Елена Чудинова. Мечеть Парижской Богоматери
страница №3
...еснили. А когда Белград сделался столицейВеликой Албании, Евросоюз уже сам боялся. И продолжал давать в страхе то,
что раньше давал сдуру. Пусть парижанки ходят теперь в паранджах, их бабки
вздыхали над кадрами с розами над могилами албанцев-косоваров.
Слободану Вуковичу было пятьдесят лет, но события своего младенчества
он помнил с неправдоподобной отчетливостью.
Он помнил дом, похожий снаружи на недолупленное Пасхальное яичко: ярко
побеленный известкой, под коричнево-рыжей черепичною кровлей. Внутри стены
были выкрашены в теплый терракотовый цвет. Керамический пол, натертый воском
до блеска, скрипучие деревянные лестницы. Двухлетний мальчик сползал по ним,
держась за низы перил, к камину, в который мать складывала уже
рождественские поленья-бадняки. Их еще надо было присыпать белой мукой,
полить вином.
Это было последнее Рождество в родном доме, в Приштине. Пасху, вслед за
ним, тоже еще праздновали дома, но это была слишком уж безрадостная военная
Пасха. Война. Если только можно назвать войной летящие с неба бомбы,
вездесущее присутствие безнаказанного, невидимого, недосягаемого врага. Были
и другие враги, рядом, торжествующие, уверенные, что теперь не может не
настать дня, когда межэтнических конфликтов в Косово больше не будет:
последний серб покинет его вперед ногами.
Он не знал, не знал наверное, где и когда увидел детскими глазами
запомнившуюся до мельчайших подробностей картину: монахини в красных нимбах
собственной крови, каждая — с перерезанным горлом, на белесой земле,
осколки разбитых икон, разбитая дверь храма... Так ли важно, когда и где?
Сколько их было, таких мучеников, таких храмов!
Бегство из Косово в Белград — в три года, когда мать читала молитвы
часами напролет, прижимая ребенка к себе, в безумном страхе, покуда
старенькая малолитражка тряслась по разбитой войной дороге. Уже не такая
страшная, но еще более безнадежная — эмиграция из Белграда. Исход из
Белграда. Исход из Сербии.
Потом была юность в Белграде-на-Амуре, новеньком с иголочки, растущем
ввысь, как грибы после дождя. Какой только могучий ум измыслил этот план --
предоставить трем сотням тысяч уцелевших сербов автономию близ Китая?
Некоторые говорили тогда и потом, что Россия решила просто загрести жар
чужими руками, но Слободан никогда так не считал. Трудно демобилизованному
военному приспособляться к "гражданке", это знают все, но кто понимает, что
не легче демобилизованному народу? Кровь не сразу остывает. Напряжение от
чреватого агрессией соседства сыграло благую роль. Когда-то же были уже в
русской истории казаки. А серьезных пограничных эпизодов даже не возникло.
Что, впрочем, тоже понятно.
Подобная юность, надо сказать, не разнежила. Но все же многие
сверстники, вырастая, входили в колею пусть и "казаческого", но мирного
созидания, обзаводились семьями, начинали воспитывать первое рожденное после
Сербии поколение сербов. Слободан не смог. Девятнадцатилетним мальчишкой он
приехал (именно что приехал, не прилетел, билет на самолет с Амура был не по
карману) в Москву. Сербские юноши освобождались тогда от армейской службы,
куда более дельной заменой ей были постоянные местные сборы, от шестнадцати
до двадцати пяти лет, по месяцу в год. Юный Слобо имел за плечами разряд по
стрельбе, приличное число парашютных прыжков, права шофера и летчика, навыки
сапера и минера. Еще у него было въевшееся в плоть и кровь, похожее на
несмываемую грязь знание мусульман, генетическое, детское, жадно впитанное
из рассказов стариков, вычитанное из книг. Он желал одного — вернуться в
Косово.
Но вместо Косово ему предложили через семь лет Францию, одну из трех
лидирующих стран евроисламского блока. Что ж, ребяческая жажда мести уже
была сбалансирована взрослыми амбициями интеллекта. Он превосходно понимал,
что французское поле деятельности интереснее и много шире. Он согласился,
хотя по правде настоящее, самое важное согласие давал не блистательно
образованный двадцатишестилетний аспирант Вукович, а самоуверенный в своем
невежестве девятнадцатилетний Слобо.
Ко многому он оказался не готов, не готов вопреки всей подготовке. Он
всегда настраивал себя на взаимодействие с тупыми безличностными скотами, на
скорую руку слепленными из алчности, похоти и садизма, выпеченными в формах
религиозного фанатизма. Но по роду деятельности больше всего вращаться
пришлось среди совсем иных мусульман — интеллектуальных, наделенных
изрядным количеством вполне человеческих черт. Именно они-то и ушли в
научную деятельность, после того как, к собственному шоку, дорога во власть
оказалась не то чтобы вовсе перекрыта, но чревата слишком большим
количеством огорчений.
О, многих, очень многих из них он при всем напряжении фантазии не мог
бы представить потешающимися над человеческой агонией, своими руками
перерезающими живое горло! Они были для этого слишком культурны, слишком
нормальны — мусульмане третьего или четвертого французского поколения. Они
учились в хороших английских и французских школах, они не всякий день в
детстве помнили, кто они и что несут этому гостеприимному миру. И они также
получили тем не менее то, за что боролись, пусть и с парадоксальным для себя
результатом.
Это ведь их собственная сказка, про выпущенного из бутылки джинна.
Образованные, с европейским лоском, весьма удачно орнаментирующим
мусульманский быт, они захватывали все больше влияния, опираясь в том числе
на толпы невежественной бедноты, для которой настежь распахнули ворота
границ. Они думали, что лет через сто Европа просто проснется в одно
прекрасное утро полностью исламской и даже никто не заметит, какое утро
будет именно этим. Могли ли они знать, что много раньше не обученные
стратегиям, а потому не умеющие и нежелающие ждать темные толпы вскипят,
выплеснутся через край, разольются смертоносным потоком, движению которого
им, просвещенным европейцам во втором или третьем поколении, придется
покориться, чтобы не утонуть самим.
Только потому и возникли Маки и катакомбы, что нетерпение черни
вырвалось наружу слишком рано. Французское Сопротивление не вызывало у
Слободана ни симпатии, ни сострадания. Он всего лишь учитывал его
существование, но без существенного резона ни при каких обстоятельствах и
ничем не поступился бы в их пользу. Пусть думают о себе сами. Он третий
десяток лет сидит во Франции ради благополучия православного мира. Хотя,
надо признаться, личная цена, которую он, косовский серб Слободан Вукович,
платит за это благополучие, весьма велика. Ох, не всякий православный
решился бы на такое мотовство.
