Елена Чудинова. Мечеть Парижской Богоматери
страница №9
...удивления покосился настарого катакомбника. — Наших сил хватит на эвакуацию гетто, благо все
войска оттуда отведут на осаду Ситэ, на то, чтобы удержать несколько
прилегающих к станции Ситэ платформ, и на то, чтобы продержаться до...
— До чего? — резко прозвучал голос отца Лотара. — Вы ляжете безо
всякого смысла, друзья.
— Вы против мятежа, Ваше Преподобие? Неужели Вы хотите, чтобы мы
оставили тех, кто в гетто, погибать бараньей, бессмысленной смертью?! Вы,
христиане, можете принять смерть ради вашей веры, но надо ли забывать о том,
что в гетто слишком мало христиан? — Даже в тусклом свете было видно, как
побледнело в гневе лицо Ларошжаклена. — Мы, макисары, можем хоть сейчас
уйти из Парижа! Но нехристианам, простым французам из гетто, их матерям,
женам, детям, им-то ради чего умирать?
— Я не предлагаю бросать их на произвол сарацин, — резко бросил отец
Лотар. — У меня сейчас возник другой план. Он лучше этого, поверьте.
— Какой же?
— Уходите немедленно, Вы ведь только что сказали, что это возможно.
Уведите отсюда этих мальчиков и девочек, которые так и тянутся к оружию, в
провинцию, к границам, чем дальше, тем лучше... А гетто оставьте нам. Нам,
христианам. Я помню, я сам говорил совсем недавно, что эвакуировать людей из
гетто сложно потому, что человеку свойственно не верить в катастрофу. Но
если мы пойдем по домам раньше убийц, Господь даст нам силу убеждения, Его
всесильную, а не слабую нашу. Оставьте нам только эвакуаторов.
Эжену-- Оливье показалось, будто кто-то расцветил людские лица в два
разных цвета, словно линзы фонариков. Те, в которых ярко проступило "да",
были несомненно лицами катакомбников, те, в которых зажглось несомненное
"нет", принадлежали солдатам Сопротивления.
— Поглядите по сторонам, Ваше Преподобие, — Ларошжаклен, похоже,
видел то же самое. — Ваш план был бы хорош... не будь мы также парижанами.
Отец Лотар в самом деле медленно оглядел окружающие лица. Лицо его на
глазах темнело.
— В каком-то смысле Его Преподобие прав, — София, так долго
молчавшая, вспрыгнула на верхний ящик рядом с Ларошжакленом. — Наш план
нехорош.
— Вообще-то это Ваш план, Софи! — Бриссевиль закашлялся — его
недоумение было сильнее дыхания. — Разве не Вы его разрабатывали?!
— Я. Но теперь я вижу в нем недостатки.
— И Вы предлагаете его отыграть?
— Зачем? — София беспечно встряхнула тяжелыми волосами, словно не
понимая, что взгляды двух с половиной сотен человек прикованы к ней в
безумном напряжении. — Я предлагаю его исправить. В исправленном виде он
будет значительно лучше, чем план отца Лотара.
— То есть? Объяснитесь, Софи, теперь не время играть в загадки, да на
Вас это и не похоже.
— Для того чтобы деморализовать их по-настоящему, одного только
восстания мало, — теперь звонкий, с хрипотцой курильщика голос Софии легко
заполнил пространство. — Нужна, пусть небольшая, но решительная победа
креста над полумесяцем. Ваше Преподобие, как Вы посмотрите на то, чтобы
отслужить в соборе Нотр-Дам какую-нибудь мессу?
— Какую-нибудь, это хорошо сказано, Софи, — теплая насмешка в голосе
отца Лотара диссонировала с его мгновенно осунувшимся лицом. — Но Вы не
понимаете, что это невозможно.
— Возможно.
— Чтобы служить мессу, надо переосвятить храм. Я уже понял, что успею
это сделать. Но ведь восстание не будет долгим. А дальше что, Софи? Обречь
храм на еще одно поругание? Да можно ли на такое идти, зная, что оно
неизбежно?
— Мой дорогой отец Лотар, оно не неизбежно. А вот теперь попробуйте
понять то, что я скажу, как следует, все! Мы можем рассчитать наверное,
сколько продержим Ситэ. Мы можем решить заранее, сколько народу сможем
положить и когда отступим. Но только когда бы мы ни отступили, отступить
придется. А значит, они посмеют считать, что подавили мятеж.
— Софи, стоит ли толочь воду в ступе, — нетерпеливо вмешался
Ларошжаклен. — Вы же сами говорили, помните? "Мятеж не может кончиться
удачей, когда он победит, его зовут иначе". И мы сразу поставили на то, что
мятеж все равно будет шоком для них. Большего-то мы все одно сделать не
сумеем. И при чем тут крест с мессой, при всем уважении к нашим
катакомбникам.
— Спокойствие, Анри. Я просто наконец знаю, что у меня долго бродило в
голове, да никак подняться не могло. Дрожжи, я так полагаю, уже не те, лет
десять назад я бы сообразила сразу. Мятеж может быть удачен, если задача
поставлена так: не продержаться сколько-то, но продержаться до чего-то. До
чего-то необратимого. А там уже можно и отступать. Если Ситэ — сердце
Парижа, то Нотр-Дам — сердце Ситэ. Вот под Нотр-Дам и надо заточить весь
план мятежа, весь план обороны. Так как, Ваше Преподобие, Вы согласны на
мессу, после которой у сарацин при всем желании не получится осквернить храм
вновь?
— Вы абсолютно сумасшедшая, — отец Лотар поднялся. — Ничего более
немыслимого не может родиться в человеческом разуме. Но безумие, вероятно,
заразная вещь. Я согласен, хотя есть некоторые условия.
— Ну вот, Софи, теперь-то ты поняла?! — Валери, выскользнувшая из
сумрака на освещенную пядь грязного бетона, вдруг обеими руками обняла
Софию, крепко сжала, как обыкновенно делают это дети в порыве благодарности
за новую игрушку. Эжен-Оливье с Жанной переглянулись, озадаченные и чуть
напуганные. Проблеск догадки мелькнул в лице де Лескюра. Изящная
негритяночка Мишель скользила ладонью по шее, разыскивая крест — вслепую,
потому что глаза ее не отрывались от Валери.
— Да вспомните, как прежние макисары воевали с бошами, — слова Софии
падали в гулкое пространство и летели, словно камешки, пущенные над черной
водой. Круги расходились от них в темноте, захватывая слушателей. — Вы же
крестьяне от природы, французы. Если нельзя, вправду нельзя отнять свою
землю у врага, лучше засыпать ее солью. Если враг захватил твой овин, лучше
сжечь его. Быть может, довольно захватчику хозяйничать над вашим добром?!
