только если, самое главное, уцелеет сам.
Можно, конечно, все-таки отобрать у нее ребенка, не самому, убить не убьет,
но уж кусаться и царапаться будет как тигрица, только все равно помощники ее
одолеют. Но хлопотно и долго. Но где же взять другого ребенка, не в гетто же
за ним ехать, было б можно попасть в гетто, только бы проклятые макисары его
здесь и видели!
Ах, дурачина, вовсе мозги отшибло! Мовсар-Али шлепнул себя ладонью по
лбу. Дело-то проще простого! Напрочь забыв о жене, он понесся назад в
приемную, к самому близкому телефону. Конечно, конечно, обратив его внимание
на младшего сына, Аллах подсказал самый беспроигрышный вариант! Пусть шлют
автобусы в ближайшее гетто, пусть привезут сотню, нет, несколько сотен, всех
детей, какие там найдутся! Пусть их выстроят по набережной, вокруг всего
Ситэ, и начнут убивать! У макисаров полно родни в гетто, ясное дело, они
первым делом тут же согласятся выпустить с острова имама с его
приближенными, а потом... да какая разница, что потом, это все его уже не
касается, он уже будет в загородном особняке, во Вье-Мулен, на берегу пруда!
Мовсар-- Али, торопясь, запустил номер последнего соединенного
абонента. Трубку взял тот же противный капитан, ну да неважно.
— Офицер! Слушайте меня внимательно, офицер!
— Я Вас слушаю. Есть изменения?
— Не в том дело! Надо срочно, слышите, срочно...
Имам тряхнул трубку. Еще тут связь обрывается, когда каждая минута на
счету! Гудков не было.
— Эй, Ибрагим, принеси немедленно радиотелефон! Он вроде валялся в
моем рабочем кабинете!
Молодой благочестивый помощник искал недолго, но, когда вошел с трубкой
в руках, лицо его было еще перепуганнее.
— Кажется, связь оборвалась, господин. Похоже, ее сумели повредить
макисары.
— Дурни! Дети шайтана! Дайте кто-нибудь мобильник, неужто так трудно
сообразить?!
— Мы ведь всего-навсего городская полиция, почтеннейший, — угрюмо
отозвался здоровяк в форме. — У нас положено по одному мобильнику на
пятерых человек, штука все-таки недешевая.
— Ну и что с того?! — Драгоценные секунды таяли, как мороженое на
солнцепеке. — Вас тут около пятнадцати человек, остолопы!
— Так-то оно так, — полицейский глядел на него с каким-то
недостаточным почтением, — но вот мобильника нет ни у одного.
Рехнешься с ними!
— Ибрагим, найди тогда мой мобильник, он тоже в кабинете, быстро!!
— Господин, Вы ведь велели вчера отвезти его на гарантийный ремонт. Я
отвез. Но у них чего-то там не было на складе. Очень извинялись, обещали
доставить сегодня на дом, к девяти утра... Ну и...
Имам Мовсар-Али тяжело опустился на пол и, закрыв ладонями лицо,
тоненько заскулил.
Штаб повстанцев обустроился в здании Европола. Бриссевиль не пожалел
отвлечь двух парней, Малезье и Гаро, на то, чтобы стереть информацию во всех
компьютерах. Прямой необходимости не виделось ни малейшей, но недоумения не
вызвало. "Что русскому здорово, немцу смерть" — непонятно прокомментировала
его распоряжение София Севазмиу, держа в руке не папиросу и не револьвер, а
всего-навсего картонную чашку чаю. Смотрелось это почти противоестественно.
— Алло! Ларошжаклен! — Анри поднял трубку. — Да, Лаваль, что у вас
там творится?
Пьер Лаваль как раз руководил группой эвакуаторов в самом крупном гетто
— Пантенском.
— Да у нас-то все лучше некуда, на все гетто оставалось не больше пяти
фликов! Народ прочухался, на сей час спустили под землю больше четырехсот
человек. Одна беда, женщины уж больно много сувениров в узлы набивают --
фотографии там, книги, посуда прабабкина... Оно понятно, конечно, но ох...
Ох будет потом, невольно подумал Ларошжаклен. Разместить в катакомбах
больше десяти тысяч человек, да затем переправлять мелкими партиями из
Парижа... Но это хорошо, очень хорошо.
— А в Аустерлице что?
— Да тоже вроде все нормально идет. Ладно, отключаюсь, хоть и
защищенная линия, а мало ли... Привет!
— Десять минут десятого, — отец Лотар кусал губы. — Софи, сколько
времени понадобится на то, чтоб заминировать?
— Если работать будет человек пять — управимся меньше чем за час. Но
больше двух часов нужно на то, чтоб их оттуда выбить. И это в самом лучшем
случае, крепко засели, сукины дети.
— И час нужен нам, тоже не меньше, поглядеть, что с алтарем,
переосвятить... Софи, мы не укладываемся в каноническое время.
— А что это значит, Ваше Преподобие, каноническое время? — не
удержался Бриссевиль, — Я вроде бы о таком ничего не слышал.
— Неокатолики служили мессу в любое время суток, когда хотели, --
хмуро ответил отец Лотар. — Это стало легко потому, что они отменили
литургический пост. По канонам священник не должен есть и пить перед мессой.
— И как долго?
— С полуночи.
— Так Вы...
— Ну, это-то ерунда, я человек привычный. Не поймите меня превратно, я
могу хоть до вечера терпеть без воды, как это у нас в Великую Субботу и
приходится делать. Но начинать мессу после полудня я все равно не могу, пил
я или нет, неважно. Это нельзя, и все.