Может быть в старости, если повезет до нее дожить, он сумеет замолить
свой грех. Лучше бы всего на Афоне, в одном из самых глухих скитов. Ах,
греки, вы, конечно, отделались дешевле итальянцев, Греция осталась
христианской страной. Но каким национальным унижением отлилась вам былая
надменность! Во всех преуспевающих в конце XX века странах цвели махровым
цветом греческие диаспоры, и везде греки жили на еврейский манер.
Микрокосмом в макрокосме, помогая друг дружке, но не помышляя даже
свидетельствовать истину. Православие греки от рождения привыкли считать
национальной привилегией, православных негреков — второсортными и
ненужными. Вот тебе и "несть эллина"!...
Греческие общины не раздражали никого и нигде — они ведь не занимались
миссионерством. Единственное, что они в конце концов сумели сделать, они
тоже сделали для своих. Когда евроислам подступил к Греции, миллионеры всех
диаспор сложились и предложили выкуп. Сумма была столь неправдоподобна, что
совокупное правительство Франции, Германии и Англии не смогло устоять. И вот
греки теперь — данники ислама, они платят за неприкосновенность своей
родины, как платила татарам Русь. За одним исключением, и против этого
исключения греки не имели возможности протестовать — за него денег не
брали! С горой Афон евроислам хотел покончить во что бы то ни стало.
Сохранились страшные кадры хроник, монахи готовились умереть. Страшный
колокольный звон кричал над святой горой о конце, призывал к мученичеству. А
суда и грузовики с развеселыми молодчиками в зеленых повязках, в камуфляже,
с вечными Калашниковыми, с превосходным альпинистским снаряжением, уже шли к
Афону в Пасхальное утро 2033 года.
Подошедший первым корабль переломился пополам словно пряник в руках
ребенка. Вода заполнила трюмы стремительным ударом — никто не успел понять,
что происходит, прежде чем стало уже некому что-либо понимать. В это же, как
выяснилось потом, время взорвался бензобак головного грузовика. Второй
корабль получил пробоину в носовой части, и многих, что барахтались в воде,
успели поднять на третий корабль еще до того, как он повторил участь
первого. У нескольких грузовиков просто заглохли моторы.
Войска оттянулись назад в ожидании подкрепления против нежданного
противника. Но противника не было. Никто не стрелял со скал "монашеской
страны" в три вертолета с десантниками, разбившимися на подлете к Афону.
Вертолеты упали просто так, ни с того ни с сего. Три месяца длилась
непонятная война. Пушки давились собственными снарядами, калеча орудийную
прислугу. Здоровехонькие солдаты присаживались отдохнуть в тени кипарисов и
оставались неподвижны, а военным врачам оставалось только заверять разрыв
сердца. Кому-то парализовало ноги, и он выл, загребая руками белесую пыль,
но уже никто не спешил на помощь, солдаты в ужасе шарахались прочь, словно
боясь заразы. Но кого-то из отступивших уже бил лихорадочный, еще не
подмеченный, жар, уже частил в лихорадке пульс. Трое ослепло, двое оглохло.
Один просто сошел с ума и, вообразив себя ребенком, плакал и просил лимонный
леденец на палочке.
Войска не были отведены, они бежали, бежали вопреки приказам, подавив
друг друга в таком количестве, что куда там ежегодному хаджу.
Афон отстоял себя сам, но в Европе об этом даже не узнали. Телевидение
и газеты давно уже находились под цензурой, пользование интернетом
ограничилось посредством информационных фильтров, впервые внедренных
когда-то в Китае и Корее.
Что же, Афон не для Греции, Афон для всех. Выходит, что пороки нации
отлились грекам позором, а вот поляки, пожалуй, на своих недостатках
выгадали. Они ведь всегда были безумными националистами, эти прижимистые
ляхи. И упертость в них всегда была сильней прижимистости, сильней всего.
После Второй мировой, когда ошарашенное Гитлером человечество страшилось как
чумы обвинений в антисемитизме, поляки были единственной нацией, не впавшей
во всеобщую рефлексию. Лет за десять они потихоньку выдавили из страны
еврейство — момент был уж больно удачен, ведь фашисты его изрядно
поубавили. Когда еще дождешься такого случая? Поляки всегда шли наособицу,
всегда по-своему. Поляки, поляки, ни на кого не похожий народец... В прежние
времена задрали всю Европу неистребимым стремлением устраивать на своем пути
гешефты, верно, позаимствованным у ими же выдавленных евреев. Жестокие,
почти не способные к великодушию, мелочные прагматики. И все же, все же --
глубоко, самозабвенно верующие. Куда истовее верящие, чем более изысканные и
менее заземленные нации. Вот и в XXI столетии поляки пошли не общей дорогой.
Первыми из бывшего соцблока не побоялись они понять, что им вовсе не нужны
мусульманские людские потоки из третьего мира. В первые годы польского
членства в ЕС обильных потоков и не было, уровень жизни уступал
староевропейскому, что делало Польшу, Чехию, Венгрию, Литву с Латвией менее
соблазнительными для несчастных мигрантов. Поди в начале XXI века
побездельничай на эстонское пособие по безработице! Но различье потихоньку
сглаживалось, и мигранты, так уж и быть, хлынули в бывшие соцстраны. Еще
раздираемые комплексом своей новизны, свежеиспеченные еэсовцы терпели, боясь
показать недостаточную приверженность идеалам демократии. Но поляки
засопротивлялись сразу. Сперва это был тихий бюрократический саботаж, но его
оказалось мало. И тогда поляки сделали ход конем — тогдашний президент
Польши Марек Стасинский объявил о выходе страны из ЕС и НАТО! О добровольном
выходе Польши оттуда, куда она рвалась столько лет! И президента Стасинского
чествовали как национального героя. Вконец замерзнув на балконе, Слободан
вернулся в квартиру, прошел на кухню. Ох, уж эта русская привычка гонять чаи
бессонными ночами, размышляя о судьбах человечества! Ну, это уж с кем
поведешься. С куда большим удовольствием он бы сейчас отдал должное другой
русской привычке, выпил бы не чаю, а можжевеловой, пожалуй. Да, как раз
можжевеловой. Две стопки, и вся бессонница как с куста вместе с исторической
геополитикой. А закусил бы розовым лепестком сала, прозрачно-тонко
отрезанным от брусочка в ржавой перечной корочке. Э, стоп машина! Как
сказали бы опять же русские, никогда еще Штирлиц не был так близок к
провалу. Даже думать нельзя ни о можжевеловой водке, ни о сале. А вот поляки
едят сейчас сало, и шпикачки, и эскалопы, и карбонат, и кровяную колбасу.