— Ох!! — Жанна даже присела. Ее шепот казался обострившемуся слуху
Эжена-Оливье настоящим криком. — Так вот для чего нужен был "пластит-н"!
Она это все уже заранее придумала, право слово заранее!
Пожалуй, на этот раз ему не было дела даже до Жанны. Маленький кораблик
Ситэ, десятки столетий плывущий по Сене, плывущий, стоя на месте,
приякоренный к городу канатами мостов. Всего лишь шесть баррикад, как и
сказал де Лескюр. Баррикады — на мостах. Лучшего места не найти, чтобы
удержать в руках — до той минуты, когда другой кораблик, кораблик внутри
кораблика, Нотр-Дам, не взлетит на воздух.
А что, лучше ему оставаться мечетью Аль-Франкони?
София Севазмиу права, права тысячу раз, одна месса, но эта месса стоит
Парижа!
Странно, он не знал раньше, что это за боль. Сердце, что ли? Никогда в
жизни не болело.
— Тогда сам взрыв собора и послужит сигналом к отступлению! --
воскликнул Ларошжаклен, словно услышал мысли Эжена-Оливье. — Это
замечательно синхронизирует действия.
Слова были наконец произнесены.
Странно, но несогласных не было. Казалось, что в современное подземелье
метрополитена безмолвно вышли тени из выкопанных совсем рядом, во
французской земле, древних оссуариев и крипт, тени предков. Мы возводили
храмы не для врага, во славу, а не в поругание христианства, шелестели они.
Вы слишком долго считали, что церковь — это всего-навсего творение зодчего.
Только поэтому равных нашим зодчим не будет никогда. Очистите Престол Божий
хоть так, если уж не смогли иначе, потомки, если наша кровь в ваших жилах,
если вы — кость от кости нашей.
— Нотр-Дам стоял веками, — горько бросил еще один, пожелавший взять
слово макисар лет сорока. — Это не какой-нибудь там небоскреб двадцатого
века. Что же это за взрыв должен быть, чтобы от него действительно ничего не
осталось? Даже если на складах наберется довольно взрывчатых веществ,
сколько придется их доставлять, как долго закладывать? А если стены им все
же останутся, не имеет смысла и затевать все дело.
— Понадобится от пятнадцати до тридцати килограммов, не больше, --
теперь руку вскинул похожий на полуоблетевший одуванчик дряхлый
старичок-катакомбник. — Это зависит от того, какой силы само вещество. Не
забывайте, друзья мои, что это готика, пусть и не самая изощренная. Как бы
объяснить... Пуленепробиваемое стекло действительно отбрасывает пули, но
есть места, ткнув в которые, его можно сокрушить в порошок одним лишь
ударом. Если бы наши зодчие не владели подобными секретами, готика никогда
не устремилась бы в небеса...
— Для этого надо знать такие места, что в стекле, что в соборе, --
нахмурился Ларошжаклен.
— Так месье Пейран нам их и покажет, — весело ответила София. — Он
же архитектор. У Вас ведь найдутся чертежи Нотр-Дам, месье Пейран?
— Конечно, мадам Севазмиу, самые подробные чертежи, — закивал
старичок.
— Часа четыре нам понадобится на захват Ситэ. Часов пять, на
минирование собора и мессу. Отступление тоже будет проводиться в несколько
этапов, покуда одни сворачиваются, другие будут их прикрывать. Мы продержим
остров не меньше двенадцати часов. — Ларошжаклен обвел взглядом десятки
обращенных к нему лиц. — Кровь будет собираться ручьями и искать стока к
Сене, а Сена поднимется. Каждый, кто не видит в себе довольно безумия на
участие в этом деле, волен покинуть Париж сейчас. Никто не осудит.
Ни один из собравшихся не поднялся в ответ. Только отец Лотар, отступив
от трибуны, о чем-то тихо переговаривался с десятком обступивших его
прихожан.
— Оставшиеся получат прямые указания от командиров подразделений.
Командиры подразделений останутся проводить тактическое совещание.
— Еще один вопрос, — крикнул отец Лотар снизу, из толпы. — Наши
добровольцы еще не распределены по подразделениям.
— Так вы же, катакомбники, не берете в руки оружия, — изумился
Филипп-Андре Бриссевиль.
— Ради мессы в соборе Нотр-Дам мы возьмем оружие в руки, — ответил
отец Лотар.
ГЛАВА 14. БАРРИКАДЫ
Припарковаться еле удалось: сначала колеса заехали слишком уж далеко на
тротуар, со второй попытки он здорово поцарапал крыло о неказистый
грузовичок с эмблемой сети прачечных. Нехорошо, водитель может запомнить, с
чего это владелец шикарного "Феррари" и не закатил скандала. Конечно, сам же
виноват, но ведь в таких случаях недоволен всегда не виноватый, а власть
имущий.
Касим воровато огляделся: в кабине грузовичка никого, поблизости тоже.
Шатаясь как обкуренный, ведь о правоверном же не скажешь, что он шатается
как пьяный, Касим хлопнул дверцей, начисто забыв, что в салоне валяются на
видных местах барсетка, СD-плейер, дорогой зонт.
Скользнув в проходной дворик, весь перегороженный сушившимися на
веревках простынями, Касим, уворачиваясь от мокрых полотнищ, выбрался на
соседнюю улочку. Надо выбрать такое место, откуда никак не виден его
автомобиль. Не ровен час, кто номер приметит.
А все-- таки зря он не позаботился убрать вещи в салоне. Ему-то
плевать, более чем плевать. Но если воришки вышибут стекло, будет странно не
дать делу ход. А если давать, встанет ненужный вопрос: а где это было? Ему
ведь решительно нечего делать здесь, в Марэ. Могут срастись ненужные факты.
Воротиться, что ли, прибрать от греха?
А, какого черта, ну что он в самом деле собственной тени шарахается?
Касим решительно огляделся по сторонам. Его внимание привлек маленький
магазинчик, каких много в подобных бедных кварталах: полубакалея,
полуаптека, хозяйственные мелочи. То, что надо.
Как и можно было ожидать, в лавчонке была только хозяйка, необъятная
толстуха в черной парандже, деловито пересчитывающая за прилавком упаковки
школьных фломастеров.
— Прошу прощения, ханум (Госпожа (турецк.)), — он говорил по-турецки,
в таких вот кварталах не понимают даже лингва-франка, а по-арабски только
молятся. — У меня сломался мобильник. Не могу ли я воспользоваться
телефоном?
Для наглядности он извлек из кармана отключенный сотовый, недовольно
хмурясь, качнул его на ладони. Хозяйка засуетилась, одновременно польщенная
возможностью угодить высокопоставленному красавцу-офицеру и разочарованная,
что он ничего не покупает. Вскоре она уже выбежала из внутреннего помещения
с трубкой.
