Анатолий Рыбаков. Страх
страница №10
...тру помогал и "Федру" оценил какбесспорную победу, а Коонен сравнил с великой Рашелью и "Жирофле-Жирофля"
хвалил, не говоря уже о "Косматой обезьяне".
Сидел Вадим в библиотеке, просматривал рецензии, рылся в книгах и
откопал интересную брошюрку, новенькую, не захватанную пальцами, никто,
видимо, так и не открыл ее ни разу - с политическими откликами западной
прессы на гастроли Камерного театра.
В 1923 году Камерный театр дал 133 спектакля, играя в Париже, а также в
Берлине и других крупнейших городах Германии. Отзывы были потрясающие,
Вадим тут же перекатал их в тетрадку:
"Русские победили..."
"Надо трубить в трубы. Московский Камерный театр - единственный театр
Европы..."
"Если Московский Камерный театр - дитя большевизма, то большевизм не
только не уничтожает, но, наоборот, освобождает творческие силы".
В общем, материал набирался. Дома Вадим еще раз перелистал "Записки
режиссера" Таирова. Книгу эту с дарственной надписью отец держал у себя в
столе. И ящик запирал на ключ. И не потому, что так берег таировский
автограф, а больше из осторожности: книгу оформила художница Александра
Экстер, _уехавшая_ за границу. Случайным людям, которые постоянно толклись
у них в доме, совсем не обязательно знать, что Марасевичи хранят у себя
_такие_ книги.
Эпиграфом к интервью Вадим решил взять слова Таирова, которые подходили
к юбилею:
"И все же - Камерный театр возник... Он _должен_ был возникнуть - так
было начертано в книге театральных судеб..."
И тогда, отталкиваясь от этих слов, можно строить интервью не банально
- от первых шагов к вершине, а, наоборот, от вершины, от "Оптимистической
трагедии" как бы спуститься к истокам, к "Саломее".
"Оптимистическую трагедию" Вадим видел. Грандиозный спектакль.
Говорили, что на репетициях у Таирова присутствовали военные моряки,
смотрели, чтобы в спектакле не было нарушений правил, а актеры учились у
них походке, выправке, говорили, что и кожаную куртку для Коонен-Комиссара
тоже нашел кто-то из моряков. И будто бы у Рындина, оформлявшего
спектакль, впервые в театре плыли по небу облака.
Причем, опять же с помощью отца, Вадим попал на просмотр, где
присутствовали члены Реввоенсовета во главе с Ворошиловым, партер был
забит красноармейцами и краснофлотцами, они аплодировали во время
действия, кричали "ура!", а в сцене, когда Комиссар, оттесненная к стенке
надвигающимися на нее матросами, стреляет в страшного полуголого кочегара,
выползающего из трюма, многие из передних рядов порывались броситься к ней
на помощь. С одной стороны, конечно, смешно, а с другой - трогательно... И
только в финале воцарилась в зале полная тишина, когда падала, умирая,
Комиссар, рыдала над ее телом гармошка, а на заднике сцены действительно
плыли по небу облака.
После этого просмотра театр получил разрешение печатать на афишах:
"Посвящается Красной Армии и Флоту".
Да, правильно он решил: именно от "Оптимистической трагедии" спуститься
к "Саломее". Канва, таким образом, была готова, теперь детали, детали,
живое слово Коонен - и он, Вадим, будет на коне.
Двадцать шестого с розами в руках в точно назначенное время Вадим нажал
кнопку дверного звонка.
Дверь открыла Коонен, улыбнулась.
- Это вы и есть нетерпеливый журналист?
- Мне, право, неловко, - начал Вадим.
- Не стесняйтесь, я тоже нетерпелива в работе. Вас зовут Вадим?
Правильно я запомнила?
Она на минуту отлучилась, пока Вадим снимал пальто, - "отдам цветы
девушке, пусть поставит в воду", - вернулась, и они прошли в комнату. Тут
же появилась и "девушка", поставила вазу на стол.
Вадим был озадачен: возраст "девушки" приближался, наверное, к
тридцати. Но мелькнула и другая мысль: какую точную функцию несет это
слово у Коонен - оно предполагает опеку, заботу со стороны хозяйки. Вот
что значит истинный аристократизм - не домработница, как говорят
обыватели, не прислуга, а нежное слово "девушка".
Коонен тем временам разглядывала его.
- Вы похожи на Евгению Федоровну, я любила вашу маму. - И без всякого
перехода добавила: - А вы знаете, это я придумала название
"Оптимистическая трагедия". Однажды вечером зашла в кабинет к Александру
Яковлевичу и застала там Вишневского. Он ходил по комнате и никак не
соглашался с определением его пьесы как трагедии. Александр Яковлевич
пытался объяснить ему, что все же он написал трагедию.
- Пусть так, - говорил Вишневский, - но моя пьеса оптимистическая!
- А почему бы так и не назвать, - сказала, - "Оптимистическая
трагедия"?
Вадим записал конспективно, поднял глаза от блокнота, он все еще робел.
- Ну, что вам еще рассказать?
- Чувствуете ли вы свободу, когда беретесь за новую роль, или держите в
уме амбиции драматурга?.
Она рассмеялась.
- Вот уж чего никогда не держу в уме. Свобода необходима. Иначе, как
говорит Александр Яковлевич, театр превращается в граммофонную пластинку,
передающую идеи автора.
С чуть заметной улыбкой она взглянула на Вадима.
- Как вы находите это сравнение? Мне, например, оно очень нравится. Вы
нашего "Негра" видели?
- Конечно.
- Стефан Цвейг говорил: "Для того чтобы посмотреть "Негра", можно
пройти пешком от Вены до Москвы". - Она замолчала; то ли задумалась, то ли
давала Вадиму возможность оценить слова Цвейга. - А "Любовь под вязами"
видели?
- Да, два раза даже.
Опять Коонен молча смотрела на него.
Он не совсем понимал ее взгляд.
- Мне очень понравилось.
- Благодарю вас. Но я хотела сказать вам, что играла роль Эбби совсем
не так, как ее трактовали в то время в Америке. Там роль Эбби играли
актрисы на амплуа отрицательных героинь. Мне же хотелось поднять этот
образ до высот большой трагедии. Не обвинять Эбби, а оправдать, вскрыть
корни, которые привели к катастрофе. Это не нравственный урод, а человек
страшной, трагической судьбы.
Она встала с кресла, подошла к стенке, сняла фотографию в рамочке,
положила на стол перед Вадимом.
- Это О'Нил. - И зажгла торшер красного дерева под большим абажуром,
чтобы Вадиму было виднее.
Хорошее лицо, подумал Вадим, замкнутое, строгое, но незаурядное.
- Видите, тут написано: "М-м Алисе Коонен, сделавшей для меня живыми
образы Эбби и Эллы". Ну а дальше комплименты, это необязательно читать.