Дорого же им это далось! Оппозиция объявляла Стасинского сумасшедшим:
граничить с Германией, где и армия-то уже на три четверти из мусульман, и не
играть по общеевропейским правилам?! Но народ верил президенту и верил не
зря. Второй польский финт был еще круче первого. Знаменитый пакт от 5 мая
2034 года поверг бывший соцлагерь в неистовство. Впрочем, и старая Европа
впала в оторопь, увидевши в одно прекрасное утро русские войска на
германской границе.
Понятное дело, Польша не воспылала вдруг любовью к России, но просто в
очередной раз показала себя реалисткой. Без русского военного присутствия
вооруженное вторжение в Польшу евроислама было бы лишь вопросом времени. Но
и России хотелось отодвинуть от себя подальше границы евроислама. Лучше
иметь между ним и собой страну-буфер, чем граничить прямо. Всего лишь
взаимная выгода двух стран, связанных тысячелетием взаимных грабежей.
Впрочем, старый враг тоже лучше новых двух. Ох, не поверили бы
дедушки-бабушки нынешних ляхов, узнай в замшелом каком-нибудь 1990 году, что
русские войска не только расположатся в Польше, но и сделают это к вящему
удовольствию их собственных внуков! Не поверили бы, нипочем бы не поверили!
Тем не менее военные признают: служить сейчас в Польше — милое дело.
Опасно, конечно, на границе постреливают, но зато редкое воскресенье
выдастся без приглашения на праздничный обед в какую-нибудь семью.
Да, праздничный воскресный обед, ведь у поляков, как и у русских,
празднуют воскресенье, а не пятницу. Поляки остались католиками. Когда
наступил зловещий 2031 год и Папа в Риме сложил сан, ровно через месяц над
Доминиканским монастырем Святой Троицы в Кракове воскурился белый дымок
[19]. Новый папский престол установился в Польше, пусть даже ее
границы и сделались заодно границами католического мира. Сгоряча польское
духовенство заговорило даже о Старой Мессе, но, во всяком случае, до латыни
дело не дошло. Ее больше никто не знал, да и как служитьТридент
[20], строго говоря, никто не знал тоже. Самые старые из
священников все же стали его практиковать как могли, но по-польски.
Остальные же, ученные горьким опытом, поспешили избавиться хотя бы от одного
наследия общеевропейского католицизма XX века: от экуменизма. Экуменизм
признали страшнейшей из ересей, слова "ересь" в XXI веке перестали бояться.
Вот так вот. Польша — альфа и она же омега современного католицизма.
Католицизм как религия одной страны — да кто б такое мог придумать в конце
XX столетия! История мчит своим страшным непредсказуемым ходом, а в Польше
по-прежнему горят себе по сторонам дорог простодушные фонарики маленьких
часовен, в цветах, искусственных зимой, с раскрашенными по-детски статуями.
Порадовавшись за поляков, избавленных от халяльной [21]
копченой колбасы из конины, Слободан мрачно отворил холодильник. Дремучий
непрофессионализм, как ни крути. А все-таки не может он есть мяса забитого
по-ихнему скота. Слишком уж запомнилось с младенческих глаз, что с
одинаковым они выражением лица режут горло барану и человеку. И слова те же,
это "бисмиллах аллоху акбар" [22]. То есть в первом случае они
обязательны, но и во втором случается. Претит. Приходится отговариваться
плохой реакцией желудка на мясное. В свое время они пытались разобраться с
этим с психологом из ГРУ. "Нет, лучше этого не перебарывать, — в конце
концов сказал тот. — Слишком мощный болевой пласт может вскрыться. Вообще
он под контролем, психика его сама изолентой оборачивает. Но вот трогать
ничего не надо. Хотя это, конечно, риск".
Еще бы не риск. Однако лучшей кандидатуры все равно не было, усмехнулся
Слободан, с отвращением взрезая питу. Если набить персиковым вареньем, к чаю
сойдет. Особенно когда разогреешь в микроволновке. Вот от этого то он и
полнеет, но не гонять же пустую воду.
Да, много чего изменилось после того, как распался блок НАТО.
Ослабевшей Америке сейчас только до себя, белый Юг и
негритянско-мусульманско-еврейский Север тянут на себя одеяло в Сенате и
Конгрессе, покуда удается поддерживать хрупкий баланс, не впадая в
гражданскую войну. Но южным американсим христианам очень повезло, что им
противостоят не сплоченные мусульмане, а три враждующих религии, не забудем
и вудyизм. Ни одна не хочет жесткого христианского реванша, это их и
объединяет. Ну и ладно, поиграли в вершители мировых судеб. Довольно с вас.
Об Америке вообще можно подолгу сейчас не помнить. Важно лишь то, что
близко, то, что происходит на границах России и Евроислама. В это
противостояние втянуто все и вся. Кто меньше, кто больше, конечно.
Наособицу стоит среди исламских стран Турция, так и не пожелавшая
изменить свой традиционный статус светского государства. Что, конечно, не
помешало ей на правах сильного вспомнить о старом договоре с царской Россией
и преспокойно откусить у Украины Крым. Ну да от хохлов сейчас только
беззубый не кусает. На русских территориях протекторат, там войска. И
какая-то дикая Сечь посреди XXI столетия на незалежных территориях. Рисовать
карту бесполезно, власть меняется с христианской на мусульманскую и наоборот
что ни день. Не то что в каждом городе, в каждом селе. Впрочем, внешне сразу
и не скажешь, на чьей улице праздник: странная привычка у хохлов — воевали
с ляхами, походили на ляхов, теперь от мусульман не отличишь, разгуливают в
банданах, бороды поотпускали. Электричество дают раз в месяц, в городах,
понятно. В селах нету даже керосина. Куда умней оказались в свое время
белорусы, вовремя вошедшие в состав России. Теперь небось и не помнят о
сиротливых бумажках-"зайчиках", стоивших дешевле своей бумаги, распиравшей
кошельки дедушек-бабушек своей безрадостно обильной массой.