Ждать пришлось долго, гудков десять. Это не слишком обеспокоило Касима,
ведь на другом конце провода, он помнил наверное, находится почти такая же
лавчонка, насыщенная несуразной смесью запахов, смесью слишком густой для
тесного помещения. Тут были и ароматы корицы, гвоздики, тмина, и резиновый
запах дешевого стирального порошка, и отвратительный запах раздавленной
случайно ампулы нашатыря, и кофейные зерна, спорящие с приторным одеколоном,
и просто застоявшаяся пыль. Касиму казалось, что обоняние его ловит все
витающее не только вокруг, но и по другую сторону трубки.
— Алло? — старческий голос прозвучал неожиданно громко.
Говорить по-французски можно было преспокойно, никто не поймет. И никто
не посмеет задаваться вопросом, на каком языке полагается разговаривать
офицеру внутренних войск. Телефонов гетто никто не прослушивает, об этом
тоже можно не беспокоиться. Никому не интересно, о чем думает скот, рано или
поздно предназначенный на убой. Вот телефоны государственных служащих — это
совсем другое дело.
— Прошу прощения, месье, это беспокоит знакомый Вашего соседа сверху,
месье Антуана Тибо. Не будете ли Вы столь любезны его позвать?
— Хорошо, — было слышно, как застучали по скрипучей лестнице
неуверенные шаги.
Ожидание длилось долго, очень долго, и Касиму казалось, что довольно
перейти в соседнюю каморку, и он окажется в той, другой лавке. Пожалуй, он
бы хотел этого, говорить по телефону как-то труднее.
— Тибо у телефона.
Касим не сразу сумел заговорить.
— Алло?
— ...Антуан... — во рту вдруг пересохло. — Это твой кузен. Твой
кузен по материнской линии.
Назваться он все же не решился. Пустое, Антуан должен понять, даже если
не узнает голос. Может не узнать, когда они виделись последний раз, Иман был
один год. Ответа не было слишком долго.
— Немного неожиданно, не так ли? — в голосе кузена послышалась
невеселая ирония.
— Антуан, я не могу говорить долго... — сбиваясь, заговорил Касим. --
Пожалуйста, скажи мне вот что. Ты имеешь карту для выезда из города?
— В этом году не получал. А что?
— Ты мог бы это сделать? Ты мог бы поехать с семьей к родне в
Компьень? Если у тебя нет денег, я переведу.
Да, это можно сделать, мелькнуло в голове. Продвижение мелких сумм
никто не фиксирует. А проезд до Компьени вчетвером, на который семье из
гетто надо откладывать деньги полгода, это мелкая, очень мелкая сумма.
Да можно ли жить, как они, — в двух смежных комнатках над
магазинчиком, без своего телефона, с крошечным душем в кухонном закутке?!
Стертый десятками тысяч шагов ламинат, обваливающийся кафель, разрозненная
мебель двадцатого века...
— Скажи, дорогой кузен, с чего вдруг такая трогательная забота о моем
летнем отдыхе?
— Тото, не язви! — Касим отер испарину со лба. Не слишком ли
внимательно вперилась хозяйка, черт знает, не различишь сквозь эти тряпки...
Да нет, опять поковыляла вразвалку в жилую половину, откуда пахнет
готовящимся кус-кусом. — Поверь, что я не дурака валяю, ты слышишь? У меня
мало времени!
— Хорошо. Денег не надо, у меня есть немного. Хотел прикупить
старенький фордик. Мне в самом деле стоит отказаться от этой покупки ради
поездки в Компьень?
— Стоит, тебе очень стоит это сделать, Антуан. Отправляйся, как только
выправишь документ.
— Хорошо, я понял. У меня могут быть неприятности, не так ли?
Не только у тебя, подумал Касим с какой-то тусклой тоской. Но этого
говорить нельзя, если жители гетто устремятся из Парижа, то источник утечки
будут выявлять. Будут выявлять и несомненно выявят.
— Да, у тебя могут быть неприятности.
— Что ж... — Антуан замялся. — Спасибо. Через три недели мы будем в
Компьени.
— Не через три недели, а как только ты выправишь документ.
— Ну да, — Антуан Тибо хмыкнул в трубку. — У нас тут чиновники
вконец взбесились. Представь только, как раз сегодня утром вывесили новые
правила — за любой паршивой карточкой теперь ходить без малого месяц! Еще
лучше — старые карточки тоже недействительны с нынешнего дня, все
переделывай! Но если надо, я суну на лапу, сделают за две недели. Сунуть?
— Да нет... незачем.
— Ну и хорошо, и без того мне в копеечку влетит. И сколько нам в
Компьени сидеть?
— Лучше подольше. Больше я ничего не могу сказать. Извини.
— Хорошо, Бабар, — голос Антуана потеплел. — Как семья, все
благополучны?
— Спасибо, жена и девочки здоровы. Все, я не могу говорить, — Касим
дал отбой и бросил трубку на деревянный прилавок, словно та жгла ладонь. Он
вышел из лавки, забыв, что намеревался что-нибудь купить, чтобы задобрить
хозяйку. Сколько риска — впустую. Впустую он шарахался собственной тени,
изобретая какие-то немыслимые предосторожности, впустую терзал себя
унизительным пониманием, что он, военный в шестом поколении, трусит, трусит
до дрожи в коленках хуже любой штатской тряпки.
Они, выходит, уже взялись за дело, эти чертовы зеленые колпаки. План
ликвидации гетто только пошел в разработку, полных суток не прошло, как он
сам о нем узнал, а все эти абдольвахиды уже взялись за нужные рычаги. Черт
бы их подрал, черт бы их подрал! Это все равно, что отнять у голодающего
жалкую корку хлеба! Ну что изменилось бы от спасения одного-единственного
Антуана с женой и мальчишками, ведь ничего же бы не изменилось для них,
ничего! А для него, Касима, это было бы так важно. Насколько ему было бы
легче сейчас, если бы он спас хотя бы Антуана... И даже не потому, что общее
детство, кровное родство, хотя и по этому тоже, но просто Антуан --
единственный человек, которого он мог предупредить...
Нет, в практическом аспекте решение-то абсолютно верное. Гетто --
необходимейшее условие существования Маки. Если слово "маки" когда-то
обозначало чащобу, то корни этой чащобы — гетто. Как военный он не может
этого не одобрить, и он, конечно, выполнит приказ.
Но ведь с другой стороны — сколько там молодежи, которая сама пусть и
заражена глупейшими предрассудками родителей, но ее предрассудки уже не так
крепки. А их дети, они бы уже могли нормально вписаться в общество, чем
больше поколений, тем дальше от фанатизма. Сегодня многие еще не готовы, но
завтра им надоест гнить на обочине жизни. Но никакого завтра не будет. Тот,
кто не обратится в считаные дни, насильно, обречен. Антуан, неужели ты
сваляешь такого дурака, ведь у тебя же сыновья! Сколько народу погибнет
потому, что предрассудки еще сильны, а сверху уже не хотят ждать, покуда они
выветрятся.
