Анатолий Рыбаков. Страх
страница №24
...рин, барин саристократическим лицом, барин в каждом движении. Вот Шапошников, тоже
бывший царский офицер и не какой-то там поручик, как Тухачевский,
_полковник_ царской армии, а держится скромно, предупредительно, понимает,
с _кем_ имеет дело. Не претендует, как Тухачевский, на роль "героя
гражданской войны", на роль главного победителя Колчака, Деникина,
Антонова, подавителя Кронштадтского мятежа, не претендует на роль
человека, чуть было не совершившего мировой революции, если бы товарищ
Сталин не помешал ему взять Варшаву.
- Вы не обижаетесь на свой перевод в Куйбышев? - спросил Сталин.
- Я готов служить всюду, куда меня пошлют, но причина перевода мне
неизвестна.
- Товарищ Ворошилов вам не говорил?
- Нет.
- Почему же вы не потребовали у него объяснений?
Тухачевский посмотрел на него. Спокойный ясный взгляд, но в глубине его
Сталин чувствовал насмешку.
- Мое дело исполнять приказ. Приказано сдать дела, я их сдаю.
Сталин сидел, прикрыв глаза.
Поднял их на Тухачевского.
- У партии к вам нет претензий. Партия всегда доверяла вам, доверяет и
сейчас. Однако вы видите обстановку в стране. Эта обстановка связана с
обострением внутриполитической ситуации. Усилилось сопротивление вражеских
элементов, повысилась и бдительность советских людей. Случается, что
советские люди бывают излишне бдительны, сверхбдительны, развивается
нездоровая подозрительность. Такие явления мы, к сожалению, имеем и в
армии. Это нехорошо, конечно, хотя наших людей можно понять, процессы
Зиновьева - Каменева, Пятакова - Радека накалили атмосферу. В такой
обстановке арестована ваша близкая знакомая Юлия Ивановна Кузьмина...
Он замолчал.
- Юлия Ивановна, - сказал Тухачевский, - жена Николая Николаевича
Кузьмина, вероятно, вы его знаете, он член партии с 1903 года, бывший
комиссар Юго-Западного фронта, делегат Десятого съезда партии и участник
подавления Кронштадтского мятежа. Ни в каких оппозициях не участвовал...
- Мы знаем товарища Кузьмина, - перебил его Сталин, - Центральному
Комитету партии известны заслуги товарища Кузьмина Николая Николаевича. Но
арестована Юлия Ивановна Кузьмина, повторяю, ваша хорошая знакомая. На
этот счет идут всякие разговоры, мещанские разговоры, бабские сплетни. Но
эти разговоры, эти сплетни надо прекратить. Мы хотим охранить авторитет
наших военных руководителей. Авторитет наших военных руководителей - это
авторитет армии. Поэтому Политбюро посчитало целесообразным перевести вас
в Куйбышев. Пусть поутихнут разговоры, пусть НКВД разберется с Кузьминой
и, кстати, с вашим порученцем, ведь он тоже арестован.
Тухачевский молчал.
Не дождавшись ответа, Сталин продолжил:
- Арестованные в связи с процессами Зиновьева и Пятакова комкоры Путна
и Примаков дают странные показания.
Тухачевский по-прежнему молчал.
- Я упомянул Путну и Примакова в связи с их старыми троцкистскими
связями, которые они, как оказалось, не прервали. К вам лично это
отношения не имеет, хотя, конечно, осложняет общую политическую атмосферу
в армии. Поэтому, повторяю, Политбюро сочло нужным сделать некоторые
перемещения в армии с тем, чтобы прекратить и предупредить распространение
всяких измышлений. Как только положение нормализуется, болтовня
прекратится, вы вернетесь в Москву. К тому же, я думаю, что хотя и
временная, но работа в войсках будет вам полезна для проверки вооружения,
которое изготовляется по вашему требованию. Как вы думаете, товарищ
Тухачевский?
- Я буду работать там, где прикажет партия.
Уклонился от ответа.
- Вот и хорошо.
Сталин встал, вышел из-за стола, протянул Тухачевскому руку:
- Желаю вам успеха.
Тухачевский щелкнул каблуками:
- Спасибо, товарищ Сталин.
И добавил с расстановкой:
- До свидания.
Дал понять, что на свидание не надеется. И правильно не надеется.
Сталин позвонил Ежову и приказал не позднее пятнадцатого предъявить ему
полные признания Примакова и Путны.
Той же ночью Примаков дал показания, что троцкисты хотели Ворошилова
заменить Якиром и, возможно, Якир выполняет совершенно секретные, им не
известные задания Троцкого.
Прочитав эти показания, Ежов пришел в ярость. Провел его негодяй
Примаков, попытался смазать картину. Что значит "неизвестные задания
Троцкого"?!
Ежов вызвал к себе следователя Авсеевича и в присутствии Леплевского -
начальника особого отдела, тряся перед носом Авсеевича протоколом допроса,
закричал, что он может спустить эти бумажки в сортир.
- Я вас русским языком спрашиваю, что значит: "неизвестные задания
Троцкого"?! Привести сюда Примакова, я сам с ним поговорю!
- Сейчас никак невозможно, - ответил Авсеевич, - Примаков _отдыхает_ в
камере.
- Путна где? - спросил Ежов у Леплевского.
- Путну час назад привезли из Бутырской тюремной больницы. Путна здесь.
- Привести Путну! - приказал Ежов Леплевскому.
Привели Путну. Сильно сдал Путна. Бутырки - это тебе не Великобритания.
Лицо белого цвета, дипломатический лоск слетел, уши врастопырку, как
родился крестьянином, так крестьянином и умрет.
- Ну что, - тихим голосом, подражая Сталину, сказал Ежов, - будем
запираться?
Путна молчал.
- Не хочет говорить, - констатировал Ежов, и тут же Авсеевич схватил
Путну за плечи, умел бить, знал, что и как делать.
И все равно провозились с Путной почти до шести утра.
Надоело на это смотреть.