Примкнули к России и Узбекистан с Таджикистаном. Узбеки — по выгоде и
по оглядке на таджиков, таджики же так и не захотели перебороть всегда
бродившего в крови жизнерадостного зороастрийского начала. Захотели остаться
мусульманами без паранджи и газавата, без шариата, с бокалом хорошего вина
за праздничным столом. Вообще всех российских мусульман в евроисламском мире
почитают почти отступниками за их спокойную умеренность. Зато сколько
образованных беженцев из Европы пополнили мусульманские области России,
прежде чем упал "зеленый занавес"!
Нельзя сказать, что российских мусульман уж слишком огорчает нелюбовь
Европы. Их много, они живут сами в себе, и не так уж плохо живут, надо
сказать.
Курьезное исключение — независимая Туркмения. Там правит четвертая,
что ли, реинкарнация Туркменбаши. Уже сложился обычай, что Туркменбаши
реинкарнирует в первом ребенке мужского пола, который рождается в правящем
клане после смерти предыдущего воплощения. Ладно, всем весело, кроме,
понятно, самих туркмен, у которых хрен разберешь со стороны, что в головах
делается.
А что же гордая и независимая маленькая Чечня, главная головная боль
России на рубеже столетий? Да ничего. Чечня сидит тише воды ниже травы,
поскольку Россия сильна. Денежные артерии терроризма перекрыты, иностранных
вливаний нет. Нет и дураков бунтовать бесплатно. Господи, только бы не
забылось, не стерлось, что на самом деле это всегда будет пятая колонна,
микроб чудовищных болезней, безмятежно спящий хоть миллион лет в соляном
кристалле. Да нет, теперь уж не забудется. В истории России было слишком
много подобных ошибок, а ныне ошибаться нельзя.
В который раз в бессонные ночи карта мира проплывает перед его глазами.
Иногда виртуальная эта карта движется ровно, словно пряжа в руках сербской
старухи-крестьянки. Иной раз какой-то фрагмент вдруг меняет масштаб,
разрастается, будь то Израиль, необычайно усилившийся благодаря массовой
эмиграции десятых годов, начало которой положил некогда призыв Шарона, или
вовсе Австралия, оставшаяся идиллическим оазисом старинной западной жизни,
но не играющая существенной роли в мировом раскладе, Япония ли, еще больше
замкнувшаяся в своей культурной обособленности, словно жемчужина,
вернувшаяся в раковину, Индия ли, живущая в перманентной войне, не
проигранной до сих пор только благодаря многочисленности своего населения.
А кто он сам, Слободан Вукович, погруженный мыслями в геополитический
калейдоскоп? Человек, заместивший абстракциями страсти, или просто тщательно
выверенный прибор, фиксирующий баланс сил?
А если второе, то стрелка прибора подозрительно подрагивает. Что-то
может сместиться. Об этом шепчет ночной Париж за окнами его фешенебельных
апартаментов, об этом разевает пасть давно остывшая пита на мейсонской
тарелке, об этом стучит кровь в висках.
Баланс может нарушиться.
ГЛАВА 4. ИСПОВЕДЬ БЕЗ КОНФЕССИОНАЛА. ЭСТОНИЯ, 2006 ГОД
Анне Вирве приоткрыла створку новенького стеклопакета, и в комнату тут
же ворвался шум Нарва Манте. Да, хоть окна и не выходят на само шоссе, но
это, конечно, существенный изъян квартиры. Второй изъян — под окнами с
шоссе сворачивают трамвайные пути. Есть и третий — потолки уж слишком
низкие. Но что толку огорчаться, другое стоит других денег, совсем других.
Не каждая самостоятельная женщина может купить ь наше время к тридцати годам
четырехкомнатную квартиру почти в центре Таллина. Почти в центре, впрочем,
это как сказать. Что касается жителей этих утомительных мегаполисов, для них
"почти центр" это минут двадцать ехать. В Таллине пятнадцать минут пешком от
башенок Виру — конечно, не окраина, но все же...
Анне решительно затворила окно. При хорошем кондиционере загазованный
уличный воздух и не нужен. Хватит себя терзать вопросом, возможно ли было
приобрести на свои деньги что-нибудь получше. Прежде всего гадать поздно,
дело сделано. Ну и потом она без того ждала слишком долго. Ведь в последние
шесть лет серьезные заработки прекратились, приходилось выкраивать гроши --
по какой-нибудь жалкой сотне евро в месяц иной раз. А годы не ждут — пора
устраивать жизнь. Разве нищая, ютящаяся в комнатке у родителей, в паршивом
районе Ыйсмяэ, может рассчитывать найти себе достойную партию? Смешно. И
дело ни в каком не в расчете, глупости, дело в стиле жизни.
И квартира совсем не дурна. Кухня отделена от улицы квадратной
хорошенькой лоджией. Анне долго колебалась при ремонте: не увеличить ли саму
кухню сносом внутренней перегородки? Вышла бы кухня-столовая. Но удержалась,
и хорошо сделала: уже не модно выставлять напоказ мойки и
холодильники-морозильники. Получилось куда лучше: из гостиной выход в зимний
садик, а через стеклянную стену маленькой кухни видны лохматые зеленые
заросли. Анне с улыбкой потрепала рукой гриву папируса, вскинувшего султан
над керамической кадкой. Влезла даже скамеечка — один гость или два смогут
удалиться сюда из гостиной со своим кофе. Ох, сколько денег ушло на эту
гостиную! Вспомнить страшно, что тут было, когда она купила квартиру. Обои с
какими-то старомодными узорами на неровных стенах, серый линолеум в черных
проплешинах. Кажется, прежними владельцами были какие-то старички.
Пенсионеры сплошь и рядом переезжают в однокомнатные, большая площадь им
нынче не по карману. Одно отопление во сколько встает! Не будь таких
случаев, жилье стоило бы еще дороже. Но чего действительно жаль — высота ну
никак не позволила подвесных потолков. Ну да ладно, мебель IКЕА и без того
создает современный и функциональный стиль. Вот ведь, что любопытно: IКЕА
считается народной мебелью, но вместе с тем как раз она и способна
впечатлить достатком владельца. Секрет прост: чтобы функциональная мебель
играла, только ею должен быть обставлен весь дом, а это уже говорит о
немалых суммах. (В счет не идут, конечно, нарочно выставленные "бабушкины"
предметы. У Анне такую роль успешно играет швейная машина Зингера с ножным
приводом...) А то некоторые расставят современные стеллажи среди немодных
диванов и столов, едва не с советских времен уцелевших — жалкое зрелище!