О'Нил увидел наши спектакли в Париже. Он жил под Парижем в большом
загородном поместье, приехал специально их посмотреть.
Она повесила фотографию на место, вернулась в свое кресло, села,
откинулась на спинку.
- И еще сказал О'Нил: театр творческой фантазии был всегда моим
идеалом. Камерный театр осуществил эту мечту!
Это было произнесено победно. Но тут же голос ее сломался, упал, в нем
послышалось сочувствие:
- Что-то вы мне не нравитесь, Вадим. Расслабьтесь, не держитесь так
скованно. Давайте я вас посмешу маленькой историей, возможно, она вам
пригодится... Расслабьтесь...
Вадим пошевелил плечами.
- Когда мы готовили "Федру", я была очень занята в текущем репертуаре -
"Адриенна Лекуврер" шла почти каждый день. Александр Яковлевич иногда
назначал репетиции "Федры" сразу после спектакля. И вот как-то к нам в
театр приехал Южин и, узнав, что у нас назначена репетиция четырех актов
"Федры", устроил Таирову скандал: "Ваши левые загибы, Александр, погубят
Алису Георгиевну. Ермолова и Федотова, сыграв какой-нибудь сильный
спектакль, отдыхали после него несколько дней, а вы заставляете ее
репетировать Федру, не дав толком снять грим Адриенны, Это неслыханно! Это
не-ра-зум-но!" Александр Яковлевич рассмеялся: "Об Алисе Георгиевне не
беспокойтесь. Она владеет самой гениальной заповедью Станиславского:
играет на ослабленных мышцах, без физического напряжения и поэтому не
устает". Правда, - она взглянула на Вадима, - ничто так не утомляет
актеров, как физическое напряжение.
Вадим снова пошевелил плечами, наконец он перестал волноваться, даже
улыбнулся.
- Тогда, может быть, поговорим о "Федре"? Жан Кокто писал: "Федра"
Таирова - это шедевр".
- О "Федре" уже столько сказано и столько написано... Лучше я расскажу
вам то, о чем мало кто знает. Мы привезли "Федру" в Париж в 23-м году. И
вот первый вечер в Париже, настроение приподнятое, вокруг нас журналисты,
интересный разговор, а я вдруг чувствую, что у меня останавливается
сердце. Слышу, что ни одна французская актриса и ни одна приезжая
гастролерша в течение многих лет не играют "Федру" из пиетета перед Сарой
Бернар: эта трагедия числилась в ее репертуаре до самых последних дней. Вы
представляете мое состояние? Робость, страх, ужас. И тут какой-то приятный
пожилой господин из среды журналистов отвел меня в сторону и попросил
разрешения дать маленький дружеский совет. "Мне кажется, - сказал он, -
что вам, молодой русской актрисе, приехавшей в Париж играть "Федру",
стоило бы написать несколько слов нашей великой французской актрисе и
попросить ее благословения". Это был замечательный совет. Наутро я послала
Саре Бернар почтительную записочку, сопроводив ее цветами. Но думаю, что
мое письмо Сара Бернар не прочла: через день на первых страницах газет
появилось сообщение в траурной рамке: "Наша великая Сара умерла".
Поговорили о гастролях в Германии.
- Но там, - сказала Коонен, - мы уже не были "неизвестными
большевиками". Слух о парижских успехах докатился туда, и приезда
Камерного театра ждали. Театральные люди Германии не просто выражали свое
восхищение нашими спектаклями, они серьезно и глубоко изучали режиссуру
Таирова, актерское исполнение, принципы художественного оформления,
использование света. Синтетический актер, провозглашенный Таировым, актер,
в равной степени владеющий всеми жанрами театра, - это особенно волновало
умы немецких театральных деятелей. Тем более в это время вышла на немецком
языке книга Таирова "Записки режиссера".
- Эта книга есть у нас с дарственной надписью Александра Яковлевича, -
вставил Вадим, - она посвящена вам. - Он чувствовал себя совсем легко и
свободно. Последний вопрос был о "Саломее".
Коонен задумалась.
- Мы проговорили с вами пятьдесят минут, у меня абсолютное чувство
времени. Проверьте, я права?
- Да, - сказал Вадим, поглядев на часы, - совершенно правильно, сейчас
пять минут шестого.
- Я могу вам уделить еще несколько минут. Не записывайте, слушайте. Вы
помните эту пьесу Уайльда?
Разумеется, Вадим ее помнил. Строилась она на библейском сюжете о
трагической любви Саломеи, падчерицы царя Ирода, к пророку Иоканаану.
- До Февральской революции "Саломея" была запрещена церковной цензурой
к постановке. И, когда это запрещение сняли, она была поставлена в Москве
в Малом театре и у нас. Таирова увлекала в этой пьесе бунтарская стихия,
кипение сильных, необузданных страстей. И замечательно, конечно, оформила
спектакль Александра Экстер. Это была одна из лучших работ Экстер по
экспрессии, темпераменту, по чувству формы.
- Александра Экстер? - переспросил Вадим, делая вид, что записывает
фамилию в блокнот. Господи, из-за ее имени отец держит книгу Таирова под
замком, а Коонен говорит о ней с восторгом!
- Кульминацией образа в пьесе, - продолжала Коонен, - считается танец
семи покрывал, в награду за который Саломея требует у Ирода голову
отвергшего ее Иоканаана. Этот танец часто исполняли эстрадные звезды,
строя его как танец эротический, танец соблазна. А в нашем спектакле
Саломея танцует перед тетрархом не для того, чтобы соблазнить его, а лишь
с одной безумной мыслью - получить в награду голову пророка.
Коонен передернула плечами, как в ознобе, засмеялась.
- Когда я вспоминаю "Саломею", я сразу начинаю мерзнуть. Как мы не
болели, не простужались, уму непостижимо! Зал не отапливался, зрители
сидели в теплых пальто, а мы, по существу, играли полуобнаженными. Но
спектакль этот принес большую удачу театру, сразу поднял его репутацию в
глазах театральной Москвы. И, по общему признанию, мы выиграли это
соревнование у Малого театра.
В дверях Вадим спросил:
- Вы хотите, чтобы я вам показал интервью?
Она улыбнулась.
- Не надо, я вам доверяю, - и неожиданно спросила: - Вам нравится
сидеть в пятом ряду?
Вадим не знал, что ответить.
- Это самый лучший ряд. Я попрошу бронировать для вас семнадцатое
место. Приходите на наши спектакли. Очень интересно было с вами
беседовать.
Возвращаясь домой, Вадим шел по Тверскому бульвару в своей оленьей
шапке с длинными ушами, в теплых варежках, связанных Феней из толстой
деревенской шерсти, даже не шел, а несся вне себя от счастья, понимая, что
держит в руках клад.