Макисары, все это виноваты макисары! Если бы не они, если бы не их
расправы с видными парижскими деятелями — гетто бы уменьшалось потихоньку с
каждым годом, и никто не устроил бы резни! Макисары, во всем виноваты
макисары.
Когда это он сел за руль? Оказывается, он давно уже едет. А ведь
совершенно не помнит, как залезал в собственный автомобиль.
Касим не замечал, что мелькает перед лобовым стеклом. Он ехал куда-то,
глядя в лобовое стекло, как в экран запрещенного телевизора. На экране шел
фильм — зеленела крокетная лужайка, по которой бежали к дому с фронтонами
два мальчика — наигравшиеся досыта, голодные... Вот они уже в столовой,
солнечные лучи из высоких окон скачут по вощеному полу, балконные двери
растворены, у каждого прибора — узкая хрустальная вазочка с чайной розой,
хрусталь тоже дробит свет...Тетя Одиль в белом летнем платье, так похожая на
маму.
"Дорогая, я же предупреждал!" — дядя Доминик недовольно хмурится,
жестом останавливая уже почти коснувшуюся скатерти тарелку. На белом фарфоре
с тоненькой синей каемкой по краям, среди присыпанных зеленью маслянистых
кусочков жареной картошки разлегся румяный эскалоп с полупрозрачным
краешком.
"Ох, я и запамятовала! — по лицу тети пробегает тень. — Извини,
дорогой, я сию минуту подам тебе котлетку".
Тетя торопливо отводит тарелку из-под самого носа племянника. Почему
это он должен есть котлету, когда всем дают эскалопы? Он сидит обиженный,
глядя, как Тото бойко орудует вилкой и ножом. Котлета появляется в самом
деле тут же, он нехотя принимается за нее, растерянный и обиженный.
"Ты же знаешь, что Леон отпустил к нам ребенка с оговорками, мы не
имеем права вмешиваться, дорогая. Надо быть внимательнее".
"Послушай, неужели все в самом деле так серьезно?" — тетя Одиль
косится на детей, вроде бы увлеченных едой. Кузен в самом деле слишком
проголодался, чтобы ближайшие десять минут обращать внимание на разговоры
взрослых, а он... Готовая котлета из картонной коробки, какие хранятся про
запас в морозильной камере, наспех разогретая в микроволновке, ни капельки
не возбуждает аппетита. К тому же он смутно чувствует, что разговор дяди и
тети в какой-то мере важен для него, если бы еще понять, о чем речь.
"Весьма серьезно, увы, — вполголоса отвечает дядя. — Он ведь всегда
был талантливым карьеристом, наш Леон. Не могу и сейчас не отдать должного
его прозорливости".
"Но это нелепость какая-то, комедийная коллизия. Я не могу принять
этого всерьез, право, не могу".
"Напрасно. Это очень серьезно, Одиль, это столь же серьезно, как и то,
что мы последнее лето проводим в этом доме. Что тут можно сказать, в отличие
от меня Леон не хочет расплачиваться за закон 1976 года (Так называемый
закон "о воссоединении семей". То есть о праве каждого эмигранта выписывать
родственников из бывших колоний Франции). Обидно, конечно, платить по счетам
собственных дедов, я понимаю..."
"По мне лучше лишиться загородного дома, чем принимать участие в таком
диком фарсе..."
"Боюсь, наши потери не ограничатся этим домом, Одиль. Но на сей раз я
тем не менее дальновиднее Леона. Видишь ли, уступая, нельзя остановиться".
Касим резко затормозил, едва успев отреагировать на сигнал светофора.
Так вот откуда эта фраза, как же цепка детская память!
Ну и в чем твоя дальновидность, дядя Доминик? В том, что твои внуки
живут в нищете, лишенные всего, что было в детстве у нас с Антуаном: без
загородного дома, без интернетных игр, без поло, без крокета, без тенниса?
У моих детей, не то что внуков, тоже нету ни поло, ни тенниса, и ни за
какие деньги я не могу дать им возможность играть в анимационные игры.
Уступая, нельзя остановиться.
Внуки моего отца, по крайней мере, не погибнут на этой неделе!
Не погибнут. Но правнуки моего отца все равно уже не будут его
правнуками. И моими внуками. Они будут чужие.
Выигравших нет. Все бессмысленно. Никакой кокаин не поможет. Он
военный, он должен выполнять приказ.
Касим обнаружил, что едет по Елисейским Полям. Как раз мимо места
недавней гибели кади Малика. Пострадавший от взрыва пассаж, конечно, не
работал. Тротуар под ним оцепили сеткой, рабочие-турки лениво сбивают
остатки облицовки. А ведь всего-то дела перестеклить и заменить плитку, но
они еще даже не начинали.
Надо позвонить Асет, он же обещал. У жены по-прежнему нервы никуда,
вчера она словно почувствовала, что его вызывали ради какой-то дикой
гадости. Ничего не спросила, но этот напряженный, странно виноватый
взгляд...
Касим ругнулся сквозь зубы: мобильник, выключенный ради правдоподобия,
не работает уже больше часа. Надо взять себя в руки, рассеянность --
прегадкая черта.
Телефон, кажется, разразился трелью в ту самую секунду, как он нажал на
кнопку. А ведь это со службы. Да что его задергали последнее время, можно
подумать, не знают, что он сегодня в присутствие с обеда! Уже туда едет и
без них.
— Приказано всем офицерам срочно занять свои рабочие места! Независимо
от обычного расписания! Боевая готовность! Срочно выехать!
Ну ничего себе, звонок-то не к нему! Пустили через общую сеть один
текст, да что же такого могло еще случиться?
Отсоединившись, Касим набрал номер своего коллеги по подразделению Али
Хабиба.
— Какие-то поправки в связи с планом 11-22? У меня что-то с батареей
было, только сейчас услышал, вот с Елисейских разворачиваюсь.
— Нет, похоже, что план 11-22 сейчас покуда идет по боку!
В груди ухнуло. Что бы там ни было, ликвидация гетто откладывается.
Даже не верится, у-фф!
— А что тогда?
— Да бред какой-то. Военные действия в городе
В самом деле бред. Неужели русские напали прямо на Париж?
Касим гнал уже по Риволи. Сейчас лучше свернуть на Новый мост, подумал
он, сбавляя скорость из-за слишком уж большого количества народа,
выплеснувшегося с тротуаров на проезжую часть — словно кофе на блюдце из
переполненной чашки.