Николай Иванович встал со стула, сам вступил в работу: раскуривал
папиросу и тут же гасил ее, прижимая к голому телу Путны. Почти целую
пачку извел, пока Путна в полуобморочном состоянии не подписал показаний,
что Тухачевский, Якир и Фельдман - участники "военной антисоветской
троцкистской организации".
Ежов вернулся в свой кабинет в начале седьмого, присел на диван в
комнатке за кабинетом. Сталин приезжает теперь в Кремль рано - часов в
двенадцать, а то и в одиннадцать, и Николаю Ивановичу полагалось быть в
Наркомате.
На столе стояли вина, коньяк, водка, свежие закуски. Николай Иванович
выпил рюмку водки, закусил маринованным огурчиком, хорошие огурчики,
нежинские, налил вторую, выпил, дохрустел огурец, отломил корку от
французской булки, помазал маслом, на масло положил ложку зернистой икры.
Не позволял ставить себе бутерброды; выглядит неаппетитно, как в казенном
буфете.
Уже несколько дней Николай Иванович не заезжал домой. Шли бесконечные
круглосуточные допросы военных, срок дан невиданно короткий: за две-три
недели подготовить процесс, хотя и закрытый, но с собственноручными
признаниями подсудимых. Такие короткие сроки не давали времени для
применения обычных мер воздействия: конвейера, карцера с водой и крысами,
голода, жажды, бессонницы, психологического давления, угрозы расправиться
с родными - все это требует времени, а времени нет. Значит, приходится
прибегать к _особым_ мерам. Разрешение на них получено. Когда Николай
Иванович в осторожной и деликатной форме намекнул об этом товарищу
Сталину, тот тяжело посмотрел на него и сказал:
- Если делаешь, не бойся, если боишься - не делай!
- Да, конечно, - ответил Ежов, - но я учитываю, что они должны
предстать перед военным судом... В приличном виде... Как говорится: семь
раз отмерь, один - отрежь!..
- Но обязательно отрежь, - перебил его Сталин, - в этой поговорке
главное слово "отрежь". Меряют именно для того, чтобы отрезать, а не
наоборот.
Это было ясное разрешение применять исключительные меры физического
воздействия.
- Да, да, - с облегчением вздохнул Николай Иванович.
В том, что Тухачевский, Якир и остальные тоже будут упорствовать и
отрицать свое участие в заговоре, он не сомневался. Значит, придется
применить самые жесткие приемы, по высшему разряду, "ласточку" например:
кладут сукиного сына на живот, связывают руки и ноги, втыкают в рот
середину длинного полотенца, как вкладывают мундштук в рот лошади, концы
полотенца через спину привязывают к ногам и затягивают так, чтобы пятки
касались затылка. И держать так колесом, да еще затягивать, затягивать,
пока не хрустнут позвонки. Или "седло Фриновского", по имени его, Ежова,
заместителя - он придумал, хотя особой-изобретательности тут не требуется;
сажают подследственного обнаженной задницей на две электроплитки и держат,
пока не запахнет горелым мясом. Ну а особенно упорным негодяям можно,
скажем, "давить на яйца". Голого бросают спиной на пол, разводят ему ноги,
пять дюжих молодцов участвуют в этой операции, двое садятся на разведенные
ноги, двое на разведенные руки, а пятый начинает постепенно давить концом
сапога на половые органы. Такого никто не выдерживал! Но и опасность есть
- чуть-чуть передавишь, и человека уже не выволочешь на суд.
И в поджигании спичкой волос в ушах тоже надо соблюдать меру, иначе
покроются уши волдырями, придется бинтовать голову, тоже не годится для
суда. Николаю Ивановичу приходилось самому за всем наблюдать, чтобы не
переборщили. И ночевать приходилось в собственном кабинете.
Впрочем, Николай Иванович и не стремился домой. Рухнула семья. А как
создавал ее, берег, как старался... Не было детей, взяли приемного
ребенка, Наташку, хорошая девочка, беленькая, ласковая, утром залезет к
ним в постель, обнимает, целует, прижимается своим тельцем, пусть
радуется, пока маленькая. И те, кого он лишает родителей, тоже пусть
радуются в детских домах; вырастут под чужими фамилиями, будут жить как
обыкновенные советские граждане. А на других останется клеймо: "дочь или
сын врага народа", и дорога им вслед за родителями, пусть благодарят своих
глупых родственников за то, что "спасли" их от детского дома. В общем,
кому как повезет. Наташке повезло, взяли ее из детского приемника. А
теперь, когда рухнула семья, как для нее все сложится, неизвестно...
И он был приемышем, воспитывался в простой рабочей семье, рано пошел
работать, в семнадцатом году двадцатидвухлетним парнем вступил в партию.
Рабочие ребята почти все шли за большевиками. За меньшевиками и эсерами
пошли трепачи, спорщики, доморощенные философы, гнилые интеллигенты. У
большевиков все было просто и ясно. Мир делился на своих и чужих. Чужих
надо уничтожать, за своих - держаться. Дисциплина: приказали - выполняй,
не думай, за тебя подумали.
Маленького роста, Николай Иванович и на трибуне, и в строю, и в толпе
выглядел карликом - каждый, кто стоял рядом с ним, смотрел на него сверху
вниз, _свысока_ смотрел. Он хорошо пел в молодости - заправский тенор -
так говорили друзья, его даже слушала профессорша из Петрограда.
Высокомерная сволочь! Выслушав, сказала: "У тебя есть голос, но нет школы,
это преодолимо. Непреодолим твой малый рост, в опере любая партнерша будет
выше тебя на голову. Пой как любитель, пой в хоре - там твое место".
Свое место он нашел сам, не на сцене, не в хоре, не на трибуне, а в
партийном аппарате, за письменным столом, в _кресле_. Это оказалось его
истинным местом, попал на него точно и, главное, вовремя. Кончилась
гражданская война, и управлять начали именно _кресла_. У них оказалась
власть.