Весело затренькал домофон. (А все-таки видеокамера у подъезда нужна,
надо обсудить с другими владельцами!)
— Международный фонд "Проблемы демократии", — представился
по-английски молодой женский голос. — Добровольный социологический опрос.
Вы желаете уделить несколько минут на заполнение нашей анкеты?
Анне мгновение колебалась. С одной стороны, с тех пор, как Эстония член
ЕС, всевозможные социологи и общественники не дают покоя. Но тем не менее
приятно принять в новом доме культурного человека.
Второй довод пересилил.
— Заходите, — пригласила она, вдавливая кнопку. Ее английский не
безупречен, но стыдиться не приходится.
Гостья, действительно молодая, пожалуй, совсем молодая женщина,
несколько разочаровала на первый взгляд. Худенькая и невысокая, она была
одета, как любят одеваться образованные представительницы старой Европы.
Кроссовки, черные джинсы, темная водолазка, розовая ветровка. Каштановые
длинные волосы распущены по плечам, хорошо, если парикмахер касался хотя бы
челки.
Поди разберись, в трейлере она живет или в родовом замке, никогда по
таким не скажешь, Не очень-то приятно иметь дело с людьми, которые не желают
признавать правил игры.
— Проходите, пожалуйста, в гостиную, — Анне подавила сожаление о
потерянном времени. Едва ли эта девчонка, студентка скорей всего, обратит
внимание на то, как красиво выделяются светлые буковые конструкции на фоне
идеально ровных синих стен, на огромный "домашний кинотеатр" с
жидкокристаллическим экраном. Два метра на полтора между тем. Занял почти
всю дальнюю стену.
— У Вас красиво.
— Вам нравится? — Анне просияла от неожиданности. — Я только что
переехала в эту квартиру.
Усевшись в плетеном кресле, девушка тут же вытащила из кармана ветровки
компьютер и принялась тыкать стилосом по клавишам. Была какая-то странная
неловкость в том, как она держала вещь в левой руке.
— Вы не откажетесь от чашки кофе?
— Спасибо, быть может, позже. — Только сейчас Анне обратила внимание
на своеобразный голос девушки: звонкий, но вместе с тем хрипловатый. Анне
вдруг расхотелось демонстрировать новое жилье. Что-то непонятное было в этой
девушке, между тем уже бойко набившей в свой компьютер возраст, пол,
семейное положение, род занятий, любимые виды спорта — горные лыжи,
стрельба. Ладно, глядишь, это долго не продлится.
— Нас интересует мнение коренных жителей Эстонии, различного возраста
и имущественного положения, относительно проблемы так называемого
русскоязычного населения. Какие виды ее решения лично Вы видите?
Вот оно что, придется держать ухо востро. Следить изо всех сил за
политкорректностью выражений, но отвечать по существу. У старо-европейцев не
должно быть никаких иллюзий по этому вопросу.
— Я вижу только одно решение, к сожалению: выдавливание русскоязычных
в Россию. Пусть забирает своих.
— Но отчего среди вас, эстонцев, так мало сторонников хотя бы
постепенной ассимиляции русского населения?
— К огромному огорчению всех эстонцев, и моему в том числе, существует
недопонимание между Балтией и другими странами ЕС. Увы, нас, эстонцев,
понимают только латыши, собратья по несчастью, даже литовцы демонстрируют
слишком короткую историческую память. Вопрос с русскими совсем особый
вопрос. Историческая вина русских оккупантов перед эстонским народом слишком
велика, чтобы это удалось предать забвению. Мы ведь по сути гостеприимный
сердечный народ. Разве мы не предоставляем приют множеству
мусульман-мигрантов? — А попробуй не предоставь. Такой вой по ЕС подымется.
Но этого, конечно, говорить не нужно.
Девушка внимательно слушала Анне, однако что-то было не так. Но что?
— Мы рады тем, кто не делал нам зла. Но сколько бы русские, такие
есть, ни пытались забыть свой язык и приспособиться под наши требования
бытовой культуры, разве мы можем забыть, как в середине прошлого столетия
они навязали нам кровавый коммунистический режим?
Этот прием всегда проходит. Что тут можно возразить?
— Поменьше надо было с большевиками в девятнадцатом году
сговариваться, как Юденича продать [23], глядишь и навязывать бы
было нечего.
Какой такой Юденич? Ах, девятнадцатый год!
— Но ведь большевики тогда уступили нам территории!
— И тогда были хороши.
Только сейчас Анне поняла, что девушка говорит по-русски.
— Mina ei raagi vene! (Я не говорю по-русски (эст.).) — с непонятным
для себя испугом воскликнула Анне. Подумаешь, распоясавшаяся русская
девчонка, прикинувшаяся социологом. По юности лет русские любят выкидывать
такие фортели, но их куда как быстро обламывают. Пустое брюхо только в
восемнадцать лет романтично, в двадцать уже очень даже хочется кушать. Пара
таких вот случаев, зафиксированных полицией, и проблемы с трудоустройством
гарантированы. А родителям быстрей надоедает кормить взрослое дитя, чем
ругать власти у себя на кухне. Потому что еды на этой кухне не так уж много.
Но, успокаивая себя, Анне продолжала нервничать. Вот глупость! Русская
нахалка одна, хлипкая, щелчком перешибешь.
— Все вы очень даже рааги, когда вам надо.
Девушка запихнула в карман уже ненужный ей компьютер. Вновь бросилась в
глаза неловкость в движении ее левой руки.
— Что это за вторжение? Оно противозаконно! — Анне сделала три шага
по направлению к окну, словно бы отступая от гостьи.
— Стоять на месте! — Из правого кармана просторной курточки выскочил
револьвер. — Стоять и не сметь подходить к сигнализации!
Но не револьвер, еще неизвестно, настоящий ли, испугал Анне до дрожи в
руках. Откуда этой малолетней негражданке знать, где расположены кнопки?!
Это просто невозможно, такого не может быть! Случайное совпадение, болтает
просто так.
— Какая сигнализация? Никакой сигнализации в доме нет.
— Нет, кроме кнопки рядом с кнопкой поднимающей жалюзи и фальшивого
выключателя. В самом деле немного. А ты меня вправду не узнаешь?