Какая царственность, какая открытость, как поднимает до себя
собеседника, ни тени сомнения в том, что ее слова могут быть не так
истолкованы. Да и зачем? Ведь ее слова принадлежат народу, стране. Вот бы
воскликнуть по примеру французов: "Наша великая Алиса получает самое
высокое звание - народной артистки Республики!"
А какая рассказчица! Как щедро делится своими мыслями. Истинная
щедрость таланта! Кстати, так бы и назвать интервью: "Щедрость таланта".
Совсем неплохо, просто хорошо.
А чего стоит деталь насчет новейшего электрооборудования?! В голове так
и складывались готовые фразы: "Что купили актеры на заработанные в
Германии деньги - как вы думаете, уважаемые читатели? На заработанные
деньги актеры купили в Германии новейшее электрооборудование для своего
театра в Москве!" Прекрасная деталь - пример истинного, бескорыстного
служения искусству!
А слова Литвинова, сказанные по возвращении театра с гастролей:
"Показать советский театр в странах, где нас считают варварами, и в
результате завоевать публику - это большая победа." Очень важно, что
первый выезд советского театра за границу оказался таким триумфальным".
Этот политический мотив надо обязательно отметить в интервью.
Дома Вадим сбросил пальто, прошел в свою комнату, застучал по клавишам
пишущей машинки. Через несколько часов забежал к Фене на кухню. "Дай
что-нибудь перекусить на скорую руку - чай, бутерброды..."
Вика тогда еще жила в Москве, заглянула в дверь, уставилась на Вадима.
- А в чем она была одета?
- Кто? - не понял Вадим.
- Кто... Коонен, конечно.
- В чем была одета?
Вадим задумался. В чем-то коричневом... А может быть, в зеленом... Или
в синем. Не помнит он. Помнит только свое первое впечатление, когда она
открыла дверь: красивая, стройная и совсем без косметики, чуть подмазаны
губы.
- Недоумок...
Нарывалась на хамство, но Вадим не ответил. Главное - не спугнуть
ощущение радости в душе, не потерять его из-за этой дуры. Дожевал
бутерброд и снова кинулся к пишущей машинке.
Где-то среди ночи поставил последнюю точку, перечитал написанное,
встал, счастливо потянулся и взглянул на часы. Ничего себе! Половина
пятого утра, засиделся он, однако.
Интервью получилось тогда великолепное, Вадима поздравляли, заказывали
ему рецензии на спектакли Камерного театра, просили контрамарки.
И до сих пор просят... Тот же Ершилов со своим племянником.
Ершилов отзвонил, поблагодарил. Билет в кассе лежал, как прынца
посадили племянника в пятый ряд на семнадцатое место. (Так и сказал
"прынца", а ведь интеллигентный вроде человек). Доволен был племянник
Велел кланяться, отбыл уже в свой Саратов.
Дней через десять встретились они с Ершиловым на каком-то собрании,
зашли потом в Клуб писателей выпить по рюмке коньяку, опять заклянчил
Ершилов: надо достать билеты для гинеколога, который пользует его жену.
Никак нельзя отказать гинекологу, сам понимаешь... На "Египетские ночи"...
- Ты же знаменитый человек, Ершилов, - сказал Вадим, - сам можешь
достать билет в любой театр.
- Нету у меня знакомств в Камерном, нету, поэтому и прошу.
Потом он как-то еще раз звонил, просил за своего школьного товарища.
Геолог на Хибинах, ищет апатиты, давно не был в Москве, хочет в Камерный,
помоги, Вадим.
Вадим отказал, но пообещал Ершилову, что в конце октября возьмет его с
собой на премьеру комической оперы "Богатыри".
- Это что, интересно?
- Спрашиваешь!.. Во-первых, нашли затерянную партитуру шуточной оперы
Бородина. Уже сенсация! Ее исполнили всего один раз в Большом театре,
когда Бородин написал оперу. Во-вторых, Камерный театр уже лет пять не
ставил музыкальных спектаклей, вся Москва ждет. В-третьих, автор либретто
- Демьян Бедный, грубоват, на мой взгляд, но тем не менее. И, в-четвертых,
Таиров пригласил оформлять спектакль Баженова, палешанина, слыхал о таком?
- Хорошо, - сказал Ершилов, - пойдем на "Богатырей". Договорились.
29
Неудача Ежова с Зиновьевым и Каменевым принесла большое удовлетворение
Ягоде. Для Сталина он, Ягода, по-прежнему остается единственным
исполнителем его политических замыслов. Пока Ежов обдумывает свой план
действий, его надо опередить во что бы то ни стало. Ягода был опытнее
Ежова и чувствовал, что, несмотря на сопротивление, Зиновьев и Каменев
измотаны, измучены и развязка близится.
Центральное отопление по распоряжению Ягоды включили и в камере
Зиновьева. Жара стояла невыносимая, Зиновьев, астматик, мучился страшно, к
тому же у него начались колики в печени, он катался по полу, требовал
врача, врач прописал таблетки, от которых Зиновьеву становилось еще хуже,
врачу был дан только один приказ - следить, чтобы Зиновьев и Каменев не
умерли, иначе сорвется процесс.
Каждый час Ягоде докладывали об их состоянии, Ягода не покидал стен
НКВД, спал в кабинете, понимал: развязка может наступить в любую секунду.
И этот момент наступил: Зиновьев потребовал, чтобы его немедленно принял
Молчанов.
Очутившись у Молчанова, Зиновьев попросил разрешения поговорить с
Каменевым. Молчанов сразу сообразил, что Зиновьев обдумывает план
капитуляции. Он позвонил Ягоде и изложил ему требование Зиновьева. Ягода
тоже все понял и приказал доставить Зиновьева к нему. Встретил ласково,
мягко сказал:
- Григорий Евсеевич, дорогой! Освободите себя и нас от всего этого
кошмара. Я немедленно дам вам свидание с Каменевым. Вы будете одни и
можете говорить сколько вам угодно. Но, Григорий Евсеевич, умоляю вас:
будьте благоразумны!
Затем Зиновьева препроводили в какую-то камеру, куда через некоторое
время доставили и Каменева. И оставили их одних. В камере стоял стол, два
стула и был вмонтирован микрофон, о чем Зиновьев и Каменев, естественно,
не знали.
- Выхода нет, - тяжело дыша, сказал Зиновьев, - надо выйти на суд. У
меня уже нет сил.
- У меня тоже нет сил, - сказал Каменев, - но это рано или поздно
кончится. Надо терпеть.
- Если мы выйдем на суд, то сохраним в живых наши семьи и семьи других
подсудимых. Без нас с тобой процесса он не устроит, в первую очередь ему
нужны мы. Если суда не будет, Коба убьет не только нас, не только наши
семьи, но убьет и всех остальных, убьет и их семьи.