Усидчивый, работоспособный, молчаливый, незаметный, он устраивал всех,
ни к кому не примыкал, но каждый руководитель считал его _своим_
человеком. В середине двадцатых годов он уже был секретарем одного из
обкомов партии в Казахстане. Сталинская жесткая канцелярская система
импонировала Николаю Ивановичу. Он уловил сущность этой системы, ее
сердцевину; правильный подбор и расстановку кадров, нужных кадров, своих
кадров. И когда вскоре началась внутрипартийная борьба за руководство,
Николай Иванович безоговорочно поставил на Сталина, устранял его
противников, выдвигал сторонников. В 1929 году в разгар коллективизации и
раскулачивания его перевели в Москву на должность заместителя народного
комиссара земледелия. Тут он готовил инструкции о выселении сотен тысяч
крестьян, о переводе миллионов единоличников в коллективные хозяйства.
- Жалко людей, - как-то сказала жена.
- А меня тебе не жалко, сутками не вылезаю из Наркомата?
И правда, работал сутками, зато аккуратно представлял таблицы и сводки
в ЦК с цифрами не только по каждой области, но и по отдельным районам.
Здесь его заметил товарищ Сталин и в 1930 году перевел в аппарат ЦК на
должность заведующего отделом кадров. Работая под руководством товарища
Сталина, он сделал стремительную карьеру: кандидат в члены Политбюро,
народный комиссар внутренних дел, подготовил и провел процессы Пятакова -
Радека, готовит процесс военных. По существу, второй человек в партии.
Сейчас уже все видят его _место_. Перед ним лебезят члены Политбюро, и они
предчувствуют свою судьбу.
Нервная работа. Ее делают исполнители, но и ему иногда приходится
помогать, как сегодня с Путной. В гражданскую войну враг был ясен - буржуй
и белогвардеец, в коллективизацию тоже ясен - кулак, ни те, ни другие ни в
чем не должны были признаваться, их просто ставили к стенке. Сейчас не
так, сейчас надо все оформлять, доказать вину каждого. Какими средствами
доказать - не имеет значения, важно, чтобы подписал протокол, а средств
для этого у НКВД достаточно. Звереешь на такой работе. Единственно, где он
мог как-то расслабиться, передохнуть, играя с Наташкой, был дом. Теперь и
дома нет.
Пятнадцать лет он прожил с Женей, пятнадцать лет! И вышла она за него
по любви, кем он тогда был? Рядовым партийным работником, а такую красотку
отхватил, темноглазая, темноволосая, сейчас, правда, отеки появились на
ногах, сердце пошаливает... Скромная. Образованная. В 1929 году, сразу по
переезде в Москву, пошла работать в "Сельхозгиз" рядовым корректором.
Объяснила ему, что эта работа требует большой грамотности. Сама, без его
поддержки, стала продвигаться по службе, дошла до заместителя главного
редактора журнала "СССР на стройке", по отзывам, хороший работник.
Но женой стала плохой. С сентября прошлого года, как только его
назначили наркомом внутренних дел, отношения испортились. Бойкотирует. До
этого, когда бы он ни вернулся домой, в пять, шесть утра - раньше товарища
Сталина из ЦК не уйдешь, - всегда ждала его с ужином. Даже если задремлет,
обязательно встанет, поест с ним. Сейчас ему ужин подает домработница,
жена спит, ей, видите ли, надо рано вставать. Даже как-то сказала
насмешливо: "Я - не нарком, я должна быть в редакции к десяти утра..."
В прошлом году создали журнал для женщин: "Общественница", Женю
назначили туда членом редколлегии. А редактором - Асю Сергеевну Попову,
жену Сергея Сырцова, лидера блока Сырцова - Ломинадзе, ее подругу. Он
как-то попробовал предостеречь Женю насчет Поповой, резко ответила: "Я с
ней работаю". Ладно, промолчал. У какой-то сотрудницы арестовали
мужа-троцкиста, Женя на глазах у всей редакции демонстративно усадила эту
сотрудницу в свою машину, которой все светофоры дают зеленый свет, а
милиционеры козыряют. Он и на это промолчал, знал, что она ответит: "Я
дала эту машину для срочной поездки по службе". Дуреха, не подозревает,
что ему доносят о каждом ее шаге. Он сам приказал: всю информацию по
журналам "СССР на стройке" и "Общественница", где упоминается Евгения
Ежова, класть ему на стол. И стало известно: Женя дала его машину жене
врага народа на виду у всех. Сколько сплетен пойдет по аппарату Как
используют это его враги в ЦК! Хочет прослыть доброй. Муж - злодей,
заплечных дел мастер, а она - ангельская душа.
И, наконец, последняя информация. О романе Ежовой с главным редактором
Урицким. Нож в спину! Молодец - осведомитель, не побоялся сообщить.
Николай Иванович раньше и мысли не допускал о каких-то там любовниках,
понимают, с кем имеют дело. И та сволочь, негодяй Урицкий, неужели не
побоялся тягаться с ним, с Ежовым! Выходит, Ежов не такой уж страшный,
выходит, Ежова можно не бояться. Посмотрим, посмотрим! В Сухановке другим
голосом запоет. Урицкий - родственник писателя Леопольда Авербаха, значит,
родственник Ягоды... Месть? Подстроено? Где встречаются? Вместе их видели
только в редакции. Ну и что? Он - редактор, она - заместитель. Как же им
не сидеть, не разговаривать вдвоем?! Но у Урицкого за кабинетом такая же,
как эта, комната для отдыха, вот там и забавляются... Есть неопровержимые
данные из семьи Урицкого: его умоляли прекратить отношения с Ежовой.
Разговор подслушан и зафиксирован. Измена, измена, измена!
Николай Иванович налил и выпил третью рюмку. Женя - верная, спокойная,
заботливая, _чистая_, он гордился, что в этой сволочной стране есть хоть
один честный человек и этот человек - его жена. Нет, даже в его семье нет
честного человека. Все подлецы, вся страна - подлецы! Кого ни возьми -
подлец! Кого ни расстреляй - подлец!