— Да ладно, горевать-то покуда не о чем, — София поднялась с присущей
ей юной резкостью движений, подняла раму окна с матовым непрозрачным
стеклом: молодой каштан рядом с ним, казалось, сгибался под тяжестью
неимоверного количества своих ярко-розовых цветочных пирамидок. — Мы не
потеряли до десятого часа утра ни одного человека. Надо сказать, у нас и
безо всяких мятежей выдаются куда худшие дни. Сутки держать остров — для
нас это максимум, но они-то наших планов не знают. Они должны считать сутки
нашим минимумом, иначе у них вовсе резьба соскочит, ради чего такое затеяно.
Что скажете, Анри?
— Скажу, что штурмовать собор я бы не хотел. Они заложили окна чем
подвернулось, легко их не снять, а все пространство вокруг здания — голое,
хоть шаром покати. Даже деревья давно вырубили, высадили свои дурацкие
цветочки, как знали, канальи. Слишком много народа ляжет, ах, досада, ну кто
же знал, что брать надо сперва не Дворец Юстиции, не Европол даже, а сам
собор!
— Ну чего теперь волосы рвать? Со мной все согласны, что с наименьшими
потерями мы возьмем их под утро?
— Потери все же будут, хотя и меньше, — свел брови Ларошжаклен. — Но
все-таки не по душе мне, что у одного из этих сволочей, того, что засел на
крыше, похоже, снайперская винтовка. Чего, Левек?
— Ребята перекусили-таки хвост телефону, — весело доложил
Эжен-Оливье. — Еще бы, конечно, знать, чего у них там с мобильниками. Но
телефонной связи больше нет.
— Молодцы! Выпей сока, тут весь холодильник набит. И ребятам отнесешь
холодного.
— Не откажусь, — Эжен-Оливье погрузился в недра огромного
рефрижератора. — Томатный есть, здорово.
— Так что с винтовкой? — Бриссевиль тяжело, с хрипами, закашлялся.
— Я наверное не поручусь, — продолжил Ларошжаклен. — Но что-то мне
кажется, что у их снайпера СБ-04 с инфракрасным видением. Шикарная вещь, ее
в России в десятых годах разрабатывали. Но откуда такая роскошь у
полицейского?
— Да это ж необязательно флик, — усмехнулась София. — Не всех же мы
перебили, кто-то из Европола мог пробраться в собор, да и вообще несомненно,
что по Ситэ прячется по углам десяток-другой неплохо вооруженного народу, и
мы не заметили этого лишь потому, что они не хотят себя обнаружить раньше
штурма.
— Это как пить дать, — Бриссевиль все кашлял, кровавя носовой платок.
— Ну ладно, пусть даже у снайпера на крыше собора винтовка с
инфракрасным прицелом. Все равно ночные потери несопоставимы с дневными. Так
что не хотите ли чаю, Ваше Преподобие?
— Благодарю, Софи, — отец Лотар не сумел удержаться от смеха. — Вы
всегда умеете на редкость изящно закруглить мысль. А я именно сейчас как раз
не настолько привередлив, чтобы отказаться даже от того, простите, напитка,
который Вы хлещете последние полчаса.
— Хотя он пахнет сушеной рыбой в керосине, — подхватил Ларошжаклен.
— Не могу предположить, что я попала в общество гурманов, — София
вытащила из стопки еще одну чашку и принялась наливать чай, заваренный прямо
в электрическом чайнике. — Это настоящий "Лапсунг Сушонг", у меня
завалялось в карманах полпакета. Но, может, я впустую от сердца отрываю, а,
отец Лотар? Не стесняйтесь, если предпочтете сок.
— Нет, горячий настой лучше, будь это хоть белена, — отец Лотар с
нескрываемым удовольствием принял чашку.
— Левек, передай Берто, что собор будем освобождать ночью.
— Хорошо.
Эжен-Оливье вышел, нагруженный ледяными пакетами.
— Значит, загораем до ночи, — Роже Берто вскрыл ананасовый нектар. --
С охлажденными напитками по вкусу, как на Лазурном берегу. Вот только одно
хотел бы я знать, что начнется раньше. Мы пойдем штурмовать собор или те
пойдут штурмовать Ситэ. Хоть тотализатор устраивай и принимай ставки. Все
одно делать не фига. Разве что шезлонги тут расставить.
— Тут не стоит, — у Эжена-Оливье все не шла из головы винтовка, что
видит в темноте. — Ты не знаешь, где сверху-то гад засел?
— Да где-где, на галерее, в середке, прямо над окном-розой.
Можно, конечно, двигаться от апсиды по стенам, увидит гад оттуда людей
прямо у дверей или нет? Если б знать. Но ведь вовсе прижиматься к камню не
придется, двери-то выламывать надо. Кого-нибудь да может зацепить. Ну чего
бы такое придумать, чтоб его не было? Давно он не видел Нотр-Дам так близко.
Две башни, коронами воздетые в небеса, круг исполинской розетки, три двери,
с замазанными известкой следами сбитых изображений. А ведь он помнит их
названия: вот эта, левая, Портал Девы, в центре — Портал Страшного Суда, а
последняя — Портал Святой Анны. Только вот не у кого спросить, зачем дверям
названия, и почему такие, а не другие. Как, впрочем, не у кого, а отец
Лотар? Надо будет к нему подойти, когда он не занят.
Еще немного потерпи, Нотр-Дам, это ведь, как говорят старики,
невыносимые муки долгой болезни, а потом — легко и светло, значит, смерть
пришла освободить от страданий. Потерпи еще чуть-чуть.
— Ух ты, глянь, Левек, ты только глянь! — Роже чуть присел, звонко
хлопнув ладонями по коленям. — Нет, ну молодец Ларошжаклен, ну умница! Все
как по нотам!
В безоблачном небе кружили лопастями черные стрекозы вертолетов, еще
совсем маленькие, но довольно быстрые в своем стрекозином росте.
— Десант хотят высаживать! Гадом буду, десант!
— Десант!! Сюда летят военные вертолеты, сейчас высадят десант! --
Ибрагим вбежал в маленький кабинет, куда забился имам Мовсар-Али, не желая
никого ни видеть, ни слышать.