Он перевел дыхание, потом продолжил:
- Мы обязаны думать о тысячах наших бывших сторонников. Поэтому я
предлагаю поставить такое условие: Сталин должен гарантировать жизнь нам,
нашим семьям, жизнь нашим бывшим сторонникам и их семьям. Тем самым он
подтвердит, что дело идет не о наказании за свершенные преступления, он
хорошо знает, что их не было, а о сделке: жизнь в обмен на обвинения
Троцкого в терроре.
- Он даст любые обещания и во всем обманет. Ему нельзя верить.
- Мы будем верить не ему, а гарантиям, которые он нам даст официально.
- На всю эту мерзость, - сказал Каменев, - можно пойти лишь при одном
условии: Сталин даст гарантии в присутствии _всего_ состава Политбюро. Я
подчеркиваю, всего состава Политбюро. Тогда это будет не его личной
гарантией, а гарантией Политбюро. И нарушить эту гарантию можно будет
только по решению Политбюро.
- Правильно, - согласился Зиновьев.
Это условие Каменев и объявил Ягоде, когда его с Зиновьевым доставили к
нему.
Ягода обещал доложить Сталину.
Впрочем, он это уже сделал за то время, пока Зиновьева и Каменева вели
к нему. Через микрофон он слышал их разговор от первого до последнего
слова и поторопился позвонить Сталину, опасаясь, что неожиданно явится
Ежов и, выслушав Каменева, опередит его, Ягоду.
Ягода был доволен. Лавры победы над Зиновьевым и Каменевым достались
ему и его аппарату. Сталин тоже должен быть доволен.
Но все оказалось не совсем так, как предполагал Ягода. Сталин велел
ему, Молчанову и Миронову немедленно явиться к нему, заставил рассказать
все в подробностях.
Молча выслушав доклад, он помрачнел, обвел всех своим тяжелым взглядом.
Расселись, довольны собой, прохвосты. Торжествуют, ликуют. Почему
ликуют? Обеспечили процесс? Да, конечно, хотят выслужиться, выполнили
задание. Но истинная причина другая. Ликуют, потому что спасли Зиновьева и
Каменева, Смирнова и Мрачковского. Ведь в обмен на чистосердечные
признания обвиняемые получат жизнь - _они_ им ее сохранили, на их совести
не будет крови старых большевиков, "соратников Ленина", хотят остаться
чистенькими. Он, Сталин, помилует Зиновьева и Каменева. Возьмет на себя
ответственность за последствия такого политически ошибочного решения, а
эти негодяи в форме будут торжествовать - они гуманисты и человеколюбы, их
чекистская совесть чиста. Не сумели сломать Зиновьева и Каменева,
бездельники, дармоеды, барахольщики, не смогли сломать двух человек, уже
давно политически и морально сломленных. Теперь за них это должен сделать
ОН?
Сталин встал, начал прохаживаться по кабинету.
Ягода, Молчанов и Миронов молча сидели у стены, тревожно глядя на
медленно и тихо ходившего по кабинету Сталина.
- На первый взгляд это неплохо, - заговорил наконец Сталин, - но только
на первый взгляд. Хотят ли они сохранить жизнь? Безусловно. Каждый человек
стремится сохранить жизнь. Жизнь дорога каждому человеку. Хотят сохранить
жизнь и Зиновьев, и Каменев. Конечно, есть люди, которые идут на смерть.
Но это люди, имеющие идеалы, готовые погибнуть ради своих идеалов.
Зиновьев и Каменев таких идеалов не имеют. Зиновьев и Каменев давно
растеряли свои идеалы, и потому им не за что идти на смерть. Есть еще
причина, ради которой человек идет на смерть, это честь, честь коммуниста,
честь большевика. Обладают ли Зиновьев и Каменев этой честью? Безусловно,
нет. Они столько лет обманывают партию и рабочий класс, они давно
растеряли честь и совесть. Они цепляются за жизнь, как простые смертные?
Нет, они себя простыми смертными не считают. Они хотят сохранить свои
кадры. Если за все преступления им будет дарована жизнь, то что спрашивать
с их рядовых последователей? Вот в чем их замысел. Сохранить себя,
сохранить свои кадры. Вот какой гарантии они требуют. Спрашивается: почему
партия должна дать им такую гарантию?
Он замолчал, продолжая медленно и тихо расхаживать по комнате.
Ягода, Миронов и Молчанов молчали, подавленные неожиданным поворотом
дела: Сталин изменил решение, не хочет гарантировать подсудимым жизнь. Но
суд будет, суда ОН потребует во что бы то ни стало, и придется добиваться
показаний от Каменева и Зиновьева другими средствами.
Сталин вернулся к столу, сел.
- Вы им давали какие-то гарантии?
- Товарищ Сталин, - сказал наконец Ягода, - мы им не давали никаких
гарантий и не имели права давать какие-либо гарантии. Гарантии потребовали
они, и потребовали их не от нас, а от Политбюро. Мы обещали передать их
требования Политбюро.
- Вы обещали им сделку с Политбюро? А может ли Политбюро идти на такую
сделку? Об этом вы подумали? Теперь я понимаю, в каком направлении шло
следствие.
Он помолчал, потом сказал:
- Вы обещали передать их требование товарищу Сталину. А что должен
ответить товарищ Сталин? Что он не согласен на такую встречу Как они это
расценят? Как смертный приговор они это расценят. Зачем же выходить на
суд? К чему тогда ваша работа? Полгода вы этим занимались, и никакого
результата. Вы совершили ошибку, обещав им передать их требование
Политбюро. Вы должны были выслушать и сказать, что обсудите их требование,
сами обсудите. Потом посоветоваться с нами, а мы вам посоветовали бы
сказать им, что передавать такое требование в Политбюро вы не можете, не
имеете права. И потом пусть они сами решают свою судьбу. Вот как вы должны
были поступить. Вы так не поступили.
Он помолчал, потом продолжил:
- Теперь встает вопрос, как исправить вашу ошибку. И я вижу только один
выход...
Он опять обвел всех пристальным тяжелым взглядом.
- Если мы отклоним переданное вами требование, то вы, взявшись передать
это требование, будете скомпрометированы в глазах своего аппарата. Этого
мы не хотим. Мы не хотим компрометировать руководство аппарата НКВД. Мы
ценим и поддерживаем руководство НКВД. Только поэтому Политбюро вынуждено
принять требование Каменева и Зиновьева. Но это первый и последний случай.
В дальнейшем вы можете _только выслушивать_ такие требования, но не имеете
права обещать _передавать_ их. Запомните это.
В Кремль Зиновьева и Каменева доставили Молчанов и Миронов в закрытом
лимузине.
За столом сидели Сталин, Ворошилов и Ежов. Ягода сидел у стены.
Не здороваясь с Зиновьевым и Каменевым, Сталин небрежным движением руки
показал на стулья у стены.