Ладно, до всех доберутся, всех перестреляют! Что касается Урицкого и
Евгении Ежовой, то решение такое: завтра же арестовать Урицкого,
родственника и сообщника арестованного Ягоды. Евгению Ежову, работавшую
под руководством Урицкого, впредь до окончания следствия по его делу -
подвергнуть домашнему аресту. А там будет видно.
Приняв это решение, Ежов выпил еще рюмку, закусил икоркой, запил чаем
из термоса, разделся и лег спать.
21
Днем на работу позвонила Софья Александровна. Варя замерла: Саша в
Москве! Софья Александровна никогда не звонила по пустякам.
Однако голос Софьи Александровны был мертвый, безжизненный, не
предвещал ничего хорошего.
- Варя, - сказала она, - это я, отпросись с работы и приезжай домой, к
_себе_ домой. Я к тебе приду.
И повесила трубку.
Неужели с Сашей что-нибудь произошло?
Игорь Владимирович без звука отпустил ее. Варя сложила чертежи,
инструмент и побежала к трамваю. Приехала домой. Минут через пять пришла
Софья Александровна, опустилась на диван, тяжело перевела дыхание.
- Что случилось, Софья Александровна?
Дрожащими пальцами Софья Александровна достала из кармана кофточки
нитроглицерин, положила таблетку под язык Варя молча ждала, знала, когда
Софья Александровна спешит, всегда начинает задыхаться, надо принять
лекарство, и приступ пройдет.
- Я тебя в окно высмотрела, увидела, ты идешь, заторопилась.
Она опять помолчала, подняла наконец глаза.
- Варя, Михаил Юрьевич покончил с собой.
- Как покончил с собой?! Софья Александровна, опомнитесь, что вы
говорите?!
Она допускала, что Михаила Юрьевича могут арестовать, ей даже казалось,
что он ждет ареста, поэтому роздал книги, поэтому так внимательно слушал
ее, когда она рассказывала, как срочно выпроваживала Нину из Москвы. Даже
покивал головой, как бы соглашаясь с ее планом; она вынесет через черный
ход чемоданы и будет ждать его в метро. Только на днях обсуждали это, и
вдруг "покончил с собой"!
- Когда это произошло? Как? Почему?
Софья Александровна не ответила, прикрыла глаза.
Варя перенесла с кровати на диван подушку:
- Прилягте, Софья Александровна.
- А... Да... Хорошо. Только ботинки сниму... Ноги отекают.
- Не нагибайтесь!
Варя встала на колени, расшнуровала ботинки, уложила Софью
Александровну на диван.
Софья Александровна подвинулась, легла чуть повыше.
- Варенька, ты не представляешь себе этого ужаса, - она тяжело
вздохнула, - я с утра себя плохо чувствовала. Весна, меняется погода,
сердце реагирует... Так что ты уж извини.
- Что вы, Софья Александровна, лежите, если вам трудно говорить, не
рассказывайте ничего, я сейчас схожу к вам на квартиру, все узнаю.
- Нет, нет, - заволновалась Софья Александровна, - не надо туда ходить,
не надо, ни в коем случае.
- Хорошо, я не пойду, я сделаю все, как вы скажете, только успокойтесь.
Софья Александровна откинула голову на подушку, прикрыла глаза.
- Может быть, "неотложку" вызовем?..
Софья Александровна перевела дыхание:
- Нет, не нужно... Все хорошо... Я лучше сяду.
- Зачем? Лежите.
- Лежа мне трудно говорить.
Варя помогла ей сесть, подложила подушку под спину.
- Это был такой ужас, Варенька, такой ужас! - она опять глубоко
вздохнула. - Я с утра себя плохо чувствовала, я тебе говорила, ноет сердце
и ноет... Мне заведующая и говорит: "Идите-ка домой, Софья Александровна".
Прихожу домой, смотрю, на вешалке пальто Михаила Юрьевича. Мне это
показалось странным, ведь он должен быть на работе. Может быть, заболел? Я
подошла к двери, прислушалась - тихо, постучалась, легко так постучалась -
никто не отвечает, постучала сильнее - опять ни слова. Я приоткрыла дверь.
И, боже мой, Варенька, боже мой, он висел... Понимаешь, висел. И голова
набок, вот так вот, - она наклонила голову набок, глаза ее округлились от
ужаса, - я так испугалась, Варя, так испугалась, сразу захлопнула дверь,
прислонилась к стене, сейчас, думаю, упаду... Что делать?! Что делать?!
Может быть, он еще живой, но я не смогу его снять, у меня сил не хватит...
В квартире никого... Я выбежала на площадку, стучусь в соседние квартиры,
подняла на ноги весь подъезд... Его вынули из петли, Михаил Юрьевич был
мертв, приехала "скорая помощь", милиция, заходят ко мне, спрашивают, как
все было: как вошла, как увидела, кого позвала, кто снимал, составили
протокол... А потом, Варя, приехали еще люди.
Она перешла на шепот.
- Приехали люди из НКВД, да, да, показали мне удостоверение, но мне
удостоверения не надо, я их сразу узнаю. Ну вот. Приказали говорить правду
спрашивают: кто ходил к Михаилу Юрьевичу? Никто, отвечаю, одиноко жил. А
родственники? Брат в Рязани, приезжал прошлым летом. Адрес? У меня есть
его адрес, брала для Сашеньки, но я ответила: нет, не знаю адреса. И вот,
Варенька, главное, - она опять понизила голос, - не передавал ли он мне
или соседям каких-нибудь бумаг? Понимаешь, поэтому я тебя и вызывала так
срочно. Не понимаешь? Как же ты не понимаешь? Ведь он и Саше, и тебе
подарил книги.
- Ну и что?
- Как что, Варенька! Разве можно говорить об этом? Ведь они перероют
весь шкаф, перелистают каждую страничку, не заложено ли что, почему именно
вам подарил, зачем, а кому еще?.. Я и вызывала тебя так спешно, чтобы
предупредить: молчи насчет книг, а то начнут таскать и допрашивать.