— Подъезд закрыт! Подъезд закрыт! — Чернокожий полицейский бросился
ему наперерез. — Поворачивай!
Касим молча высунул в окошко пластиковое удостоверение.
— Вы все равно не проедете через Новый мост, офицер! — Полицейский
взял под козырек.
— Да обрушился он, что ли, в конце концов! — взбеленился Касим.
— Взгляните сами.
Такого ДТП Касиму еще ни разу, пожалуй, не доводилось видеть. Большой
автобус, из тех, в каких развозят по пригородам после занятий учащихся
медресе, лежал поперек моста даже не на боку, а кверху колесами. Слева от
него кособочилась днищем вперед легковушка, справа громоздился, разинув
пустой кузов грузовик. Как же они так сшиблись, полностью перегородив мост?
Нет, невозможно, такое просто невозможно.
— Хитрые, сволочи, они ведь не там, не за автомобилями, — оскалился
негр.
— Кто они?!
— Так Вы не знаете еще, офицер? Макисары.
— Эта штука называется перибол, — Ларошжаклен, привалившись к мешку с
бетоном, вытащил неимоверно измятую пачку "Голуаз", и принялся исследовать
ее в поисках хоть одной целой сигареты. — Поганое дело отсиживаться за
всем, что имеет бензобак. А так мы как у Христа за пазухой. Полезут через
автомобили — сама знаешь, что будет. Если сами ненароком бензобак пробьем
— наплевать, получится стенка из огня. Превосходная вещь это пустое
пространство между двумя баррикадами. Подгонят технику сдвинуть завал...
Жанна хихикнула. Честно говоря, ей было невтерпеж, когда сарацины,
наконец, попробуют.
— Ларошжаклен, а не лучше ли было просто взорвать мосты? — У
Эжена-Оливье этот вопрос вертелся на языке уже несколько часов, но, наконец,
выдалась возможность его задать.
— А ты сам подумай, Левек, — Ларошжаклен с довольным видом вытащил из
пачки сигарету — слегка покрошившуюся, но не сломанную. — Во-первых,
оставляя мосты, мы сами канализируем, куда им переть. Покуда мосты целы,
они, само собой, не станут атаковать по воде. Но уж коли их на то вынудить,
то это уже они будут решать, какое место выбирать для удара. Но это было
только во-первых. Есть и во-вторых. — На фига им знать раньше времени,
сколько у нас всякой взрывчатки! — Чем менее серьезным им покажется дело,
тем дольше мы продержимся.
Эжен-Оливье кивнул. Мешок цемента под боком казался удивительно мягким,
глаза слипались. Затишье перед новым этапом боя играло с ним плохую шутку.
Все же ночь, как ни крути, выдалась бессонной.
Штурм Ситэ начался перед рассветом. С шести вечера вооруженные отряды
повстанцев понемногу скапливались в подземельях вокруг островной станции
метро. Пассажиры-мусульмане, безмятежно спускаясь на платформу Ситэ и
суетливо толкаясь в вагонах из-за сидячих мест, шелестели вечерними газетами
и упаковками чипсов, не в силах даже вообразить, сколь близко к ним
подступает безжалостная душа поруганного города.
Пассажиров, высаживающихся в Ситэ, почти не было. В Ситэ в основном
садились. Садились те, кому надо было на Клюни, на Конкорд, на
Мобер-Митуалитэ, словом — во все богатые и бедные жилые кварталы Парижа. К
восьми часам текущая под землю со всего острова толпа поредела, разбилась на
небольшие ручейки, на припозднившихся одиночек, уже не бегущих, чтобы успеть
к ужину, а неторопливых. К десятому часу негры в оранжевых комбинезонах уже
выкатили на платформу поломоечные машины, нимало не смущаясь неудобством
последних пассажиров.
Автомобили, по преимуществу дорогие, с услужливыми водителями, меж тем
вывозили своих сановитых владельцев через Новый мост, через Малый мост,
через Железный мост, бывший некогда мостом Святого Людовика. Обитатели
Елисейских Полей и Версаля также спешили к домашнему очагу.
К полуночи, когда прозрачная майская ночь все же слегка окутала город,
станция Ситэ закрылась. Остров стоял опустевшим — от цветущего парка на
восточном мысе, там, где раньше был, рассказывают, мемориал по убитым
фашистами французам, до застроенной исполинской громадой Дворца Правосудия
западной своей оконечности. Отдельные окна, конечно, светились кое-где и во
Дворце Правосудия, и в Консьержери, и в длинном бетонном здании французского
отделения Европола, выстроенном на месте снесенного во время переворота
ваххабитами стеклянно-цветного чуда Сен-Шапели. Но от хаотично разбросанных
по темным силуэтам зданий желтым блесткам Ситэ казался лишь еще темнее.
Нотр-Дам вздымался к затянутому перистыми облаками ночному небу, словно
источенная ветрами скала. В бывшей сокровищнице собора, теперь служившей
апартаментами имама, тоже горел свет.
Негр Мустафа, во всяком случае, Мустафой он был для дураков, на
языке-то его имя звучало совсем иначе, лениво вытаскивал из урн пластиковые
мешки с мусором, опрокидывал их в контейнер на колесиках. На его широких
губах играла довольная улыбка, он то и дело дотрагивался рукой до верхнего
кармана комбинезона, в котором лежала дрянная шариковая ручка, наполовину
исписанная. Сегодня он вывел из терпения начальника, пытаясь расписаться в
ведомости за деньги тупым чертежным карандашом. "Ну что за народ, Аллахом
клянусь! — вскипел начальник. — На тебе ручку, бестолочь, можешь не
возвращать!" Мустафа дожидался этого месяца четыре, и все никак. Уж очень
прижимист почтенный Шариф-Али, даже коробка спичек, и того не подарит. Ну да
теперь попался, дурень. Сегодня ночью Мустафа наведается в Марэ к одной
очень дельной старой женщине, что служит гуедес-лоа кладбищ и тления,
гробокопателей и похоти. Ей-то он и передаст добровольный дар почтенного
начальника. А после уж тот не отвертится — придется повысить Мустафе
жалованье на тридцать евро, не меньше, да еще и отдать ему потом в жены свою
дочь. Поди поспорь-ка с самим бароном Субботкой, которого, говорят, женщина,
чье имя лучше не повторять, видала сама. Барона Субботку легко узнать в
толпе. Он носит черный костюм с узким черным галстуком, черные очки, курит
сигары и любит шутить. А уж ест барон Субботка за троих — за милую душу
слопает десяток пит с бараньей начинкой и столько же порций кус-куса. Всех
благ дождешься в жизни, если почитать не пятницу, а барона Субботку, день
умирания, а какой дурак догадается, что не просто так растет дерево на
заднем дворе, и не для украшенья комнаты стоят на полках пустые глиняные
мисочки [42]! Рассказывали, при католиках в старину было хуже --
их попы в колониях такие вещи сразу раскусывали, наказывали, только держись.