Зиновьев и Каменев сели, рядом сели Миронов и Молчанов. Сталин молча и
равнодушно смотрел на Зиновьева и Каменева, как смотрят на чужих,
незнакомых людей. Прошлое исчезло, прошлое не существовало, ему нечего
было даже вспомнить об этих людях. Две помятые испуганные морды. И
эти-ничтожества хотели свергнуть его. ЕГО низвергнуть! Преступники и
негодяи! Их давно следовало уничтожить!
- Мы вас слушаем, - хмуро проговорил Сталин.
- Нам обещали, что нас выслушает Политбюро, - сказал Каменев.
- Вы рассчитывали, что все члены Политбюро бросят работу, оставят свои
города и республики специально для того, чтобы на вас посмотреть и вас
послушать? Но они достаточно вас видели и достаточно вас слушали.
Каменев посмотрел на Зиновьева.
Сталин перехватил и отлично понял этот взгляд, с Каменевым они
достаточно знали друг друга. Этим взглядом Каменев призывал Зиновьева
настаивать на выполнении данного им обещания - их должно слушать все
Политбюро. Каменев всегда шел за Зиновьевым. Но сегодня в этой паре более
слаб и уступчив Зиновьев.
- Если вас не устраивает разговор с комиссией Политбюро, - сказал
Сталин, - мы можем закончить нашу встречу.
Расчет Сталина оказался правильным. Зиновьев поднялся со стула.
Раньше у Зиновьева был высокий, как бы женский, даже чуть визгливый
голос. Теперь он говорил тихо, медленно, с трудом выговаривая слова.
Старая баба! Всегда был бабой. И морда бабья. Даже умереть не может
достойно. А ведь других пачками отправлял на расстрел. Скольких людей
перебил в свое время в Петрограде. Никого не щадил, а себя жалеет. Возьми
он верх, он бы товарища Сталина расстрелял, не вступал бы в такие вот
переговоры. И неужели теперь, в этой ситуации он рассчитывает
вывернуться?!
А Зиновьев между тем тихо, тяжело дыша, говорил:
- Ни я, ни Лев Борисович не имели никакого отношения к убийству
Кирова... Вы это прекрасно знаете...
Он поднял голову и посмотрел Сталину в глаза. Но Сталин не отвел
взгляда.
- Однако...
Зиновьев опустил голову...
- Однако от нас потребовали, чтобы мы приняли... приняли на себя
моральную ответственность за это убийство... Нам передали ваши слова...
ваши слова о том, что наше признание необходимо партии...
Зиновьев перевел дыхание.
- Мы пожертвовали своей честью и пошли на это... Но нас обманули и
посадили в тюрьму.
Он снова перевел дыхание.
- Чего же вы хотите теперь? Теперь вы хотите, чтобы мы снова вышли на
суд, где нас, бывших членов ленинского Политбюро, бывших личных друзей
Владимира Ильича Ленина, изобразят как бандитов и убийц. Ведь это опозорит
не только нас, но и партию, партию, которой... которой... худо ли, хорошо
ли... но мы отдали всю жизнь...
Он заплакал. Молчанов налил ему воды. Не обращая внимания на слезы
Зиновьева, Сталин сказал:
- ЦК не раз предупреждал, что ваша с Каменевым позиция, ваше с
Каменевым поведение до добра не доведут. Так и получилось... Мы вам опять
говорим: подчинитесь партии и тогда вам будет сохранена жизнь. Опять не
хотите. Ну что ж, пеняйте на себя.
- Нас много раз обманывали, - сказал Каменев, - где гарантия, что нас
не обманывают и сейчас?
- Вы требуете гарантии? - Сталин с деланным удивлением посмотрел на
Ворошилова. - Они требуют гарантии! Гарантия Политбюро для них,
оказывается, недостаточна! Они забыли, что в нашей стране нет более
высокой гарантии! - Сталин снова посмотрел на Ворошилова, потом на Ежова.
- Ваше мнение, товарищи? Мне кажется, что этот разговор - пустая трата
времени.
Ежов пожал плечами, мол, все ясно.
- Они вздумали сами диктовать нам свои условия, - с возмущением сказал
Ворошилов. - Они не понимают или делают вид, что не понимают; товарищ
Сталин хочет сохранить им жизнь. Не дорожат своей жизнью - не надо! К
чертовой матери!
Наступила пауза, все молчали, потом Сталин сказал:
- Очень жаль, что Зиновьев и Каменев рассуждают как мещане. Очень жаль.
Они даже не понимают, для чего организуется процесс. Чтобы их расстрелять?
Но ведь это просто глупо, товарищи, мы можем их расстрелять безо всякого
суда. Зиновьев очень хорошо знает, как это делается. Судебный процесс
направлен против Троцкого. В свое время Зиновьев и Каменев знали, что
Троцкий - заклятый враг партии, но потом, поведя атаку на партию,
реабилитировали Троцкого, реабилитировали из фракционных соображений, а
ведь Троцкий как был, так и остался заклятым врагом партии. Зиновьев и
Каменев это прекрасно знают. Встает вопрос: если мы не расстреляли
Зиновьева и Каменева, когда они вместе с Троцким боролись с партией, то
почему мы должны их расстрелять после того, как они помогут ЦК в его
борьбе с Троцким. И, наконец, последнее.
В этом месте Сталин сделал паузу, задумался, в глазах его мелькнуло
что-то человеческое. И то, что он сказал, прозвучало неожиданно искренне,
трогательно и прочувствованно:
- Мы не хотим проливать кровь наших старых товарищей по партии, какие
бы тяжелые ошибки они ни совершали.
Зиновьев опять всхлипнул. И опять Молчанов поднялся, чтобы налить ему
воды. Но Сталин заметил: другое лицо у Молчанова, уже не то лицо, с каким
он вошел в кабинет, счастлив Молчанов, радуется тому, что жизни Зиновьева
и Каменева спасены. И Миронов радуется, как им не радоваться? Они не будут
отвечать перед историей за смерть "невинных".
А почему "невинных"? Потому что по их бумажкам, по их юридическим
правилам что-то там не сходится? А какие бумажки, какие юридические
правила могут быть законом для диктатуры пролетариата? Для диктатуры
пролетариата есть только один закон - интересы этой диктатуры. И для
_истинного_ чекиста не должно существовать других законов. А если
существуют, значит, он не настоящий чекист.
Каменев встал.
- Товарищ Сталин, товарищи члены Политбюро. От своего имени и от имени
товарища Зиновьева заявляю, что мы согласны на предъявленные нам условия и
готовы предстать перед судом. Но мы просим обещать нам, что никого из
бывших оппозиционеров не расстреляют сейчас и не будут расстреливать за
прошлую оппозиционную деятельность.
Сталин, как бы справляясь со своей минутной слабостью, устало сказал:
- Это само собой разумеется.