- Что же они ищут у него, какие бумаги?
- Я не знаю, но думаю, что это связано с переписью. Он ведь этим
занимался в ЦУНХУ, и у него последнее время были там неприятности.
- Да, и не только у него. У них у всех в ЦУНХУ неприятности. Михаил
Юрьевич мне говорил. У них по переписи получилось на шесть миллионов
человек меньше, чем от них требовали, я сейчас это точно вспоминаю. И
Михаил Юрьевич мог делать собственные расчеты, вот они их и искали.
- Комнату опечатали, - сказала Софья Александровна, - Михаила Юрьевича
увезли в морг. Надо сообщить брату в Рязань.
- Обязательно. Дайте мне адрес, я отправлю телеграмму.
- Нужно хорошенько обдумать, Варенька, "они" могут заинтересоваться,
кто посылал телеграмму.
- Я же ее не подпишу. "Срочно приезжайте, Михаил Юрьевич умер... Или
Михаил Юрьевич тяжело болен..." Отправлю без подписи.
- Погоди, Варенька. Ты не можешь написать, что он умер, вряд ли примут
такую телеграмму, потребуют документ, мало ли кто захочет такое написать,
во всяком случае, спросят твой паспорт, запишут фамилию, все данные. И
неизвестно, дойдет ли такая телеграмма. В Рязани могут не доставить. Я
предлагаю другой план: съезди на Центральный телеграф, на переговорную, и
позвони в Рязань, у меня есть его телефоны, и домашний, и служебный.
Скажи: говорят со службы Михаила Юрьевича. Михаил Юрьевич умер, да, да,
прямо так и скажи, умер, приезжайте немедленно, и повесь трубку... Это
самое безопасное... Завтра утром Евгений Юрьевич приедет, комната
опечатана, он пойдет "туда", его спросят: "Откуда знаете о смерти брата?",
он ответит: "Мне звонили с его службы". А на службе докажут, что никто в
Рязань не звонил, так что мы никого не подведем.
- Я не уверена, что нужны такие предосторожности, - поморщилась Варя.
- Нужны, Варенька, нужны.
- Неужели я не имею права сообщить человеку, что умер его брат?
Родственникам уже не разрешается хоронить своих близких?!
- Разрешается, Варенька, имеешь право, все это так. Но когда человек
умирает, не опечатывают его комнату, не допрашивают соседей... А вот
видишь, и опечатывают, и допрашивают. И мы должны считаться с
обстоятельствами. Я не допущу, чтобы ты рисковала.
- Хорошо, - согласилась Варя.
Она надела плащ, положила в сумочку телефоны Евгения Юрьевича, снова
опустилась на стул.
- Какое несчастье, бедный Михаил Юрьевич. Я представить себе не могу,
что больше никогда его не увижу!.. А вы?
- И я, - Софья Александровна вытерла слезы.
- Может быть, вам не ходить сегодня домой, останетесь у меня?
- Пожалуй, Варюша. Действительно, просто ноги не идут...
Гроб с телом Михаила Юрьевича выставили в небольшой комнате при морге.
Служитель положил цветы к лицу, закрыл шею, чтобы не был виден след от
веревки. Варя взяла Софью Александровну под руку, подвела к гробу. Евгений
Юрьевич, поразительно похожий на покойного брата, только без пенсне,
потерянно вскинул на них глаза. Приехала Галя-соседка, жалела Михаила
Юрьевича, всхлипывала: "Хороший человек, тихий". Пришли три сотрудника из
ЦУНХУ, сравнительно молодые, лица печальные, наверное, любили Михаила
Юрьевича, его нельзя было не любить. Наверняка имелись у Михаила Юрьевича
еще знакомые в Москве, но записные книжки с адресами забрали вместе с
другими документами.
Нужно было что-то сказать, произнести какие-то слова. Но никто ничего
не сказал, никаких слов не произнес. Казенные слова неуместны, а настоящих
слов никто не произнес бы. Постояли молча, простился каждый в душе с
Михаилом Юрьевичем. Сослуживцы вместе с Евгением Юрьевичем вынесли гроб,
поставили в машину, все сели вокруг и поехали, до Ваганьковского кладбища
рукой подать. Заколотили там крышку, опустили гроб, каждый бросил по
горсти желто-коричневой глины, чтобы пухом была земля Михаилу Юрьевичу,
могильщики взялись за лопаты, в свежий холмик воткнули дощечку с номером
могилы и фамилией. Через год, когда осядет земля, положат плиту, поставят
надгробный камень.
Потом сотрудники отправились на работу, а может быть, и домой или по
своим делам, отпустили их, наверное, на весь день.
Софья Александровна с Галей уехали на Арбат, Евгении Юрьевич - на
вокзал, сегодня должен быть в Рязани, дня через три приедет за вещами
Михаила Юрьевича. Софья Александровна предложила ему забрать книги,
оставленные Саше и Варе, но он отказался: нельзя нарушать последнюю волю
покойного.
Варя осталась одна, пошла к могиле отца и матери, давно не ходила, всю
зиму. Пустынное кладбище, собранные в кучи прошлогодние листья, первая
зеленая травка, кое-где уже посажены цветы.
Понурившись, шла она по аллее. Старые дореволюционные памятники за
оградами, надгробные камни и кресты, и на камнях кресты. А рядом новые
могилы - неверующих. Почему так быстро, сразу отказались люди от веры? Ее
воспитывали в безбожье, это понятно, но миллионы людей веками верили. И
отбросили веру. Легко отбросили. Сразу поверили в коммунизм. Может быть,
наступит день и эту веру так же легко отбросят. Нет, не отбросят, крепко
все врублено, вколочено, овладело людьми, наверное, на века. Не
стронешь...
Варя вышла за ворота, купила рассаду, вернулась к родительской могиле.