— Что?! — Мовсар-Али подскочил в кресле. — Откуда тебе, дурья башка,
знать, что они высаживают десант?! Ну как, напротив, стрелять станут или
бомб каких накидают, да прямо по нам! С чего ты взял, говори!
— Так офицер сказал! Офицер сказал, будет, значит, высадка десанта!
Ну, спохватились наконец! Могли бы и раньше сообразить. Хвала Аллаху,
стало быть, теперь им надо только просидеть тут, взаперти и в безопасности,
еще часок-другой, словом, покуда не обезвредят всех макисаров. Мовсар-Али
облегченно вздохнул. Пожалуй, за этот день он похудел килограммов на пять, в
баню не ходи.
Морис Лодер вытащил из ящика "Стингер".
Поль Герми ждал, чтобы последовать его примеру.
Слободан, который сразу не счел для себя необходимостью присутствие в
штабе, изготовился четко, с той скупостью движений, словно воевал последние
десять лет.
Огромная стрекоза с черно-зеленым брюхом вдруг подпрыгнула
по-лягушачьи, а в следующее мгновение ее не стало. Просто не стало, даже
трудно было как-то связать исчезновение гигантского насекомого с не таким уж
и безумно громким хлопком, что ему предшествовал.
— Что, не ждали, гады, не знали, какие тут у нас хлопушки запасены? --
счастливо шептала Жанна, наблюдая, как рассыпаются вертолеты как идет в
бешеный пляс исполинская водная воронка на месте падения, между мостами
"Только бы никого не задело осколками, насмерть ведь сразу, — подумал
отец Лотар. — Хотя два вертолета вроде бы упали в Сену, я почти уверен".
— У нас вновь небольшой тайм-аут, — иронически выделяя американизм,
сказал Ларошжаклену Бриссевиль. — Даже если они и успели подготовиться к
штурму, теперь переиграют. Решат вооружиться получше.
ГЛАВА 16. ЗАТИШЬЕ
— Малютка Валери не напрасно так сердилась на нас, — говорил отец
Лотар, идя в черной своей сутане вместе с Софией и де Лескюром между
молодыми каштанами, ярко горевшими розовыми свечками. — Слишком уж долго мы
не могли решить простую задачку, со слишком очевидным для ее ребяческого ума
ответом. Если не можешь уберечь святыни, лучше своими руками уничтожить ее,
чем оставить на поругание.
— Ну, что поделаешь с дураками, — улыбнулась София.
Отец Лотар с изумлением заметил вдруг, при золотистом солнечном свете и
розовом свете каштановых свечек, что глаза Софии Севазмиу вовсе не черные,
как ему всегда казалось. Черным был только зрачок, ничуть не больший, чем у
всех нормальных людей. Да и то сказать, зрачок преувеличенного размера --
это уже патология зрительной функции, а никак не особенность роковой
женщины. Отчего же всегда и всем, он почему-то знал, что всем, кажется,
будто у Софии радужка едва не в один цвет со зрачком? А она по внутреннему
краю скорее серая, а по внешнему больше уходит в болотно-зеленый. Выходит,
что черное пламя, бьющее, как из огнемета, это всего лишь сам взгляд, всего
лишь выражение этих невероятных глаз.
— Ну что же, Софи, нет ли у Вас настроения прогуляться немного по Ситэ
со мною и месье де Лескюром? — спросил отец Лотар. — Нам хотелось бы
кое-что с Вами обсудить. Вы ведь припоминаете, я с самого начала оговорил,
что выдвину некоторые условия?
— Да, я помню.
— Проблема в том, Софи, что Нотр-Дам — это уж слишком большая и
слишком святая святыня.
— Вы говорите довольно очевидные вещи, — голос Софии сделался
напряженным.
— А Вы уж сразу и догадались, что неспроста.
— Послушайте, Ваше Преподобие, что-то у меня какие-то самые идиотские
предчувствия. Говорите-ка прямо.
— Я согласился с тем, что бывает и такое, чтоб можно было уничтожить
Нотр-Дам. Нужно уничтожить Нотр-Дам...
— Сейчас Вы скажете, что, взорвав Нотр-Дам, нельзя и невозможно дальше
жить самому? — София вскинула голову.
— Как это нельзя? — с горечью возразил отец Лотар. — Скажете тоже!
Да еще мне пытаетесь приписать такую вот нелепость! Святой Петр предал
Спасителя, трижды отрекшись от Него — и то жил дальше! Нотр-Дам — не
Спаситель, а лишь одно из тысяч прекрасных отражений Его учения в нашем
грешном мире. Да можно ли сравнить тяготу, которая суждена мне, с тяготой
Апостола?
— Ну так в чем же дело? Я что, не поняла, что ли, к чему Вы гнете,
Ваше Преподобие? Вы не хотите уходить из собора, так?
— Так, — отец Лотар наклонил голову в каком-то мальчишеском
упрямстве.
— Что за бред? Вы сами себе противоречите.
— Да. Софи, я сразу, прежде чем Вы это сказали тогда, понял, что
одна-единственная Литургия стоит затеянного. Но я сразу ощутил и другое --
зная, что он взлетит на воздух, я не смогу из него выйти. Просто не смогу,
ноги не послушаются. Даст Бог, я успею отслужить Литургию, народ, который
захочет на ней быть, начнет покидать Ситэ через подземку — а я останусь
молиться, молиться до конца.
— Вы христианин, Вам запрещено самоубийство! — резко бросила София.
— Быть может, я заблуждаюсь, быть может, я просто слишком слаб духом.
Но я все же надеюсь, что Господь не сочтет самоубийством то, что я буду
молиться в обреченном соборе. Но Господь милосерд к нашей немощи — вдруг Он
и не предоставит мне возможности ухода? Однако если я обрекаю на погибель
свою душу из-за слабости — моя ошибка, мне и держать за нее ответ. Софи, во
Франции есть кафедралы краше Нотр-Дам, что уж говорить. Он тяжеловат,
слишком обременен наследием романики, но без ее суровой простоты. А кафедрал
в Реймсе еще неказистее. Но именно в стенах этих двух соборов ощущается
дыхание страны, той страны, что была когда-то Возлюбленной Дочерью Церкви.