Рука с револьвером стояла легко, без напряжения и без дрожи, уж Анне ли
не разобраться. Левая рука между тем застегивала карман с компьютером, не
без некоторого труда. Двигались всего три пальца. Два крайних, оцепеневшие в
чуть согнутом положении, были странно неживыми
— Нет!! — На лбу Анне выступила ледяная испарина. — Это не ты!
Между тем она была она, даже не слишком изменилась внешне. Разве что
волосы теперь длинные, а тогда была короткая стрижка, чуть начавшая
отрастать, непонятного от грязи цвета. Такая же маленькая, лицо не слишком
повзрослело. Тогда оно даже казалось старше, отекшее, больное. Рука,
забинтованная серой тряпкой в пятнах засохшей крови, взрослый старый ватник
поверх легкой футболки — ведь похищали-то ее летом, а на дворе стоял
ноябрь. Плохое, глухое время — деревья лишились последней "зеленки",
работать не сезон. Анне потому и приехала погостить к Ахмету. Девчонку она
видела всего несколько раз, может, и больше, не обращала внимания. Но
запомнила неплохо.
Но именно воспоминание о жалкой девчушке с испуганно втянутой в плечи
головой и мешало отождествить ее с этой уж слишком спокойной девушкой.
— На нашем оккупантском языке ты и болтала с ним, когда трахались. И
торговались вы на нашем языке.
— Но ты же не русская! — воскликнула Анне.
— Ты даже это вспомнила, — девушка улыбнулась почти приветливо. --
Моя мать была русской, тебе не понять. В русской крови чего только не
намешано, все в дело идет. Назови на спор хоть одного гениального эстонца,
хоть ученого, хоть композитора. Только не надо мне Ристикиви [24]
впаривать, у нас таких классиков в каждом издательстве девать некуда.
Квадраты вы моноэтнические, прямо как у Маркеса, что у таких в конце концов
дети с хвостиками рождаются, как хрюшки [25].
Ладно, пусть плетет хоть про Маркса, хоть про Ленина, главное, что сама
идет на контакт. Это азбука, чем дольше общение, тем труднее выстрелить.
Невелик профессионализм натренироваться в тире, есть вещи поважнее.
Заболтать, подойти поближе, раз уж она знает про сигнализацию, то просто
сцепиться и выкрутить руку. В драке справиться с соплячкой будет легче
легкого.
— Это все было так давно... А теперь вдруг претензии. Что же ты делала
несколько лет?
— Я училась, — девушка покуда была настороже. Приближаться рано.
— Училась, вот как? — Анне изобразила доброжелательный интерес. --
Чему?
— Чему я училась? — Девушка улыбалась. — Я училась квалифицированно
ненавидеть. По усложненной программе. Года бы на такое не хватило. Чего
стоил курс отслеживания всех возможных вариаций Стокгольмского синдрома. Я
ведь думала, у меня его никогда и не было. Но это всего лишь самомнение
неспециалиста. Был. Ох, и мало умеющих ненавидеть грамотно.
— Но почему меня? Почему ты ненавидишь именно меня?
Она сумасшедшая. Самая настоящая сумасшедшая. Это не очень хорошо, у
сумасшедших иногда физическая сила не соответствует мышечной.
— Тебя? Вот еще глупости. Всех, кто там был. Всех, кто мог бы там
быть, что в конечном счете одно и то же.
— Но пришла ты ко мне. А ведь я, в конце-концов, там была чисто
случайно, я же не чеченка. Это всего лишь бизнес.
— И не самый убыточный, не так ли? — Девушка резким кивком указала на
диван, покрытый стильной накидкой — ультрамариновой с геометрическими
оранжевыми узорами. — Сто долларов рядовой, триста-четыреста — офицер.
Если считать в рядовых, во сколько убитых обошлась эта тряпка? Человека в
три, jа? Недешевая вещица. Сколько ребят не вернулось домой из-за того, что
ты устроилась на деревце со своей оптикой. Ради того, чтобы ты обставила вот
эту квартирку. Да тут крови по колено.
— Нет-нет, ты ошибаешься! — Анне следила за лицом, не позволяя
выплеснуться страху, зная, что это равно несомненной гибели. Но пот стекал
по позвоночнику под легким пеньюаром, крупными каплями проступал на ладонях.
— Я совсем недолго была в Чечне! Я получила большие средства по реституции,
на территории дома моей бабушки построили большой завод! Я могу возместить
тебе моральный ущерб! У меня счет в банке!
— Это у меня счет в банке, дура хуторская. — Девушка на глазах
делалась взрослее и увереннее, а главное, по-прежнему следила за дистанцией.
— Ты мне вообще случайно попалась, но уж раз я здесь, значит, все о тебе
знаю. Деньги ведь решают многие проблемы, не так ли? Но не все. Жизнь на них
не всегда можно купить.
За сигнализацией девушка тоже следила, вернее, следил ее револьвер.
Анне отчего-то подумала о соломенной трапеции, которую хотела подвесить на
Рождество в гостиной вместо установки банальной, слишком уж общеевропейской
елки. Этого не будет, теперь она отчетливо понимала. Дело не в девчонке, не
в ее револьвере, а в чем-то еще, в этом странном нелепом убеждении, что
сопротивляться бессмысленно, потому что час настал. Так вот почему люди
иногда так странно ведут себя перед смертью!
— Ты меня хочешь убить? — Анне не узнала своего голоса, уже мертвого,
пустого.
— Я тебя убью. Совершенно бесплатно. Отойди-ка вон туда, к эстампу.
Снайперство вправду всегда было для Анне только бизнесом, она никогда
не разговаривала со своими жертвами, никогда не видела их вблизи живыми. Но
сколько раз ей доводилось слышать эту интонацию. Какое различие, где убить,
посреди комнаты или у эстампа? Никакого. Но тот, кто убивает вблизи,
отчего-то часто приказывает. Безо всякого смысла, или смысл все же есть?
Понять Анне не успела.
Девушка в розовой ветровке, вдруг вновь став очень невзрослой, подошла
и внимательно наклонилась над телом рослой эффектной женщины в
чернокружевном пеньюаре. Загорелые и накачанные ноги раскинулись в высоком,
как газонная травка ворсе ковра. Невзрачность пегих волос удачно скрыта
хорошей стрижкой и мелированием.
Некоторое время девушка стояла и смотрела, а затем вытащила из еще
одного кармана пластиковую плоскую баночку с мокрыми салфетками для
монитора. Все, чего могли коснуться ее руки, она протерла быстро и очень
тщательно.