Стоял там камень с выбитыми на нем именами отца и матери: "Сергей Иванович
Иванов", "Мария Петровна Иванова"... Как же выжили они с Ниной после их
смерти? Приезжала тетка, на лето забирала в Козлов, там у нее и сейчас
свой домик, были еще какие-то дальние родственники, тянули их с Ниной. В
складчину, наверное, поставили и этот камень с оградой. А в четырнадцать
лет Нина уже стала зарабатывать деньги. Саша договорился в комитете
комсомола, и ее оформили платной пионервожатой. Саша, Саша...
За камнем Варя хранила стеклянную банку, веничек, завернутый в тряпочку
совок. Убрала могилу, посадила фиолетовые анютины глазки и белые
маргаритки, сходила несколько раз к водопроводу, набирала воду в банку,
полила цветы, обмыла камень, вытерла мокрой тряпкой ограду. Местами она
заржавела, надо всю заново красить. Скамейку и вовсе придется менять,
совсем сгнила, лежала на земле.
Варя все же присела на нее, подставила лицо солнцу. Не хотелось
уходить. Некуда идти, некуда деваться. Кому она нужна? Нужна была Михаилу
Юрьевичу, он радовался ее приходу, нет больше Михаила Юрьевича, нужна была
Софье Александровне, Саше, не нужна она теперь Саше. Что делать, как жить?
И надо ли жить? В страхе, лжи, притворстве. Повторять заученные,
бессмысленные слова, покорно вставать, покорно опускаться на место.
Продолжать так жить или последовать примеру Михаила Юрьевича? Она никогда
не простит "им" его смерти, никогда. Она отлично понимает, почему он
покончил с собой, отлично помнит его слова: "Скрывать ничего не хочу и не
буду... Шесть миллионов... За что погибли?.. Утаивать это непозволительно,
безнравственно".
Михаил Юрьевич предпочел намылить веревку, "они" его вынудили покончить
с собой. Им не нужны честные люди, ни Михаил Юрьевич, ни Саша.
И все-таки страшно умирать. Висеть в петле, лежать в гробу, потом в
могиле, где тебя будут есть черви. Нет! Ужасно, ужасно. Страшно! Варя
огляделась - никого, ни единой живой души.
Тишину нарушал только монотонный мужской голос. Неподалеку была могила
Есенина, и кто-то читал возле нее стихи. Когда бы ни приезжала Варя на
Ваганьково - зимой, летом, весной, осенью, всегда стояли там люди, всегда
читали есенинские стихи. Хоть и запрещали его книги, хоть и называли
кулацким поэтом, обвиняли в упаднических настроениях, а вытравить любовь к
нему не сумели, не смогли.
Эта мысль подбодрила ее. Нет, она не хочет умирать, она хочет жить.
Надо ехать к Саше. В конце концов Софья Александровна может узнать его
адрес. Да, поехать к Саше, преодолеть стыд, преодолеть ложную гордость,
объясниться, прямо сказать, что любит его.
Опять донеслись строчки Есенина, и опять Варя не разобрала слов. Она
встала, пошла к могиле Есенина и еще не доходя услышала:
И вновь вернусь я в отчий дом,
Чужою радостью утешусь,
В зеленый вечер под окном
На рукаве своем повешусь.
Стихи читал сгорбленный пожилой человек. Рядом стояли две старушки и
парень в толстом свитере.
Седые вербы у плетня
Нежнее голову наклонят.
И неомытого меня
Под лай собачий похоронят.
Варя повернулась и пошла к воротам.
Вслед доносилось:
А месяц будет плыть и плыть,
Роняя весла по озерам,
И Русь все так же будет жить,
Плясать и плакать у забора.
22
Показания Путны были положены Сталину на стол ровно в одиннадцать
ноль-ноль.
- Это все?! - только и спросил Сталин.
- Я вас Понял, товарищ Сталин. Поторопимся. Извините.
В ночь на 14 мая арестовали командарма 2-го ранга, начальника Военной
академии имени Фрунзе Августа Корка. Пятидесятилетний командарм, бывший
подполковник царской армии, по расчетам Ежова, должен был сломаться
быстро, но Леплевский доложил, что два дня не дали никаких результатов.
Корк упрямится, все отрицает.
- По-прежнему воображает себя героем Перекопа, - сказал Ежов, - по
высшему разряду его!..
После пытки "по высшему разряду" Корк написал на имя Ежова два
заявления, которые, по мнению наркома, должны были полностью удовлетворить
Сталина. В них содержалось признание того, что с троцкистской военной
группой Корка связал Енукидзе. Группа ставила своей задачей свершение
военного переворота в Кремле, для чего создали штаб переворота в составе
Тухачевского, Корка и Путны.
15 мая арестовали комкора Фельдмана. Тем же способом из него выбили
показания более чем на сорок человек.
Представив эти показания Сталину, Молотову, Ворошилову и Кагановичу,
Ежов испросил и получил разрешение арестовать всех названных лиц.
Вечером 20 мая он приказал Леплевскому незамедлительно провести новый
допрос Примакова, тем более Леплевский подтвердил, что Примаков уже
_готов_. Каждую ночь всей предыдущей недели с ним в камере находился
сотрудник НКВД Бударев, следивший за тем, чтобы Примаков ни на минуту не
уснул, а днем ему не давали спать надзиратели.
Ежов самолично явился в Лефортово к десяти вечера, слишком важны были
показания Примакова, чтобы он мог передоверить это Леплевскому. Авсеевич
втащил в комнату, где сидели Ежов с Леплевским, измученного бессонницей
Примакова, и все-таки бился с ним Авсеевич почти пять часов, даже
гимнастерка взмокла на спине, а эта сволочь - Примаков продолжал
упираться.
Тогда Ежов сказал:
- Он ведь у нас кавалерист, командир Червонного казачества... Большой
начальник. Значит, по высшему разряду...
И вышел по малой нужде.
Вернулся как раз в тот момент, когда Примаков прохрипел, что во главе
заговора стоял Тухачевский, связанный с Троцким. Леплевский тут же занес
это в протокол. Кроме Тухачевского Примаков назвал еще сорок
военачальников, в их числе Шапошникова, С.С.Каменева, Гамарника, Дыбенко.