Софи, Нотр-Дам нельзя бросить в беде. Если не можешь ее отвести, надо быть с
ним, быть до конца.
— А солдат не бросает своего офицера, — тихо сказал де Лескюр, как
поняла София, продолжая уже свой спор с отцом Лотаром. — Место министранта
рядом со священником, до конца. Душа нашей нации всегда была феодалкой --
покуда у нашей нации еще была живая душа. Я тоже кое-чего не могу. Ну и,
кроме того, я просто-напросто уже слишком стар.
— А я, выходит, молоденькая, — хмыкнула София.
— Только вот глупостей сейчас не наговорите, — отец Лотар
предупреждающе поднял руку.
— Наговорю умностей, можете не волноваться. Взрывать-то Вас,
как-никак, буду я. Так грех или не грех взрыв Нотр-Дам при том раскладе, что
мы имеем на руках?
— Грех и не грех.
— С негрехом понятно, но ведь грех увесистый, не так ли? Слишком
увесистый, чтобы я навесила его на спину молодняку, которому еще жить да
жить. Минировать буду я, возьму только несколько человек на подручные
работы. Но вся нравственная ответственность за этот взрыв ложится только на
меня. Вы, значит, продумали все самым комфортным для себя образом, а я
разбирайся как знаешь? Очень галантно и, главное, очень по-мужски. Да, вижу,
что Вы хотите сказать — я это только сейчас придумала, когда узнала о Вашем
решении. Но в действительности это ничего не меняет, просто не было времени
призадуматься раньше. Но там, в соборе, я все равно бы поняла это. Все, что
Вы говорите о невозможности бросить собор применительно к себе, в той же
мере касается меня, отец Лотар. Если не в большей, но уж ладно, одну позицию
уступлю.
— Софи, Вам кто-нибудь когда-нибудь говорил, что Вы — чудовище?
Довольно симпатичное чудовище, надо признаться, но абсолютное.
— Говорили, не сомневайтесь.
— Вот так я и знал, что не оригинален.
— Ох, уж эти мне католические навороты! Вы всерьез, Ваше Преподобие,
надеетесь мне зубы заговорить?
— Не всерьез, Софи, — отец Лотар вздохнул. — Но надеюсь.
— Ну, знаете, — глаза Софии весело блеснули, и отец Лотар с
изумлением заметил, что они вновь кажутся черными. — В конце-то концов,
побойтесь Бога. Я вижу перед собой мальчишку тридцати лет...
— Тридцати трех, с Вашего позволения.
— Существенная разница, ничего не скажешь. Мне-то сколько годков, Вы б
хоть приблизительно подсчитали! Да я родилась раньше всемирной сети
интернета! Вы такое способны хотя бы вообразить? Ах нет, куда Вам, Вы ведь
не помните даже тех времен, когда на европейском интернете фильтров не
стояло. Я рядом с Вами стара, как Троя. И, тем не менее, я не спорю с Вами,
хотя мне бы очень позволительно поспорить. Ведь не так ли, месье де Лескюр,
мы-то с Вами вправе требовать от молодежи, чтобы она жила?
— Перевербовка в стане противника, причем на ходу, — букинист
рассмеялся негромким старческим смехом. — Нет, мадам Севазмиу, у меня
другое огорчение, даже не связанное с прожитыми летами. Паства останется без
своего пастыря.
— Я, благодарение Богу, покуда не единственный священник во Франции!
— резко возразил отец Лотар.
— Друзья мои, каждому из нас троих попросту очень хочется переубедить
двух других. — Де Лескюр улыбнулся той улыбкой, которую принято называть
тонкой, приписывая проницательности пожилых лет. В действительности улыбка
стариков тонка потому, что годы сужают губы, подумалось Софии. Верно, и у
меня то же самое, признаки лет притворяются признаками ума. Но вот где
настоящая проницательность, так это в этих когда-то голубых маленьких
глазах, что прячутся под седыми разлохматившимися бровями. Не прост старик,
очень не прост, я это еще позавчера заметила. — Разберем лишние карты
обратно по рукавам. Для меня-то и Вы, Софи, девчонка. Интернет, подумаешь.
Я-то родился, когда каждый компьютер занимал немаленькую комнату. Сделаем
так, как подсказывает каждому совесть или сердце. Для нашего отца Лотара
есть нечто вроде долга капитана перед кораблем, для меня есть долг
министранта-солдата при офицере-священнике, который должен его сопровождать,
ну а Вы, Софи... Не в обиду Вам будь сказано, Вы вообще в этой истории с
самого начала выступаете как архетип Смерти. Смерть живой не остается, это
алогично.
— Вот в чем преимущество опять-таки пожилых лет, так мы успели вволю
начитаться книг, после вчистую уничтоженных... Гляньте, месье де Лескюр, как
скривился наш дорогой отец Лотар! Он-то вырос в годы, когда они прочно
узурпировали образ смерти. "Вы любите жизнь, а мы любим смерть", ну помните,
с чего они начинали. А ведь и тут подтасовка. Не смерть они любят, а
отсутствие жизни всего лишь. Мертвенность, распад, гниение во всех смыслах
этих слов. А я помню, как поколение моих родителей говорило — кто любит
жизнь, тому и смерть хороша, кто жизни не любит, тот и смерти боится. Ведь
христианин не должен бояться смерти, Ваше загрустившее Преподобие?
— Не должен, Софи, не должен, — отец Лотар, казалось, о чем-то
серьезно размышлял, размышлял стремительно — судя по тому, как все время
менялось выражение его лица. — Вот что, я согласен с месье де Лескюром
относительно Вас, Софи, но опять же есть условие. Даже не условие,
пожелание.