Из Кремля Зиновьева и Каменева привезли обратно в тюрьму на том же
лимузине, но уже в другие камеры: с кроватями, застеленными свежим бельем,
отправили в душ, стали хорошо кормить, Зиновьева врач перевел на нужную
ему диету.
И все же, когда 19 августа 1936 года в двенадцать часов 10 минут дня их
вывели на суд в Октябрьский зал Дома союзов, Зиновьев выглядел плохо:
одутловатое лицо с набрякшими под глазами мешками было серого, землистого
цвета. Задыхаясь от астмы, он широко раскрывал рот, хватая воздух, сразу
отстегнул и снял воротничок рубашки и так без воротничка просидел весь
суд.
У Каменева тоже было серое, землистое лицо, круги под глазами, но
выглядел он бодрее Зиновьева, все время смотрел в зал, надеясь увидеть
знакомых, много лет был председателем Моссовета, знал в Москве всех
сколько-нибудь известных партийных деятелей, но никого в зале не увидел. В
зале находились только одетые в штатское рядовые работники НКВД.
Ягода и другие руководители наркомата слушали процесс, сидя в соседней
комнате.
Рейнгольд говорил убежденно, а когда Вышинский что-либо путал, то
просил слово для уточнения и дипломатично его поправлял. Старания
Рейнгольда были излишними. Все подсудимые хорошо запомнили сценарий и
отвечали точно так, как требовал прокурор. Даже более того: в ходе
судебного разбирательства они назвали как участников заговора
Сокольникова, Смилгу, Рыкова, Бухарина, Томского, Радека, Угланова,
Пятакова, Серебрякова, Мдивани, Окуджаву, комкора Путну, комкора
Примакова, комдива Дмитрия Шмидта. В своем последнем слове каждый
полностью признал свою вину, признал себя убийцей, террористом, бандитом.
И только Иван Никитич Смирнов нарушил сценарий, признал, что получил от
Троцкого инструкцию о терроре, но, арестованный 1 января 1933 года и
находясь с тех пор в тюрьме, никакой террористической деятельностью не
занимался, отрицал существование "центра" и опровергал показания
Мрачковского, Зиновьева, Евдокимова, Дрейцера, Тер-Ваганяна, Каменева. На
некоторые вопросы вообще не отвечал.
В ночь с 23 на 24 августа в два часа тридцать минут суд объявил
приговор: всем подсудимым смертная казнь через расстрел.
По закону осужденные имели 72 часа для подачи просьбы о помиловании.
Однако уже утром 24 августа всех осужденных вывели на расстрел.
Зиновьев потерял самообладание и истерически на всю тюрьму выкрикивал
имя Сталина, заклиная его выполнить свое обещание. Чтобы прекратить эти
крики, сопровождающий Зиновьева лейтенант загнал его в пустую камеру и там
расстрелял из пистолета.
Каменев был ошеломлен, не произнес ни слова, принял смерть молча.
И только Иван Никитич Смирнов шел по тюремному коридору спокойно и
смело и перед расстрелом сказал: "Мы заслужили это за наше недостойное
поведение на суде".
Дочь Смирнова Ольга и жена Роза были тут же арестованы и расстреляны в
1937 году.
В там же 1937 году были расстреляны сын Зиновьева - Степан
Радомысльский, жена Бакаева - Анна Петровна Костина, член партии с 1917
года, брат и племянник Мрачковского, брат Тер-Ваганяна Эндзак. Жена
Тер-Ваганяна Клавдия Васильевна Генералова была арестована в 1936 году и
провела 17 лет в лагерях.
Вскоре после расстрела Каменева были расстреляны его первая и вторая
жена.
В 1939 году расстреляли старшего сына Александра.
Младший сын Каменева Юрий был расстрелян 30 января 1938 года, не дожив
одного месяца до 17 лет.
Внук Каменева Виталий был арестован уже в 1951 году, в возрасте 19 лет,
приговорен к 25 годам ИТЛ. Умер в 1966 году.
Так товарищ Сталин выполнил свое обещание.
30
Пойти на премьеру "Богатырей" не пришлось. Вадим заболел
стрептококковой ангиной, температура под тридцать девять, полоскал горло
риванолом, ничего не помогало, Феня варила отвар из сушеных белых грибов,
в деревне только этим и лечились, действительно стало полегче, хоть бульон
выпил...
14 ноября позвонил Ершилов:
- Не поправился еще?.. Но газеты читать можешь? "Правду" почитай,
"Правду".
- А что там? - лениво спросил Вадим.
- Постановление Комитета по делам искусств о запрещении "Богатырей".
- Да ну?!
- Вот тебе и да ну...
А 15 ноября в той же "Правде" была опубликована статья Керженцева под
названием; "Фальсификация народного прошлого". От Демьяна Бедного
Керженцев не оставил камня на камне. В конце статьи писал:
"...в своей исторической части пьеса Д.Бедного является искажением
истории, образцом не только антимарксистского, но и просто легкомысленного
отношения к истории, оплевыванием народного прошлого... О богатырях
Д.Бедный вспоминал лишь по "богатырскому храпу"... изображал русский народ
"дрыхнущим на печи". Печальная отрыжка этих вывихов, чуждых большевикам и
просто советским поэтам, сказалась и в этой пьесе".
Теперь Вадим сам звонил Ершилову:
- Что нового? Лежу, ничего не знаю...
- Говорят, Демьяна Бедного из кремлевской квартиры того, турнули, -
смеялся Ершилов, - говорят, теперь у знакомых ночует... Скоро за твой
Камерный возьмутся, увидишь. Придется и тебе включиться.
- Мне-то куда включаться? Я болею, да и "Богатырей" я не видел, ты сам
знаешь...
- Видел - не видел, а включиться придется...
Прав оказался стервец Ершилов, может, и знал что-то, но не говорил. 20
ноября в "Правде" появилась статья "Линия ошибок" за подписью Зритель.
Удар театру был нанесен крепкий, как говорится, под дых... Вадим читал,
перечитывал и снова брал в руки газету.
"Было сделано все, чтобы театр освободился от формалистско-эстетского
"наследства", чтобы театр стал жизненным, содержательным, подлинно
советским. Но этого не случилось. Руководитель театра плохо усвоил
политические уроки...
Скромности - вот чего всегда не хватало Камерному театру.
Беззастенчивая самореклама - вот что было у него в избытке.
Камерный театр неоднократно ставил политически ошибочные пьесы:
"Заговор равных" Мих.Левидова в 1927 г.
"Багровый остров" Мих.Булгакова в 1928 г.
"Наталью Тарпову" С.Семенова в 1929 г.
Вся общественность, в том числе и другие театры, сурово осудила такие
спектакли Камерного театра, и они были сняты с его сцены...
Руководитель Камерного театра А.Я.Таиров упорно продолжал свою линию
ошибок. В 1931 г. он ставит насквозь шовинистическую пьесу - "Патетическую
сонату" М.Кулиша.