Ну да где они теперь. Черные люди умней всех, они все потихоньку переждут...
Если бы Мустафа не почитал барона Субботку, он бы поостерегся работать
в метрополитене. Всякое рассказывают о заброшенных станциях. Говорят, они
пересекаются с подземными кладбищами, где лежат белые, негодные для
колдовства, кости. Эти кости охраняют белые духи, они служат мертвецам, что
когда-то владели городом. Белые духи проникают и на старые ветки метро,
бродят по ним куда хотят. Ну его-то, Мустафу, всегда защитит барон Субботка,
от любых белых духов защитит...
Опустив мешок в контейнер, Мустафа распрямился. Это еще что за шум
дальше, в тоннеле? А-а-а-а!!
У белого призрака были длинные серебристые волосы, волнистые, откинутые
за спину, в руках он держал автомат, хотя зачем автомат призраку, ясное
дело, что это полный морок! И топать ногами духи тоже не могут, меж тем как
из темноты несся гулкий топот. Еще один призрак, тоже будто бы с автоматом,
еще, еще...
Мустафа опрокинул урну, упал, больно раскровянив ладони о бетон,
вскочил, помчался к лестнице, громко крича на бегу... Не вздумай он так
разораться, ему, безобидному уборщику, дали бы уйти живым. Но не выпускать
же на улицы в начале операции такую вот живую сирену. Хлопнул выстрел.
Мустафа не успел даже толком обидеться на барона Субботку.
Эжен-Оливье убрал револьвер в кобуру.
На выходе из метро авангардные отряды делились, как и предполагалось,
надвое. Одна половина со всею быстротой, какую только позволяло тяжелое
вооружение, бежала на захват Дворца Юстиции и Консьержери, другая бросилась
отрезать мосты.
Разделен надвое был и арьергард, которым руководил Бриссевиль.
Надлежало перетащить на платформу Ситэ тяжелое оружие, то, которое нельзя
поднимать прежде, чем будет захвачен остров. Надлежало создать подземную
линию обороны в тоннелях действующих станций, трех — Шателе, Сент-Мишель и
Понт Неф.
И на все, на все это в запасе не больше четырех часов. Бриссевиль
закусил губу, торопливо обламывая верхушку ампулы с адреналином.
Прапрадедовский способ, вкалывать адреналин, так делали в каких-нибудь
тридцатых годах прошлого века, но все лучше, чем ничего. Лишь бы этих часов
хватило, а там плевать, возможно, заодно и решатся раз и навсегда мои
проблемы с медикаментами.
Несколько просторных комнат во втором этаже Дворца Юстиции, по фасадной
стороне, были ярко освещены, хотя в секретариате никого не было. Шейх Сайд
аль-Масри, расхаживая в одиночестве по обшитому мореным дубом кабинету, уже
сшиб на пол табурет-вертушку и горшок с карликовым деревцем. Поднимать было
некому, вызывать снизу шофера не хотелось. Так и мешались под ногами
опрокинутая железяка, о которую он успел уже ушибиться, и осколки керамики.
Просыпавшаяся земля размазалась ботинками по толстому ковру.
Обыкновенно он двигался медленно, с сановитой неторопливостью, присущей
положению и солидной комплекции. Волнение сделало его неловким.
Десятки распечаток валялись по столешницам. Экран ординатора слабо
мерцал. Шейх Сайд уж незнамо сколько лет не набирал документов
самостоятельно. Но доклад, который он пытался составить сейчас, он не мог
доверить самому доверенному из референтов.
Провал. Провал безумный, немыслимый, невозможный. Агент из Москвы
сообщил, что диверсионная сеть, столь тщательно подготовленная, выявлена и
обезврежена полностью, вырвана с корнями. Сообщив это, он перестал выходить
на связь. Уже сутки, как шейх Сайд забыл сон, еду и молитвы, пытаясь
проверить, перепроверить, хоть что-то уточнить. Неужели правда? Похоже,
очень похоже на правду.
Отставка, в лучшем случае отставка, и лучше подать самому. Но как, как
такое могло произойти?! Непредставимо, совершенно непредставимо. Найдется ли
в ящиках стола что-нибудь от давления? Или от тахикордии хотя бы. Вызывать
врача не стоит, зачем самому же раньше времени давать пищу для слухов... Но
вот таблетку бы... ну было же что-то, нет, аспирин, а это для пищеварения...
От изжоги... Тьфу, нелегкая, ну ведь еще недавно что-то попадалось, когда
было не нужно!
Дверь отворилась слишком неслышно, по-этому шейх услышал, уловил спиной
легкое колебание воздуха, неприметный разворот хорошо смазанных петель...
Вошедшего он никак не ждал, но нимало не удивился. Руководитель ядерной
лаборатории тут, как-никак, тоже не посторонний.
— Вы ко мне, эфенди? Кто Вас поставил в известность?
— Да какое это имеет значение теперь, — веско произнес Ахмад ибн
Салих.
И то верно. Выходит, он все знает. Шейх Саид, ощутив вдруг усталость,
опустился в кресло
— Мне думается, Вам было бы более любопытно узнать, кто поставил в
известность Москву. — Ахмад ибн Салих стоял в дверях, отчего-то не спеша их
закрыть. Скорее даже придерживал ладонью створку.
— Что?! — Шейх Сайд поперхнулся воздухом, закашлялся. — Уже узнали,
откуда утечка информации?!
— Таких полных и исчерпывающих утечек информации не бывает, — губы
Ахмада ибн Салиха скривились нехорошей усмешкой. — Такова бывает только
целенаправленная и намеренная передача. Иначе сказать, это мог быть только
результат деятельности глубоко внедренного шпиона. Очень глубоко
внедренного, известного Вам лично.
— Кто?! — Сердце шейха стучало где-то в висках, как кувалда по
наковальне. Карьера все равно загублена, но какое огромное утешение, если
этот сын шайтана получит сполна. Ох, сам бы зубами горло перегрыз... Только
бы... — Он еще жив, не успел покончить с собой? Эфенди, ради Аллаха,
скажите, что он еще жив!
— Живехонек и прекрасно себя чувствует.
— Вы меня утешили, насколько меня возможно сейчас утешить, да
благословит Вас Аллах. Но кто это?
— Я.
Слободан ощутил вдруг сновиденную легкость, когда можешь все: плыть, не
заботясь о воздухе для дыхания в водных глубинах, любуясь водорослями и
кораллами, летать на птичий полет над городами, проходить сквозь стены...
Сколько же лет он запрещал себе даже мечтать бросить им правду в лицо...