— Что Вам угодно? Боюсь, торг сейчас нагнулся в Вашу сторону, скорей
всего я соглашусь, хотя по глазам вижу, затеяли какую-то чертовщину.
Отец Лотар расхохотался, так искренне и весело, что к нему, еще не
понимая, присоединились София и де Лескюр, стряхивая тяжесть этого нелегкого
разговора.
— Ну горе с вами, людьми двадцатых годов, ну горе, Софи! Вот как раз
"чертовщина" самое уместное в вашем духе слово применительно к тому, что я
сейчас хочу предложить! Ну, потешили! Ох, ну драть Вас было некому!
— Ну, прошу прощения. Дурацкое слово применительно к священнику, и на
самом деле скверная привычка чертыхаться. Но мое поколение никогда не
воспринимало чертыханья буквально, так, шуточка.
— Что и требовалось кое-кому. Но не о том речь, перевоспитывать Вас
уже совсем-совсем поздно, в контексте наших сегодняшних обстоятельств.
София весело хмыкнула, явно оценив шутку священника.
— Я прекрасно помню, что Вы православная, — продолжил отец Лотар. --
То есть, никакая Вы, конечно, не православная, а попросту пребываете в
расцерковленном состоянии, но тем не менее. Но vis major excusat (Зд. — в
чрезвычайных обстоятельствах (лат.)) я все же могу причастить человека в
Вашем плачевном духовном состоянии, не особо опасаясь обвинений в
экуменизме. Наши Церкви взаимно не отрицают друг за другом Апостольского
преемства.
— Ох, не помню. Но даже если бы дело сводилось к тому, чтобы Вам было
полегче, я бы и то согласилась. А я начинаю думать, что дело даже не только
в этом.
— На большее я и надеяться не смею, я реалист. Итак?
— Я причащусь на этой мессе. И даже исповедуюсь перед ней, хотя вся
моя исповедь, как в романе вашего французского классика, уместным образом
сведется к двум словам.
"Поганый роман, но эта сцена, не отнять, хороша, — подумал де Лескюр.
— Даже очень хороша, вопреки всему мусору, которым набита голова автора.
Как же там было?
— Пусть каждый из вас громко покается в своих грехах, — сказал
Гран-Франкер. — Монсеньор, говорите. Маркиз ответил: — Я убивал.
— Я убивал, — повторил Гуанар.
— Я убивал, — сказал Гинуазо.
— Я убивал, — сказал Брэн-д'Амур.
— Я убивал, — сказал Шатенэ.
— Я убивал, — сказал Иманус.
Гран-- Франкер осенил их распятием и произнес: -Во имя Пресвятой Троицы
отпускаю вам ваши грехи. Да отыдут ваши души с миром.
— Аминь! — откликнулось шесть голосов. Маркиз встал.
— А теперь пора умирать, — сказал он.
— И убивать, — добавил Иманус [43]. Память у меня, однако,
еще хоть куда, едва ли спутался во всей цитате. Но еще б не помнить столь
яркого примера того, как персонажи перебарывают автора. Всегда любил так
баловаться, находить в книгах подтверждения тому, что художественная правда
побеждает ложную идею. Но что я сейчас о книгах? Словно какой-нибудь
римлянин, родившийся поколении в третьем в Галлии, копаюсь в книжных свитках
на вилле с обогреваемым мозаиковым полом, а водопровод, между прочим, уже
барахлит, вокруг же рубятся на секирах немытые исполины франки. Наш мир не в
первый раз оварварился, и вновь не время копаться в поэзии прошлого, надо
зорко наблюдать, как вокруг рождается новый эпос".
— В далекие же Вы эмпиреи залетели, месье де Лескюр, — сказал отец
Лотар. — Мы уж с минуту Вас наблюдаем.
Он улыбался. Улыбалась София Севазмиу.
Снайпер угнездился хорошо, слишком уж хорошо, чтобы об этом можно было
не думать. Благо и времени для размышлений было немеряно, враг не торопился
атаковать. Эжен-Оливье видел, как на набережной, через Сену, становится
плюнуть некуда от синих мундиров, слышал шум грузовиков.
— Покуда выигрываем время, — сказала Жанна. — Слушай, ты не видал
Валери?
— Нет. А тебе не приходит в голову, что мы сейчас последний раз видим
дневной Париж?
— Ну, это уж как Божья воля.
— Да я не о том, — досадливо возразил Эжен-Оливье. — Все меняется.
Люди из гетто, слава Богу, уходят, но без гетто подполью не жить. Завтра
утром мы, если останемся живы, будем в катакомбах. Возможно, и месяц
придется сидеть без дневного света, а то и два. Затем мы переместимся в
Вандейские леса, но ведь и они начнут тогда теснить крестьян еще больше.
Лесные города огромны, еще со времен белых, которые их тоже не сами вырыли.
И все-таки они только перевалочный пункт на путях к границам Евроислама.
— Да, — Жанна стиснула маленькие ладони. — Это — исход.
— Чего?
— Ох, ну какой же ты неграмотный!
— Погоди, это что, из Библии?
— Ну да. Исход. Только не просто из плена, а из родной земли.
— Ну, может быть, мы еще вернемся сюда. На танках, — Эжену-Оливье
очень хотелось утешить Жанну, и он, похоже, нашел нужные слова. Лицо девушки
просветлело.
— На русских танках? — спросила она все же с некоторым сомнением.
— Но ведь Софи Севазмиу — русская, — напомнил Эжен-Оливье.
— Ну, тогда, я думаю, мы с русскими поладим! Если они хоть капельку
такие, как Софи. Ладно, не нравится мне, что никто Валери не видал. Побегу,
поищу.
Ну, просто свойство Жанны — только что была тут, и уже след простыл.
Эжен-Оливье прищурился, пытаясь разглядеть затаившуюся тень на галерее.