— Вы слишком молоды, отец, чтобы понять, какая банальная
мелодраматическая коллизия у нас с Вами получается сейчас! — Женщина
затянулась своей привычной папиросой. — В годы молодости моих родителей
снимали множество фильмов, в один из которых мы просто напрашиваемся в
персонажи. Старая грешница, смягчившись сердцем, рассказывает историю своей
жизни молодому целибатному священнику, исполненному самых высоких
устремлений. Красивому, разумеется. В те годы кино необычайно
романтизировало католический целибат. Это, конечно, было до того, как
запретили снимать фильмы о христианстве, оскорбляющие чувства
еврограждан-мусульман, а затем и кино вообще.
Священник не обратил никакого внимания на иронию ее слов. Это-то как
раз было ему привычно и укладывалось в специальный психологический термин
"ритуал защиты". Необычной, даже теперь, была история этой огромной души,
обугленной в юности, способной находить жизненные силы лишь в ненависти.
— Вы сказали, что с этого дня произошла какая-то перемена? — негромко
спросил он.
— Не в душе, должна Вас разочаровать. В теле.
— То есть?
— После плена я перестала расти. Чем меня только ни пичкали доктора!
Уж само собой считалось, что я так и останусь ростом метр пятьдесят. А с
восемнадцати до двадцати я вдруг махнула на пятнадцать сантиметров. Даже
обмороки были от такого быстрого роста. Ну и потом еще сантиметра на три за
полтора года.
— Хорошо хотя бы, что не каждая подобная история прибавила Вам росту,
— священник улыбнулся и на мгновение стал моложе своих тридцати трех лет.
— А то Вы были бы с Эйфелевский минарет.
— Они и без этого пугают мною своих младенцев, — женщина выпустила
колечко дыма. — К сожалению, зря.
— Вы никогда не убивали детей? — интонации, заскользившие в голосе
священника, походили на пальцы врача, осторожно приблизившиеся к
предполагаемой опухоли.
— Увы, хотя это "увы" Вас и шокирует. Глупо не убивать их, но я
позволяла себе делать подобные глупости. Вернее — не делать.
— Все дети жестоки, — тихо сказал священник. Он сидел напротив Софии,
привычно прикрывая глаза лодочкой ладони. На его шее не было ленты
епитрахили, просто сработал въевшийся в плоть и кровь навык: когда
рассказывают такое, он не вправе видеть лица.
— Это другое. Собственно говоря, они и не дети в нашем смысле слова.
Просто особи, не достигшие взрослого размера и способности к регенерации.
Душа и интеллект у них не растут лет с пяти, только увеличивается количество
усвоенной информации. Впрочем, трудно сказать, дети у них не дети или же
взрослые не взрослеют до различения добра и зла. Вы скажете, попади их
ребенок в добрые руки, его можно воспитать нормальным человеком. Знаю, что
скажете. Они рады-радехоньки, чтобы мы думали именно так. Сами-то они
уверены в другом. Там, где я была в детстве, они почитают себя мастерами
евгеники. Кого с кем скрестить для лучшего потомства. Храбрых с умными,
скромных с жизнерадостными, все свойства тэйпов на учете. Только в итоге
всех их генетических упражнений результат почему-то один — убийца и бандит.
Эти евгенические шедевры надо душить в колыбели, а еще лучше — в утробе. А
еще лучше — в семени.
Священник уже привык к этой странной манере своей собеседницы --
наполненные яростной страстью слова она произносила спокойным прохладным
голосом, голосом, вовсе лишенным эмоций. Чем горячее были слова, тем
холодней делался голос.
— Но что же Вас удержало от греха, который Вы почитаете за благо?
— Мое собственное правило: нельзя уподобляться им, ни в чем. Я вот
только что Вам рассказывала, как эстонка пыталась меня заговорить. Они
знают: чем дольше с человеком говоришь, тем трудней в него стрелять.
— Но разве это не так?
— Так, для ей подобных. Логика наемного убийцы — нельзя видеть в
жертве ничего, кроме неодушевленного предмета, абстракции, мишени. А моя
логика обратная. Надо смотреть в глаза, надо видеть. Видеть, кого убиваешь.
Только так можно взять на себя ответственность. А если ты не можешь убить,
глядя в глаза — значит, и не стоит этого делать. Вообще не стоит, так ведь
тоже случается.
— Но ведь это очень тяжело.
— Отец, да кто же сказал, что надо облегчать себе задачу убивать
человека? — Старая женщина улыбнулась. — Но мы отвлеклись, логика той
снайперши — действительно бизнес, наем. А тем-то как раз не трудно
разговаривать с жертвами, они получают огромное удовольствие. Знаете, они
ведь часто эякулируют, перерезая горло жертве. Возникни у меня самое большое
желание им уподобиться — я не сумела бы испытать оргазм, выпуская пулю. Но
коль скоро они могут убивать наших детей — мы не должны убивать их детей.
Вопреки логике и здравому смыслу, себе в ущерб. Над чем Вы смеетесь, святой
отец?
— Вы обидитесь, но мне решительно безразлична теоретическая надстройка
там, где важен результат.
— Так говорил и отец моего мужа.
Электронные часы показывали час. Только по мелькающим зеленым циферкам
и можно было узнать в подземелье — день или ночь снаружи.
— Правда ли, что он был православным священником, Софи? А Вы крещены в
православии?
— Какой иезуитский подступ. Крестил меня не свекор, а тетка по матери,
еще в младенчестве, отнесла в церковь. К великому неудовольствию еврейской
родни,
— Они были иудеи?
— Они были советские люди, если природу этого исторического феномена
можно объяснить. Они считали любую религию чем-то вроде блажи. Моя бабка,
мать отца, к тому же была врачом. Ей вообще представлялось прежде всего
негигиеничным куда-то ребенка носить и во что-то макать.
— Да нет, не так, чтобы я этого вообще не представлял. Но на Западе
было хуже, был единый сплав материализма с религией. Но что Ваш свекор?
— Он был священником, и думаю, желал бы иной жены своему сыну, совсем
иной. Леонид Севазмиос... он-то понял и принял, что детей не будет. Что я не
могу иметь детей в мире, где не способна поручиться за их безопасность. Мой
отец так и не пережил случившегося со мной — сгорел в сорок пять лет от
какого-то града болезней. Они вспыхивали одна за другой, по две подряд, то
сердце, то печень, то сосуды... А ведь он годами не болел даже гриппом.