Ахмад ибн Салих распахнул дверь. Шейху Сайду показалось, что он бредит,
сходит с ума, да и немудрено от таких огорчений. Вслед за нелепым
утверждением ученого в кабинет вошла немолодая женщина, одетая как кафирка.
Но ведь такого просто не бывает, не бывает, чтобы в рабочий кабинет
высокопоставленного чиновника нагло входила кафирка в черных джинсах, с
волосами не только непокрытыми, но и распущенными по плечам.
— Ты не ослышался, сукин сын, — уронила она с какой-то небрежной
веселостью. — Он вправду русский шпион, да еще и серб к тому же. Ну, а
теперь угадай, кто я. Подсказка, какой песенкой укачивают твоих внучат?
Пытаясь проснуться, шейх метнулся к кнопке сигнализации. Бредовая
логика кошмара продолжалась — ему никто не помешал. Или, сознание чуть
прояснилось, сигнализация выведена из строя?! Нет, в порядке, с ней все в
порядке, красный огонек подмигнул, что сигнал прошел.
Он стоял и давил, давил на кнопку, а эти двое спокойно наблюдали за
ним.
— Да откликаться-то некому, — пояснила женщина. — Охрана уже вовсю
лапает чернооких гурий.
— Севазмиу!
— Дошло наконец. Я попросила нашего друга из России все-таки показать
мне, кто затевал отравить наши водоемы. Смотрю и в очередной раз задаюсь
вопросом: как же такое может быть, чтобы ничтожества вызывали огромные,
неисчислимые беды? Когда гора родит мышь, это можно понять хотя бы
логически. Но как получается наоборот — вот этого, боюсь, мой разум никогда
не вместит. Боюсь, вся злочастная история рода людского последних полутора
сотен лет это и есть непрестанные роды гор мышами... По счастью я вижу перед
собой мышь, не успевшую родить.
— Как... как вы попали сюда, как вы вошли, кафиры? Где охрана? Где
полиция? — Отчаянное желание шейха хоть что-нибудь понять в происходящем
вытеснило даже страх.
— Так ведь на дворе Девятый Крестовый Поход, — сверкнула какой-то
мальчишеской улыбкой София, остановив жестом Слободана. — Долгонько мы с
ним собирались, но зато уж никому мало не показалось. Евроислама больше нет,
а скоро и ислама не будет. Все, Слобо, кончайте с ним, сами увидите, это
совсем не такое роскошное ощущение, как Вам представлялось.
Шейх Саид, с остекленевшими невидящими глазами, стоял, не пытаясь
спастись, а быть может, и, не осознавая угрозы, лишь тихонько и странно
ритмично покачивался взад-вперед.
Слободан вытащил револьвер.
Что самое странное — между ними так и не вспыхнуло той близости,
которую зажигает ненависть. Они, кажется, могли бы пройти друг сквозь друга,
двигаясь каждый в пространстве своего сна. Но сновидение Слободана было
ярким и легким. Сон шейха Саида, между тем, был немыслимым до холодного пота
кошмаром.
Но когда тело шейха рухнуло затылком на ковер — между опрокинутым
табуретом и осколками керамической вазы, Слободан проснулся. Со странным
разочарованием посмотрел на оскаленное все в том же злобном недоумении лицо
с небольшой дыркой над левой бровью. В самом деле — ничего общего с тем, о
чем он мечтал столько лет. Так, небольшая брезгливость, словно дотронулся
голой рукой до таракана, и легкий холодок на сердце.
— Соня, Вам не кажется, что Вы немножко приврали? — Слободан говорил
теперь по-русски свободно и легко, словно и не было многолетнего перерыва.
— Ну, сгустили самую малость краски?
— Да что ж вы все, в покер никогда не играли? Немножко блефа иной раз
помогает красиво поставить точку над "i". Ладно, Дворец Правосудия уже наш,
зато близ Консьежери еще постреливают. Слышите? Выстрелы в самом деле
потрескивали в темноте за окнами, слабо, не громче сверчков, уж очень хорошо
поглощали шум современные, с двойными стеклами, рамы.
ГЛАВА 15. БАРРИКАДЫ (ПРОДОЛЖЕНИЕ)
— Будет чертовски обидно, если пойдут бомбить с самолета, — майское
утро было прохладным, и Жанна подняла воротник ветровки. Ее щеки и кончик
носа порозовели, дымчато-серые глаза были изрядно сонными, — Вдруг по
Нотр-Дам попадут?
— Не пойдут и не попадут, — уверенно ответил Эжен-Оливье. — Ситэ-то
— пятачок. Вот именно, если по нему лупить, во что-нибудь да попадешь. А
сколько у них всякого добра в Консьежери, во Дворце Правосудия, везде? Они
не применят даже артиллерии, до той поры, покуда не обнаружат, что у нас она
есть. Горстка повстанцев таких потерь не стоит, ведь они все одно нас
вышибут за сутки. Знай они главное, да, никаких бомб бы не пожалели, никаких
снарядов, да узнать раньше времени им неоткуда.
— Да, здорово, что Нотр-Дам снова станет взаправду Нотр-Дамом, --
просияла Жанна. — Думаю, будь собор человеком, он захотел бы ради одного
такого дня умереть. Я бы на его месте захотела.
Они шли мимо Дворца Правосудия, шли среди бела дня, во всяком случае,
среди раннего утра, беспечно шли с Калашниковыми через плечо по
самому-самому центру французского ислама, и ветерок шевелил пушистые волосы
Жанны. Ради одного этого мне не жаль умереть десять раз, подумал
Эжен-Оливье. Значит, стоит ли жалеть о соборе? Она права. Собор не просто
мог бы чувствовать то же самое, будь он человеком, он и сейчас так
чувствует, его камни не могут быть уж вовсе неживыми. Около здания Европола
громоздилась батарея ящиков со "Стингерами": среди хлопотавших вокруг
макисаров Эжен-Оливье, конечно, увидал нескольких знакомых, например Мориса
Лодера, угрюмого даже в такое веселое утро парня, в прошлом году потерявшего
в гетто мать, когда их семью взял в оборот местный имам. Тогда-то он и
подался в Маки, до того мать же и жалел. Сам он в тот день уцелел чудом,
накануне угодил в местную больничку с аппендицитом. Кажется, у него еще
младший брат был, пропал, конечно. Наверное Эжен-Оливье не знал,
расспрашивать не принято, у каждого свои утраты, нету такого человека, у
кого б их не было.
Эжен-Оливье махнул рукой. Морис не заметил, он внимательно следил за
инструктажем.
— Хорошо, как летом на курорте, — уронила Жанна. — Как думаешь,
долго еще нам так вот загорать в тишине?
— Часа два, не меньше, — не сразу ответил Эжен-Оливье. — Сейчас они
ничего не предпринимают, понятно, опешили. Надо думать, просто оцепили
подступы к мостам, а сами совещаются до полного протирания штанов. На всех
уровнях.