Прячется, гад, со своей теплой ночной винтовкой. А вот если бы оказаться на
крыше, так и не сложно бы с ним справиться. Он смотрит вниз, он никак не
ждет нападения. Никак.
Отец Лотар и де Лескюр сидели на скамейке в цветнике, разбитом вдоль
Консьежери. Старый букинист перебирал еще более старые четки с белыми
фарфоровыми бусинами, между тем как священник просто наблюдал за припрыжкой
задиристых парижских воробьев, деливших на дорожке оброненный кусочек булки.
— Я уже начинал тревожиться о том, что в сутках двадцать четыре часа,
— де Лескюр, поцеловав крестик, сунул четки в карман. -
Помните, сколько вчера было верных на исповедь? А ведь ничего, каким-то
образом все поспели исповедаться.
— Все, — взгляд отца Лотара не отрывался от пестрой стайки. — Кроме
одного, которому я мало чем могу помочь.
— Да, не можете. Слишком уж стремительно все развернулось, как на
старинной видеозаписи, которую пустили в убыстренном режиме. Я понимаю, как
Вам тяжко, Лотар. Но быть может, Вы все же расскажете мне о том, что у Вас
лежит на душе? Я-то, конечно, не могу отпустить Вам грехов, но быть может,
хоть чуть-чуть полегчает?
— Вы очень добры. Но мне не хочется в последний день жизни, во всяком
случае, я надеюсь, что он будет последним, совершать еще один неотпущенный
грех — перекладывать на плечи ближнего свои тяжелые мысли.
— Ваше Преподобие, тут уж Вы договорились до абсурда! Не один год Вы
храните в сердце самые горькие тайны всех верных нашей общины. Будет ли
худое в том, что один из этих многих воспримет малую толику Вашей тяготы?
Отец Лотар по-прежнему смотрел не на собеседника, а перед собой, хотя
воробьи давно уже спорхнули, разобравшись с последней крошкой. В его осанке,
осанке человека, почти нераздельно привыкшего к одежде, изобличающей род
занятий, было что-то военное.
Тот, теперь уже словно давний, визит к Ахмаду ибн Салиху, он же
Кнежевич, обернулся сущим позором, но дело-то поручали не кому-нибудь
другому даже не столько ради владения компом, сколько из-за навыков
городского альпиниста. Там, впрочем, можно было обойтись почти без них, дело
было проще простого. Но ведь эти старые камни — тоже не отрицательный
склон. По аркбутанам вполне можно вскарабкаться. С востока, и проще и
правильней, раз гад засел на галерее.
Добраться бы еще до этих аркбутанов. Снизу-то гады простреливают
подступы. Подождать темноты? Но этот-то, на галерее, тоже ее ждет. А, была
не была!
Это почти как прыгнуть в детстве в ледяную воду, вот только глаза лучше
не зажмуривать. Эжен-Оливье подобрался, затаившись за последним стриженым
кустом, готовясь выскочить на открытое пространство. Ведь, будь они неладны,
весь восточный мысок — один газон с цветочками, словно ковер свой дурацкий
расстелили. Настоящие хозяева Парижа, короли, не боялись ни народа, ни
тесных улочек, мелькнуло в голове. Это ведь Бонапарт первым начал расчищать
большие пространства, мусульмане только переняли за ним. Ничего своего не
могут придумать. Ладно, историю по боку. Вот чего надо решить сию минуту --
снимать ли кроссовки? Карабкаться без них будет проще, это да. Но не на шею
же их вешать, придется бросать. Ага, а потом воюй до утра босиком. Нет уж,
как нибудь. Ну, пошел!
Эжен-Оливье петлял на бегу, пригибался, петлял. По мостовой тут же
защелкали выстрелы, слава Богу, не автоматная очередь! Полицейские же не
разгуливают по городу с автоматами. Еще бы полбеды, если б в его салках
нужна была стена. Только ткнись в нее носом -и из окошек уже никто тебя не
достанет. Но ему-то нужен аркбутан. Ох, как его можно снять с этого мостика!
Господи, вот бы не заметили, куда он причалит!
— Огромный соблазн таят в себе мексиканские привилегии
[44], — руки отца Лотара сжимали карманный Бревиарий с
выцветшими ленточками и истертой по краям кожей. — Видите мой Бревиарий, де
Лескюр? Ничего необычного на вид, не так ли?
— Ну, Вы все-таки с букинистом изволите говорить. Начало двадцатого
столетия, не так ли? — Де Лескюр осторожно взял книгу у отца Лотара, открыл
страницу на римских цифрах года издания. — Да, одна тысяча девятьсот первый
год. Позолота, конечно, из пластинок.
— А вот это уже я не знаю, что такого особенного в позолоте, кроме
того, что держится крепко. До сих пор не облетела.
— А почему? Это не краска. К обрезу книги приклеивали тончайшую
золотую пластинку, а потом терли ее слоновой костью до тех пор, покуда
страницы не начнут разлипаться. Да, умели. Но издание тем не менее
банальное, массовое. Как я сразу и подумал, Ратисбонское, Фридерик Пустет.
— Вот уж вправду всяк видит со своей колокольни. А какую мне выволочку
устроили во Флавиньи за этот самый "банальный" Бревиaрий! Ведь мы назывались
Священническим Братством Святого Пия Десятого. Как же мы его чтили за одну
только "Присягу против ереси модернизма" [45]. То, что он первым
реформировал Бревиарий, тысячу лет как всех вполне устраивавший, об этом не
принято было даже упоминать. Из мирян многие и не знали, что читают не тот
Бревиарий, каким пользовались их деды. Тогда я подчинился, на чем, как не на
церковной дисциплине, стоит Церковь? Подчинился вопреки себе самому. Убрал
вот этот самый экземпляр подальше в чемодан, стал пользоваться немного более
поздней книгой. Но когда месяцами не видишь своего епископа... А иной раз и
вовсе остаешься без связи с ним... Я давно уже читаю дореформенный
Бревиарий. Мексиканские привилегии, истолкованные самым шулерским образом!