А всем известные разговоры среди военных о том, что Ворошилов не годится в
народные комиссары обороны, превратились в новых протоколах допроса в
подготовку убийства Ворошилова.
Получив показания Примакова, Сталин 21 мая принял Ежова и его
заместителя Фриновского.
- Тухачевский еще в Москве? - спросил Сталин.
- Завтра будет в Куйбышеве, - коротко ответил Ежов.
- Там его и возьмете, - приказал Сталин.
Тухачевский 22 мая прибыл в Куйбышев к новому месту службы и сразу
отправился на партконференцию Приволжского военного округа. После
заседания его попросили заехать в обком партии к секретарю товарищу
Постышеву. В обкоме его арестовали и отправили в Москву.
Когда самые испытанные средства не помогли, Ежов занялся Тухачевским
сам, оставив при себе Леплевского, но заменив Авсеевича на Ушакова - рука
тверже, нрав круче, к тому же старше по званию.
Тухачевского ввели к нему четыре дюжих молодца. Ежов приказал им
остаться.
На лице Тухачевского не было видно следов побоев. По приказу Ежова его
били резиновыми палками, сапогами, но так, чтобы не оставлять следов,
плевали в глаза, мочились в лицо, сейчас оттерли и плевки, и мочу.
- Ну как, гражданин Тухачевский, признаете ли вы свою принадлежность к
правотроцкистской военной террористической организации?
Тухачевский взглянул на него с ненавистью.
И тогда Ежов приказал применить крайние меры, обдуманные им в его
комнате за кабинетом.
Посмотрим, как будет корежиться красавчик...
- Прекратите, - застонал Тухачевский, - я подпишу.
Показания, подписанные Тухачевским, Ежов на следующий день передал
Сталину.
Однако в этот день товарищ Сталин с ними ознакомиться не смог: он
беседовал с летчиками Чкаловым, Байдуковым и Беляковым о предстоящем
беспосадочном перелете из Москвы в США через Северный полюс. Товарищ
Сталин намечал его на двадцатые числа июня. По ЕГО расчетам, Тухачевского
и других военачальников расстреляют где-то между десятым и пятнадцатым,
тут же пройдут митинги одобрения, и сразу после этого последует всплеск
всенародного ликования по поводу беспримерного в истории человечества
перелета. Это будет правильно. Народ увидит, что истребление врагов только
укрепляет могущество Советского Союза, его международный престиж. Перелет
на самолете советской конструкции - АНТ-25 - отважное предприятие. Славные
советские летчики установят мировой рекорд дальности полета без посадки,
преодолеют свыше двадцати тысяч километров пути, и Сталин, слушая
пояснения Чкалова, тщательно вникал во все подробности.
28 мая Сталин вызвал в Кремль Ежова и Фриновского и объявил им, что
показания Тухачевского недостаточны и их следует дополнить следующим: "Еще
в 1928 году я был втянут Енукидзе в правую организацию. В 1934 году я
лично связался с Бухариным, с немцами я установил шпионскую связь с 1935
года, когда я ездил в Германию на учения и маневры... При поездке в 1936
году в Лондон Путна устроил мне свидание с Седовым [сын Троцкого]... Я был
связан по заговору с Фельдманом, Каменевым С.С, Якиром, Эйдеманом,
Енукидзе, Бухариным, Караханом, Пятаковым, Смирновым И.Н., Ягодой,
Осипяном и рядом других".
29 мая Ежов снова вызвал Тухачевского на допрос, Фриновский,
Леплевский, Ушаков и те четыре молодца находились тут же. Тухачевского
подвергли новой обработке, избитого и окровавленного прижали к столу и
заставили подписать показания, подсказанные Сталиным.
Протокол этого допроса Ежов отвез Сталину в Кремль.
Сталин внимательно его прочитал, читая, заложил по ходу две страницы,
снова вернулся к ним, пристально вгляделся, протянул через стол Ежову:
- Что это такое?
На обоих листах на тексте виднелись пятна буро-коричневого цвета,
некоторые в форме восклицательного знака.
Ежов растерялся, это были следы крови. Леплевский проглядел, и Ушаков
проглядел.
- Это кровь, товарищ Сталин. У подследственного во время подписания
протокола закапала из носа кровь. Следователь не переписал, извините.
- А вы куда смотрели?
- Как-то не обратил внимания, товарищ Сталин, извините. Такие случаи
бывают. Только переписать сейчас протокол будет сложно. Мы сведем эти
пятна химическими средствами.
- Нечистая работа, - нахмурился Сталин, - грязная работа, впредь будьте
аккуратней.
Одновременно с Тухачевским 22 мая арестовали комкора Эйдемана,
председателя Осовиахима СССР. На следующий день его перевезли в Лефортово,
где Леплевский поручил его допросить Карпейскому и Дергачеву. Эйдеман
категорически отрицал участие в заговоре, но вошедший в кабинет
заместитель начальника отдела Агас посоветовал ему "прочистить уши". В
соседних кабинетах тоже шли допросы, слышался шум, крики людей под
пытками, стоны. "Убедились, - сказал Агас, - мы и вас сумеем заставить
говорить". После нескольких допросов, проведенных Леплевским и Агасом, на
которых Агас показал ему, "как это делается", Эйдеман впал в состояние
нервной депрессии, отвечал невпопад, замолкал, бормотал "самолеты,
самолеты" и 25 мая, под последним нажимом, прыгающим почерком, пропуская
буквы в словах, написал Ежову, что готов "помочь следствию".
28 мая Ежов представил Ворошилову список из двадцати восьми работников
артиллерийского Управления Красной Армии. На этом списке Ворошилов наложил
резолюцию: "Тов. Ежову. Берите всех подлецов. 28.5.1937 г. Ворошилов".
В тот же день, 28 мая, Ворошилов позвонил командарму Якиру и приказал
немедленно явиться в Москву на внеочередное заседание военного совета.