Словно организм сам себя подрывал. Мне безумно жаль его, но оказаться на его
месте я бы ни в коем случае не хотела, нет. Не хотелось бы мне, впрочем,
быть и на месте отца моего Леонида. Дело даже не во мне и не в нерожденных,
незачатых внуках. Для отца Димитрия, так свекра звали, было страшным ударом
обнаружить, что единственный сын, для которого он также желал духовного
поприща, под вывеской торгового дома своего дяди занимается поставками
вооружения. Очень, мягко скажу, нетипично для грека! Греки ведь в то время,
как и почти всегда, вели себя довольно шкурно. И они несомненно полагали,
что их-то исламизация Европы не затронет! Смешно, но по сути этот
непрактичный вздорный мальчишка, как воспринимала Леонида родня, был
попросту куда практичнее и разумнее их всех. Он имел личные средства,
доставшиеся от матери, и все их, не спросясь, потратил. Скандал был еще тот,
криминал в респектабельнейшей семье. По счастью, мы повстречались, когда это
уже стихло. Ну да все это отдельная история, как-нибудь расскажу, может
статься. Скажу одно только, свекор примирился с деятельностью Леонида, когда
сын сказал ему всего одну-единственную фразу: "Если бы вчера ты
миссионерствовал, сегодня мне не пришлось бы покупать оружия".
— Как католику, мне довольно горько об этом думать. Был момент, когда
православие могло спасти Европу от ислама. Все те же грабли, на которые
наступил Второй Ватикан: когда Церковь идет путем послаблений, чтобы
удержать паству, люди в один прекрасный день начинают тосковать по жестким
регламентациям. (Только в одной Дании в период 1990-- 2000 гг. ислам
приняло, по самым скромным подсчетам, от 3 000 до 5 000 европейцев. Первый
канал датского телевидения начал в 2004 году трансляцию пятничных проповедей
из мечети Копенгагена. Последняя судорога духовности: скажите мне, чего
нельзя! На Датском языке проповедует имам Абдольвахид Бедарссен, датчанин. В
Германии число обращенных в ислам этнических немцев составляет от 13 000 до
60 000 человек, причем число обращенных за 2003 год вдвое увеличилось в
сравнении с 2002 годом.)
Ну в самом деле, что это за Великий пост — не наедаться в Страстную
Пятницу "до отвала"! Тут бы православию и перехватить уставших от
вседозволенности католиков, никогда не знавших строгости протестантов! Но
русской диаспоры было слишком мало, а греки действительно не
миссионерствовали. А вот ислам, ислам наступал. Так, что упрек Вашего мужа
был в известной степени справедлив, увы. Но в те времена еще были возможны
Крестовые походы. Ведь он пришел не к безверию, а к воинствующей вере?
— Да, он оставался верующим.
— Но Вас не сумел обратить к Богу, — теперь отец Лотар уже не
спрашивал, а утверждал.
— Что делать, он впитал веру с молоком матери, а я... Вы, отец, быть
может, вообще не можете толком понять, отчего меня потянуло вдруг на
подобные разговоры. Вы, конечно, слишком тактичны, чтобы сказать, такое,
мол, со многими случается после семидесяти лет. Но разуверьтесь, если так. Я
ведь всю жизнь иду со смертью под руку, нет, спасение собственной души мне
по-прежнему довольно безразлично. — София поднялась и, скрывая волнение,
начала стремительно мерить шагами маленькое помещение. Отец Лотар в который
раз подивился тому, как юна ее порывистая походка. — Поймите, у таких
старых солдат, как я, есть особое чутье. Я, быть может, думаю сейчас о
вопросах веры больше, чем за всю предыдущую жизнь, единственно потому, что
что-то чую... Мне это для чего-то нужно, вернее нет, скоро будет нужно,
причем в самом конкретном смысле... Глупости болтаю, как можете понять Вы,
если я толком не понимаю сама.
— Софи... мне не важна причина, — священник в свою очередь поднялся,
и они стояли друг против друга в странном внутреннем напряжении, словно два
дуэлянта. — Я рад, что к Вам приходят эти мысли потому, что Вам вправду
есть о чем задуматься.
— Право? — Женщина усмехнулась.
— Вам не приходит в голову, Софи, что наличествует некоторый
логический сбой? Смотрите, как все выглядит с Вашей стороны. Вы --
по-прежнему материалистка, не думайте, я не обольщаюсь фактом наших бесед.
Итак, Вы — материалистка. Я — идеалист, мистик, чем бы Вы там меня ни
называли про себя, прежде всего человек, витающий в заоблачных абстракциях.
— Допустим, — женщина выбила из небрежно надорванной пачки новую
папиросу. Она улыбалась.
— Но отчего же, в таком случае, из нас двоих я имею практическую цель,
а Вы — нет? Я давно хотел об этом сказать, честно говоря, боялся.
— Господи, какой же Вы еще мальчик, Лотар. Неужели Вы думаете, что
существуют такие слова, которые могли бы меня сломать? Говорите.
— Сколь бы иллюзорной ни казалась Вам моя цель, но она существует, она
реальна, и, еще раз повторю, она имеет практическое свойство. Литургия
должна быть. Покуда есть хоть один священник, хоть одна капля виноградного
вина и хоть одна горсть пшеничной муки. Ради этого мы гибнем, ради этого
идем на мучения. Но у вас, у всего Сопротивления, цели нет. Война не может
быть целью, она может быть только средством. Но Вы не можете не понимать,
что Европу уже не отвоюешь. Война, которую ведет Сопротивление, уже не одно
десятилетие проиграна, проиграна полностью.
— Это правда, отец. Как видите, жестокие истины не заставляют меня
рвать на себе волосы.
— У вас есть разветвленная конспиративная сеть, есть центры
подготовки, есть каналы доставки боеприпасов. Есть, я так полагаю,
банковские счета за пределами Еврабии, не за красивые глаза же китайцы
поставляют солдатам Маки свою пиротехнику. Но цели, цели у Маки нет! Война
ради войны, и только. И на ней гибнут сотни людей. Этот мальчишка сегодня
рисковал своей юной жизнью ради того, чтобы стало меньше всего лишь одним
мусульманским мерзавцем. Но в конце концов счета истощатся, истощатся запасы
военных складов, убежища будут раскрыты, последний из вас будет казнен.
Мусульмане победят окончательно.
— В конце концов виноградники вырубят, убежища будут раскрыты,
последний Миссал [26] будет уничтожен, последнего священника
убьют. Мусульмане победят окончательно. -...