— Дореформенным принято называть как раз тот Бревиарий, что ввел в
употребление святой Пий Десятый, разве нет?
— Бревиарий, которым мы пользовались, моложе этой невообразимой
"Литургии Часов" всего на шесть десятков лет! Лескюр, дело не в Бревиарий,
не только в нем! Меня все время точат мысли — почему мы так стояли на том,
что граница всему — Второй Ватикан? Конечно, это после Второго Ватикана
католицизм стал пародией сам на себя, с этими алтарными столиками вместо
алтарей, с этим забвением латыни, экуменизмом, разрушением чина мессы... Но
если до Второго Ватикана все было так замечательно, откуда же он взялся,
этот Второй Ватикан? Знаете, принцип гнойной хирургии — разрез проходит по
здоровой ткани! А мы, не по больной ли мы резали, когда рвали с Папой?
Доминиканский орден до девятнадцатого века сражался против догмата о
Непорочном зачатии Девы Марии, сражался, покуда ему не переломили хребет! А
что, если я считаю этот догмат абсурдным, вслед за теми доминиканцами,
настоящими, прошедшими через века? Ах, Лескюр, если бы собрать настоящий
Собор, если бы попытаться понять, когда мы повредили веру отцов? Откуда
пошла та трещинка, из-за которой католицизм разлетелся потом на осколки?
— У Вас не будет на то времени, Лотар, — веско произнес старик. --
Но, быть может, это когда-нибудь сделают другие. Я не знаю, правы ли Вы в
своих сомнениях, или они посланы Вам как соблазн. Не знаю, право, для меня
это слишком сложно. Но сейчас нам надлежит очистить душу покоем. Вы ведь
всегда были хорошим солдатом Церкви, не спорьте, мне со стороны видней. Вы
мучились, но подчинялись. Кроме, разве что, более старого Бревиария. Господь
милосерд. Если мы в чем-то заблуждаемся, пусть наши заблуждения сгорят в
огне вместе с нашим собором.
— Аминь, — отец Лотар улыбнулся.
Военные силы все подтягивались. Не полиция, не внутренние войска,
настоящие армейские подразделения. Куда же столько против жалкой горстки
макисаров, невольно подумалось Касиму. А приказа начать действия все не
поступало.
Ну отлично, толстое основание опоры его прикрыло. Да они и не
вглядывались поди, откуда им знать, куда ему надо. Эжен-Оливье карабкался
как по каменному мосту, захотелось даже, там, где возможно, встать на ноги и
пройти. Но это уже ребячество. Вверх вообще никогда не страшно лезть, и
всегда вдвое легче. Вот спускаться, это уже совсем другая песня. Но
спускаться тем же путем не придется в обоих случаях. Как уже далеко внизу
мостовая...
Мышцы изрядно затекли. Бережно отложив винтовку, Вали-Фарад принялся
разминать ноги. Обидно, что делать сейчас нечего, еще обидней, что он не
попал по макисару, когда обнаружил свое присутствие. Теперь не лезут, ждут
темноты. Ну ничего, они ведь не могут знать, какал у него винтовка. Весело
будет. А сослуживцы еще посмеивались, когда он выпросил у отца подарить на
восемнадцатилетие СБ-04. Ну зачем нужна дорогущая "теплая" винтовка младшему
полицейскому чину? Ему и патрулировать-то с ней не по форме. Так он и не
патрулировал. Но вот на рабочем месте держал. Ну, и кто оказался прав? Как
пригодилось-то!
На детски пухловатом, обыкновенно капризном лице Вали-Фарада играло
счастливое выражение. По губам, украшенным усиками, которые еще не было
никакой возможности всерьез подбривать, скользила довольная улыбка. Он уж
было, смирился с категорическими планами отца: никакой работы в гетто, никой
работы по выявлению макисаров до получения надлежащего образования. А до
обучения — еще и поскучать годок простым патрульным, пусть и в престижном
районе, это-де хорошо для личного дела. Между тем у самого Вали-Фарада планы
устремлялись куда дальше, чем борьба с макисарами во Франции. Он мечтал
воевать в Дар-аль-Харб, ведь не навеки же приостановлен газават? Подумаешь,
бомба. Надо, значит, добыть эту бомбу у неверных, и воевать, воевать...
Воевать с неверными Вали-Фарад мечтал, сколько себя помнил. В
тринадцать лет он сколотил из приятелей небольшую "бригаду". Свой выбор
подростки сперва остановили на Аустерлицком гетто. Развлечься успели только
пять раз, но на полную катушку. Сперва, это была идея Вали-Фарада, окружали
глубокой ночью чье-нибудь жилье, начинали хрюкать под дверьми и окнами. Ну
ведь здорово, разве грязные кафиры не свиньи? Потом уж врывались в дом, как
это сделать, "разведывалось" заранее, не разбирали, конечно, как настоящие
благочестивые, чего разрешено чего нет, охота была возиться, кафирам, по
сути, жить-то не разрешено на свете! Просто колотили посуду, топтали
постели, лапали женщин, особенно сверстниц, взрослых как-то слегка
побаивались. А вот разодрать пижаму на вопящей царапающейся девчонке --
милое дело. Насиловать не решались, скрывая шуточками страх, что может и
того, выйти конфуз на глазах у дружков, все-таки недоростки еще были.
Взрослые кафиры это каким-то образом чуяли, хватали за руки, увещевали,
грозили, но до откровенной драки не доходило. Знали, гады, что никого не
убьют и не изнасилуют, но все равно здорово было с дикими воплями
выворачиваться из-под рук взрослых, растекаясь по всему дому, поди, поймай
шестерых, когда один плюет в кастрюли, второй мочится на ковер, третий
колотит палкой стекла, четвертый гоняется за хозяйской дочкой, пятый вывалил
на пол одежду из шкафа и прыгает на куче жалкого тряпья, шестой просто
корчит рожи...