— Месса должна начаться раньше полудня, а сейчас половина девятого.
Знаешь, а может, и не так много наших положим, может статься, и мессу в
Нотр-Дам спокойно поглядим. Ох, если б сарацины раньше часа не раскачались
штурмовать!
Как это, оказывается, просто, разговаривать с ней и идти рядом. И глупо
было нарочно сочинять, о чем бы таком загнуть, надо просто быть самим собой.
Идти бы так сто лет, но навстречу уже бежит Жорж Перну, старший по
подразделению.
— А ты чего груши околачиваешь, Левек?
— Так Ларошжаклен поставил патрулировать вторую линию баррикад.
— Сейчас снимаем половину народа с баррикад, не слыхал, что ли, про
загвоздку? Уцелевшие флики засели как раз в соборе, в самом здании и на
квартире имама. Простреливают подступы, в том числе с крыши.
— Дерьмо!
— Кто спорит. Дуй под начало Роже Берто, они вправо от главного входа.
А ты, Сентвиль, оставайся при баррикадах. Да, возьми вот мобильник,
обращаться умеешь?
— Шикарный, — Жанна поймала на лету телефон. — С флика снял?
— Ну. Пинкода вроде нет, но на всякий случай ты его не отключай. Если
начнут стягиваться к штурму, набери Ларошжаклена, его номер я там первым
поставил.
— Заметано, — Жанна, на бегу подбрасывая на ладони новую игрушку,
помчалась вприпрыжку в сторону Нового моста.
— Ты того, не слишком там выпендривайся! — не удержавшись, крикнул
вдогонку Перну. — Горе с ней.
Эжен-Оливье хмуро кивнул, не добавлять же вслух, что с таким горем и не
нужно никакого счастья.
— Ну сделайте же что-нибудь!! Как будто нельзя снести эти баррикады?!
Кто вообще такое допустил?! Высадите десант, подведите, что ли, флот, кафиры
сейчас пойдут на нас штурмом! Да скорее же вы там, не понимаете, что ли?!
— Делается все, что возможно, почтеннейший Мовсар-Али. Но Вы ведь не
хотите случайно пострадать от наших необдуманных действий?
— Я не хочу пострадать и от вашего обдуманного бездействия! Я ни в
каком случае не должен пострадать, я вам не кто-нибудь, а имам мечети
Аль-Франкони! Офицер, Вы понимаете хотя бы, чем лично для Вас чревато не
уберечь меня?!
— Делается все возможное. Выходите на связь при всех изменениях
обстоятельств.
Касим с облегчением положил трубку. Высокий голос имама продолжал
звенеть в голове, словно она превратилась в удерживающую эхо пещеру.
Штаб, на скорую руку обустроенный в Центре распространения
Благочестивой литературы, который многие из конвертитов по привычке еще
называли меж собой "магазин Шекспир и Компания", находился совсем близко к
Малому мосту. Близок локоток, да не укусишь. Что б ни вопил в истерике
почтенный имам, которого едва не без помощи телефона можно сейчас услышать,
а дело его дрянное.
Двое молодых лейтенантов, пользуясь перерывом между очередной порцией
совещаний, пили кофе из термоса, без особого почтения рассевшись на
картонных пачках душеполезных книг. Надо думать, сейчас ни один наставник за
километр не сунется, небось уже прослышали про Мовсара-Али. Хоть и в таком
вот нелепом положении, а приятно ощутить себя раз в кои веки настоящей
властью. Около двери тоскливо отирался посыльный, то вытаскивая из кармана
плохо подогнанного мундира пачку сигарет, то запихивая ее обратно, пугливо
озираясь на офицеров. Касим смотрел вчера личное дело этого новичка. Как
его, Абдулла, кажется. Был шофером при Абдольвахиде, теперь вот сюда
приткнули. Из гетто, недавно обращенный. Ишь, ежится, недоволен, что угодил
из теплого местечка в пекло. Вот уж действительно дерьмо не тонет. Родня,
надо думать, в могильнике, от Абдольвахидовой головы ошметка со спичечный
коробок не осталось, а этот небось и сейчас при штурме уцелеет.
Да я-- то чем лучше этой вот жалкой твари, разве я спас Антуана, ох,
только бы сейчас забыли про гетто... Но не случись этого немыслимого
восстания, быть может, сегодня Антуан был бы уже там же, где и семья этого
труса Абдуллы. Но Антуан не ненавидит меня, по голосу было слышно, так и не
возненавидел. Едва ли родня этого подонка, когда их везли в могильник, а его
-в шариатскую зону, быть может, одновременно от дверей дома, так же прощала,
как простил бы меня перед смертью Антуан. На самом деле все объяснимо. Когда
я принимал в двенадцать лет ислам, родители Тото всего лишь начинали
разоряться. Еще так далеко было до выбора между жизнью и смертью.
Но я и сейчас против, зачем убивать всю необратившуюся часть семьи?
Ведь на таких условиях выбор делает только подонок, чего уж закрывать глаза.
А иначе бы шла и сейчас нормальная молодежь, просто соотнося различия
жизненных перспектив. Значит, сейчас уже не идет сюда нормальная молодежь? В
нашей юности шла, а теперь идут недоноски типа этого Абдуллы. Гайки все
закручиваются, закручиваются, закручиваются. Оставят сейчас гетто в покое
или нет — нормальной французской молодежи все равно не жить.
Ах да, еще такое небольшое различие. В моей юности не требовалось
"свидетельствования кровью". Пусть мой брат и может презирать меня, но этот,
может статься, своего какого-нибудь брата-кузена вообще зарезал, раз в деле
запись, что из семейства обращен один.
Ах, будь все неладно! Да еще этот, в мечети, оборался до мокрых штанов.
— Чего прилип к косяку! — раздраженно крикнул Касим. — Сбегай мне за
сигарами, да какими угодно, плевать. Только проваливай, слышишь?!
Имам Мовсар-Али в отчаяньи прислушивался к гудкам в трубке. Звучали они
противней некуда, но все равно не хотелось класть, словно своей рукой
оборвать ниточку связи с нормальным упорядоченным миром.
Но нельзя же бесконечно стоять столбом с трубкой в руке, особенно когда
на тебя так раздражающе таращатся полицейские и благочестивые стражники,
успевшие стечься в мечеть. В их глаза имам мог сейчас смотреться как в
зеркало, если бы ему пришло в голову поинтересоваться, на что он похож со
стороны. Но почтеннейшему Мовсару-Али, столь озабоченному безопасностью
своей важной и ценной особы, было не до глупостей. Положив наконец трубку,
он, не говоря ни слова, развернулся на каблуках домашних туфель и резко
вышел из просторной комнаты, предназначенной для приема посетителей.
Оказа...