Затем появился спектакль "Богатыри" - пьеса Д.Бедного, спектакль,
насквозь фальшивый по своей политической тенденции."
Камерный театр был мало связан с политической и художественной жизнью
страны. Таиров установил в театре как бы "самодержавие", подавляющее
всякое проявление творческой инициативы коллектива. Между тем никто театра
"на откуп" Таирову не отдавал.
Камерный театр не сумел создать творческого коллектива, ибо лучшим
актерам не дают хода. Камерный театр отстал от общего роста советского
искусства, он плетется в хвосте..."
В тот же день Вадиму позвонил ответственный секретарь газеты, где он
часто печатался:
- Есть мнение, Вадим Андреевич, что и мы должны откликнуться на события
в Камерном театре. Вас просим написать.
- Но, понимаете, - сказал Вадим, - я болен, у меня ревматическая атака
после ангины и прописан строгий постельный режим. К тому же я не смотрел
"Богатырей" именно из-за болезни, а другие названные спектакли не видел
или не помню, поскольку был мальчишкой.
- Доложу об этом редактору, - кисло ответил секретарь, - не думал,
Вадим Андреевич, что вы нам откажете.
23 ноября на шестой странице "Правды" появилась маленькая заметка.
"Коллектив Камерного театра заговорил" с подзаголовком: "А.Я.Таиров
смазывает ошибки".
Собрание работников театра продолжалось два дня, выступили несколько
десятков человек, в том числе виднейшие его актеры.
Л.Фенин, заслуженный деятель искусств: "Актеров заставляли только
восхвалять принятую пьесу, даже если они считали ее плохой".
Но что удивило Вадима, так это выступление Ценина: "Таиров не желал
обсуждать с работниками театра работу над спектаклем". А Коонен во время
того интервью хвалила его. Вот тебе и Ценин!
А ведь он, Вадим, полтора года назад опубликовал интервью с Коонен,
основной текст не его, а Коонен, и все же ремарки - его, вопросы его,
передают восхищение и театром, и Коонен. И ему могут, между прочим, это
напомнить. Многие тогда завидовали его успеху, сейчас отыграются.
Видимо, зря он отказался написать статью, что-то не учуял.
Ответственный секретарь довольно кисло ответил: "Доложу об этом
редактору". И с намеком: "Не думал, Вадим Андреевич, что вы нам откажете".
А тут еще Ершилов подлил масла в огонь. Пришел рассказать о расширенном
заседании Комитета по делам искусств, на которое и его пригласили, и
Эльсбейна.
- Был бы ты здоров, и тебя бы позвали. Подробно о заседании сам
прочтешь завтра или послезавтра в "Советском искусстве", но кое-что тебе и
заранее знать полезно; Керженцев обвинил Таирова в политической
враждебности.
- А как же "Оптимистическая трагедия"? - спросил Вадим. - Про этот
спектакль уж не должны были бы забывать. Уж тут-то нет "политической
враждебности".
- Даже и не назвали ни разу. Керженцев сказал: "Камерный театр - слово
опозоренное".
Попал он в историю... Дурак, что отказался писать статью. Рассказать,
что ли, об этом Ершилову?
- Мне тут позвонили из газеты, попросили написать, а я говорю - болен,
не могу.
- Делов-то... Позвони да скажи, что выздоровел. Прямо сейчас и звони. Я
подожду.
Вадим позвонил, вернулся в свою комнату, сказал, что все в порядке.
- Правильно сделал: из упряжки выпадать нельзя.
Вадим крикнул Феню, попросил принести вторую подушку: полусидя будет
удобней писать. Взял книгу, подложил под бумагу, нет, соскальзывает
бумага. Поискал глазами на письменном столе, на книжной полке, увидел
какую-то завалившуюся общую тетрадь - это годится. Открыл ее и натолкнулся
на запись: "Chicago Tribune" 22 марта.
"Мы надеемся снова их увидеть. Их отъезд омрачит парижскую сцену. Мы
будем с нетерпением ожидать возвращения этих гениальных артистов и, помня
о них, как о примере, мы часто будем мысленно обращаться к России, ибо
отныне мы знаем, что свет на европейскую сцену идет с Востока".
Откуда это? И вспомнил: из брошюрки "Политические отклики западной
прессы на гастроли Московского государственного Камерного театра".
"Гениальные артисты!", "Свет на европейскую сцену идет с Востока"... Не
случайно так их расхваливает буржуазная пресса... Годится буржуазии их
искусство.
Он с неприязнью подумал о Коонен. "Девушка"... Тридцатилетнюю женщину
называет "девушкой", барыня нашлась, "девушка" ей прислуживает. И не от
щедрости таланта проста и демократична с собеседником, а от равнодушия.
Все равно, с кем говорить, лишь бы найти повод рассказать о себе, о своих
успехах. Стефан Цвейг. О'Нил. Жан Кокто...
Правильно написал в той статье Зритель: не хватает Камерному театру
скромности. Действительно, одна беззастенчивая самореклама! "Победили
Малый театр в соревновании"... Малый театр стоит и будет стоять, а вот
устоите ли вы, еще неизвестно... Малый театр нужен народу, нужен стране,
дорогая мадам Коонен, а вот нужны ли вы стране, еще не ясно. Западу вы
нужны, да, Запад вам аплодирует... Но у нашего, советского зрителя вы
аплодисменты не сорвете.
Андрею Андреевичу показали статью Вадима в больнице, не то похвалили,
не то посмеялись: "Крепко ваш сын пишет".
Вечером Андрей Андреевич, как всегда, зашел к Вадиму, придвинул стул к
его постели.
- Прочитал твою заметку. Как ты понимаешь, от этого дома нам теперь
откажут. И, боюсь, не только от этого.
Посидел молча, глядя в пол, поднялся.
- Ты температуру измерял?
- Температура нормальная, - буркнул Вадим. - От этого дома откажут,
найдутся дома и получше.
И заснул хорошим, крепким сном человека, исполнившего свой долг.
А утром, как и в прошлый раз, раздался телефонный звонок, Вадим,
полусонный, взял трубку и услышал знакомый казенный хамский голос:
- Гражданин Марасевич? Вам надлежит сегодня к двенадцати часам прибыть
в НКВД СССР, к товарищу Альтману, пропуск получите в бюро пропусков,
Кузнецкий мост, 24.
Тот же кабинет, окна забраны решетками, тот же Альтман в военной форме,
висящей на нем, как на вешалке, те же впалые щеки, печальные глаза.
Покопался в ящике стола, достал папку, вынул протокол предыдущего допроса.
Перечитал. Вадим следил за ним обеспокоенным взглядом, им снова овладел
животный страх, не знал, что преподнесет ему Альтман на этот раз.