Очень скоро это выплыло наружу. Дружки, конечно, тут же сдали вожака,
да он и самый старший был, и так ясно. Ему влетело, но не чрезмерно.
Вали-Фарад превосходно понимал, что отец, хоть и считает нужным строго
обуздывать нрав сына, в действительности возлагает на него большие надежды.
Теперь он, конечно, стал взрослее, разумнее. Честно приготовился скучать, а
тут вдруг такой сюрприз. Конечно, с макисарами разберутся быстро, но
пострелять он успеет. А волноваться не о чем, мечеть надежная, они тут
прекрасно продержатся до подмоги.
Вали-- Фарад вытащил из кармана удачно завалявшийся шоколадный
батончик.
Вот уж спасибо вам, почтенные зодчие, любезные каменотесы, что не
жалели вы времени и труда на украшение храма всякого рода каменной мелочью!
Страшно подумать, что б по вашей милости оставалось сейчас делать, будь вы
убежденные классицисты! Пару раз Эжен-Оливье все-таки чуть не сорвался. Но
оба раза даже испугаться не успел, нашел в первом случае куда наступить, во
втором — за что ухватиться. Не напрасно он с детства днями напролет покорял
пригородные руины.
Ладони ободрались, пятнали кровью камень. Хорошо, что он все-таки не
разулся. Хотя, конечно, босая нога ощущает каждую выбоинку. Но, пожалуй,
перебор, если б и ноги сейчас были так же хороши, как руки. А все-таки есть
чем похвалиться, мало кто вот эдак влез бы на самую крышу собора. Ладно,
хвастаться тоже будем потом.
Бриссевиль опустил бинокль: даже и без бинокля было уже заметно, что по
другую сторону баррикад что-то начало всерьез происходить. Подогнали технику
для разбора завалов: бульдозеры, тягачи. Ну, этого следовало ждать. Пожарные
машины — умно. Только едва ли это поможет.
— Ну, сейчас будет, — завороженно разглядывая приближающийся к первой
линии бульдозер, проговорил лежавший рядом с Жанной незнакомый парень.
— Ясен день, — ухмыльнулась она. — Небось сломали то, что у них на
плечах вместо головы, с чего это мы патроны экономим?
Бульдозер медленно надвигался на автомобильный завал. Жанна видела уже
лицо негра-рабочего в прозрачной кабине, посеревшее со страха. Надо думать,
бульдозеров с пуленепробиваемыми стеклами не производят.
Гигантская лопата с силой толкнула перевернутый кверху колесами
ситроен.
Жанна успела приоткрыть рот, и не зря. По ушам ударило все равно
изрядно, но могло быть и хуже. Мины рвались одна за другой, незаметные мины,
окутавшие сверху донизу весь передний ряд баррикады. Бензобаки
воспламенились мгновенно, в том числе и бензобак опрокинувшегося бульдозера.
За сплошной взметнувшейся в небо огненной стеной уже почти невозможно было
увидеть причиненный врагу ущерб, но, судя по шуму, скрежету, грохоту и диким
крикам, дело шло неплохо.
Но буквально через мгновение такие же безумные петарды затрещали и по
другую сторону Сены, разве что по ушам били слабей. А там и снова по эту
сторону, западнее.
— Классно, вот это классно! — Жанна смеялась, не замечая сама, что
смеется сквозь счастливые слезы. — Эй, ты понял, ты понял, что у них был
приказ переть одновременно?!
— Меня, между прочим, Артюр зовут, — юноша протянул руку.
— Жанна.
— Эй, у вас раненых нету? — На сей раз на негритяночке Мишель было
бледно-розовое шелковое платье с рисунком из серебристых кленовых листьев.
Оно не слишком удачно сочеталось с огромной санитарной сумой, которую
девушка тащила на плече.
— Покуда все целы, — отозвалась Жанна. — Слушай, ну оделась бы ты
хоть сегодня по-людски, слезы глядеть, как ты на своих шпильках скачешь!
— А если сегодня придется погибнуть за Господа нашего Иисуса? --
Мишель упрямо вскинула подбородок.
— А шпильки-то тут при чем?
— Ради такого праздника надо надеть самые свои лучшие одежды.
— Так ты, поэтому и в гетто каждый день была такая разряженная? --
изумилась Жанна.
— Но ведь и в гетто мой праздник мог случиться каждый день. Ладно, я
дальше бегу, раз у вас порядок.
Жанна только присвистнула тихонько вслед Мишели, признавая, что до
такого благочестия ей далеко.
— Ну ладно, пусть несколько "Стингеров", но мины-то у них откуда?!
Откуда мины?! Автоматы, винтовки, это еще можно как-то объяснить! Но что у
них еще есть, что и откуда?! — Голос генерала метался в трубке как хищник в
клетке.
— Думаю, что все же не из России, — устало ответил Касим. — Думаю,
что сейчас не время затевать судебное разбирательство, г-н генерал, но
какой-то склад несомненно изрядно оскудел.
— Состояние складов сейчас проверяют. Надо хотя бы знать, чем нас еще
порадуют кафиры. Что с имамом Мовсаром-Али, он так и не вышел больше на
связь?
— Нет, г-н генерал.
— Ну и ладно. — Генерал несколько успокоился. — Крика будет много,
но я не намерен класть кучу солдат, лишь бы спасти его любой ценой. Штат
мечетей не по моему ведомству.
Касим хмыкнул. Генерал не француз, но парижанин в четвертом поколении,
из богатой семьи. С другим арабом он такой двусмысленной фразы никогда бы
себе не позволил.
— Много потерь?
— Сейчас трудно сосчитать. Изрядно, и в технике, и в людях.
— Что намерены предпринять?
— Отступили на безопасное расстояние. Техвойска смотрят, как
протаранить о...