Дочитав последнюю страницу, Альтман, не глядя на Вадима, тихо и уныло
спросил:
- Вы не отказываетесь от своих показаний?
- Конечно, нет, я ведь их подписал.
- Хотите что-нибудь добавить?
Ему дается шанс. Он должен его использовать.
- Видите ли, - начал Вадим, - вы спрашивали в прошлый раз об
антисоветских разговорах. Ваш вопрос заставил меня глубоко задуматься, я
понимал, что какие-то основания для такого вопроса у вас были. И я
предположил, что таким основанием мог стать анекдот, который я рассказал
одному своему знакомому.
- Что за анекдот? - Альтман откинулся назад, приготовился слушать и в
первый раз открыто посмотрел на Вадима.
Вадим рассказал и сам анекдот, и от кого его слышал, и кому передал.
Добавил, что не придавал значения анекдоту, он был рассказан в присутствии
члена парткома, и тот никак не реагировал на него, даже посмеялся. И он,
Вадим, пересказал его своему парикмахеру, Сергею Алексеевичу, когда сидишь
в кресле, всегда о чем-то болтаешь, тем более он знает парикмахера с
детства, человек вне политики, все его отношение к политике заключено в
пяти шуточных словах: "Без Льва Давидовича не обошлось".
Именно такую версию избрал Вадим здесь, в кабинете, версия спокойная,
сдержанная и, как ему казалось, убедительная.
Некоторое время Альтман молчал. Самым зловещим было именно его молчание
- таким образом давал почувствовать Вадиму свое недоверие.
Потом Альтман взял лист бумаги и сказал:
- Повторите, кто вам рассказал анекдот?
Вадим повторил.
- Когда это было?
Вадим назвал месяц, числа он не помнил.
- Кому вы рассказали?
И тут выяснилось, что Вадим не знает фамилии Сергея Алексеевича.
Альтман записал на бумажке имя-отчество и адрес парикмахерской.
- Какие анекдоты вы еще рассказывали и кому?
Вадим пожал плечами.
- Я? Анекдоты? Никому я их не рассказывал.
- Вы хотите меня убедить, что в своей жизни не знали ни одного
анекдота, кроме этого? В этом вы хотите меня убедить?
- Нет, я, конечно, в своей жизни слышал разные анекдоты, но я их никому
не рассказывал.
- Что же вы слышали?
- Не помню. Во всяком случае, не политические.
- А какие?
- Просто бытовые...
- Марасевич! Вы хотите мне доказать, что я дурачок? Я не дурачок, и не
считайте меня дурачком...
Он опять палачески прищурился и злобно сказал, не сказал даже,
прошипел:
- Тут вообще дураков нет.
Он вдруг показался Вадиму ненормальным. И ему стало еще страшней - от
сумасшедшего всего можно ожидать.
- Но я не могу припомнить, - пробормотал Вадим...
- Не можете припомнить, - с ненавистью глядя на Вадима, произнес
Альтман, - а кто будет за вас вспоминать? Я? Тогда садитесь на мое место,
а я сяду на ваше. - Он встал. - Ну, садитесь, садитесь, - показал рукой, -
проходи, садись!
Вадим помертвел от страха, этот сумасшедший сейчас его убьет,
пристрелит из пистолета, пристегнутого к ремню.
Альтман сел так же неожиданно, как и встал. Опять помолчал, задумчиво и
грустно глядя в угол, потом вдруг спросил:
- В Союзе писателей рассказывают анекдоты?
- Наверно, рассказывают.
- Отвечайте точно: рассказывают или не рассказывают. Не "наверно", а
точно.
- В Союзе писателей сотни людей.
- Я не спрашиваю, сколько в Союзе писателей людей, я спрашиваю:
рассказывают ли они анекдоты?
- Кто-то наверняка рассказывает.
- Кто эти "кто-то"?
- Я не могу назвать конкретных лиц...
- "Не могу"?! - Альтман скривил рот в злобной усмешке. - Скажите "не
хочу"... На одном анекдоте попались, его вы помните, а попадетесь на
другом, и другие вспомните, только поздно будет. Хорошо! Панкратова
Александра Павловича знаете?
- Панкратова? Ах да, Саша Панкратов, конечно, знал, мы с ним учились
вместе в школе.
- Вы знаете, где он сейчас?
- Он арестован, выслан. В Сибирь, кажется.
- От кого вы это знаете?
- То есть как, - растерялся Вадим, - мы с ним жили на одной улице,
учились в одной школе, все это знали.
- Нет, вы действительно считаете меня дураком, - сказал Альтман, -
хотите меня убедить, что вся улица только и говорит об аресте Панкратова
Александра Павловича. Хотите меня убедить что по-прежнему ходите в школу и
там тоже только и разговоров, что об аресте Панкратова... Так?
- Я встречался с одноклассниками на Арбате, и они мне сказали, что Саша
Панкратов арестован.
- И это все?
- То есть?
- Что "то есть", что "то есть"! - опять взорвался Альтман. - Я
спрашиваю вас русским языком - это все, что вы знаете о деле Панкратова?
- Я вообще ничего не знаю о его деле. Я знаю, что он был арестован, а
за что, не знаю.
- Не знаете?! Ничего не знаете! Знаете только один анекдот, за всю
жизнь рассказали только один анекдот!
Альтман замолчал, опять долгая пауза и неожиданный вопрос:
- Вы писали письмо в защиту Панкратова?
- Письмо, - растерялся Вадим, - письмо...
- Да, "письмо", "письмо", - опять скривился Альтман, - письмо в защиту
Панкратова вы писали?
Вадим вспомнил столовую Лены Будягиной, где они сидели, когда Нина
предлагала написать письмо в защиту Саши, вспомнил Лену, и Нину, и
Максима... Сашу арестовали два года назад, Вадим уже забыл о нем.
- Видите ли, - неуверенно начал он, - когда арестовали Сашу Панкратова,
я был в гостях у своей одноклассницы Лены Будягиной, там был еще кто-то из
наших одноклассников.
- Кто?! - перебил его Альтман. - Кто конкретно? Говорите конкретно,
Марасевич, не виляйте, не заставляйте меня выуживать из вас показания. Вы
своего парикмахера почти год вспоминали, думаете, и дальше так будет? Нет,
мы вам на каждую фамилию года не дадим, у нас есть способ заставить вас
вспоминать быстрее. У нас есть такие средства. И первое средство -
оставить вас здесь. Здесь, в камере, вы будете быстрее вспоминать.
Вадим перевел дыхание, у него дрожали руки, голову будто стиснуло
обручем.
- Ну, - вдруг тихо и спокойно проговорил Альтман, - будете говорить?
- У Лены был я, Нина Иванова и Максим Костин, все мы одноклассники...
Альтман записал фамилии на бумажке.
- Говорили о Саше Панкратове. Нина Иванова предложила написать
заявление в ОГПУ о том, что ...