Якир ответил, что может вылететь самолетом. Но Ворошилов приказал ехать
только поездом. На вокзале в вагон вошли четыре сотрудника НКВД и
арестовали его.
29 мая арестовали командарма 1-го ранга Уборевича. Так же, как и Якира,
вызвали в Москву и взяли на вокзале.
На следующий же день, 30 мая, ему устроили очную ставку с Корком,
утверждавшим, что Уборевич входил в правотроцкистскую организацию.
- Категорически отрицаю, - ответил Уборевич, - это все ложь от начала
до конца. Никогда никаких разговоров с Корком о контрреволюционных
организациях я не вел.
Тут же Леплевский дал приказание Ушакову отвезти Уборевича в Лефортово
и добиться нужных показаний. После нескольких ночей пыток Уборевич признал
свое участие в военном заговоре.
Таким образом, были получены показания от всех намеченных к суду
военных: маршала Тухачевского, командармов 1-го ранга Якира и Уборевича,
командарма 2-го ранга Корка, комкоров Примакова, Путны, Эйдемана и
Фельдмана.
В тот же день, 30 мая, Политбюро приняло решение "отстранить товарища
Гамарника от должности заместителя наркома обороны ввиду его связи с
Якиром, исключенным из партии за участие в военно-фашистском заговоре".
Гамарник болел, лежал в постели.
31 мая к нему на квартиру приехали его заместитель Булин и начальник
управления делами Смородинов и объявили Гамарнику приказ об увольнении его
из армии. Они не успели дойти до машины, как услышали выстрел - Гамарник
застрелился.
Об этом на следующий же день сообщила "Правда" и другие газеты: "Бывший
член ЦК ВКП(б) Я.Б.Гамарник, запутавшись в своих связях с антисоветскими
элементами и, видимо, боясь разоблачения, 31 мая покончил жизнь
самоубийством".
Сталин оторвал на своем календаре последний листок за май. Все кончено.
Верхушка армии повержена, остальное - дело техники, Вышинский с Ульрихом с
этим справятся. Но судить Тухачевского с компанией будут военачальники,
такие же маршалы, командармы и комкоры. Народ должен видеть, что не ОН
судит военных, сами военные уничтожают изменников и предателей в своей
среде.
Сталин позвонил Ворошилову: завтра же, 1 июня, созвать расширенный
военный совет при наркоме обороны с участием членов Политбюро и сделать на
нем доклад о контрреволюционном заговоре в рабоче-крестьянской Красной
Армии. На военный совет пригласить всех руководящих работников Наркомата
Обороны, всех командующих военными округами и их заместителей, всех
командующих родами войск.
- Переговори с Ежовым, - добавил Сталин, - пусть привезет тебе основные
данные для доклада. Перед твоим докладом Ежов ознакомит членов военного
совета с показаниями обвиняемых.
ОН положил телефонную трубку, откинулся на спинку кресла. За десять
дней июня надо все завершить. Май прошел успешно, программа выполнена,
сегодня можно и отдохнуть.
Вечером 31 мая товарищ Сталин вместе с другими членами Политбюро
присутствовал в Большом театре на открытии декады узбекского искусства в
Москве. Он сидел в правительственной ложе, улыбался и, не глядя на сцену,
аплодировал. Давно уже соратники не видели вождя в таком прекрасном
расположении духа.
23
1 июня в Кремле на расширенном заседании военного совета, двадцать
членов которого уже были арестованы, присутствовали 116 человек из военных
округов и центрального аппарата. Атмосфера стояла гнетущая. В начале
заседания огласили показания участников "военно-фашистского заговора".
Чтение было долгим, подробным, утомительным, признания - невероятными,
неправдоподобными.
"Участники заговора" были хорошо всем знакомы: соратники по гражданской
войне, для многих близкие друзья, высокоуважаемые, авторитетные,
талантливые военачальники. Однако все молчали: одного слова сомнения
достаточно, чтобы из этого зала отправиться на Лубянку и разделить судьбу
тех, кто уже там находится.
С докладом выступил Ворошилов. Повторил обвинения, уже известные членам
военного совета, и сказал:
- О том, что Тухачевский, Якир, Уборевич и ряд других людей были между
собой близки, это мы знали, это не было секретом. Но от близости, даже от
такой групповой близости, до контрреволюции очень далеко...
Сталин сидел, прикрыв глаза... Мямлит Клим, жует жвачку...
- В прошлом году, - продолжал Ворошилов, - в мае месяце, у меня на
квартире Тухачевский бросил обвинение мне и Буденному в присутствии
товарищей Сталина, Молотова и многих других в том, что я якобы группирую
вокруг себя небольшую кучку людей, с ними веду, направляю всю политику и
так далее.
- Он отказался от своих обвинений, - нетерпеливо перебил Сталин.
Надоело слушать болтовню Ворошилова, видно, перепугался насмерть, хочет
теперь подчеркнуть, что у них с Тухачевским давние разногласия.
- Да, отказался, - подтвердил Ворошилов, - хотя группа Якира и
Уборевича на заседании вела себя в отношении меня довольно агрессивно.
Сталин с шумом отодвинул стул, встал, прошелся по комнате вокруг
длинного стола, за которым сидели военачальники самого высокого ранга, для
остальных были расставлены стулья вдоль стен. По этому проходу и
прошествовал Сталин, обогнул стол и вернулся на свое место.
Но, несмотря на этот явный знак неудовольствия, Ворошилов гнул свое:
- Я, как народный комиссар, откровенно должен сказать, что не хотел
верить, что эти люди способны были на столь чудовищные преступления. Моя
вина в этом огромна. Но я не могу отметить ни одного случая
предупредительного сигнала и с вашей стороны, товарищи...
Многие потупили головы, опустили глаза.
Ворошилов повысил голос:
- Мы должны проверить и очистить армию буквально до самых последних
щелочек! Нужна самая беспощадная чистка. Хотя в количественном отношении
мы понесем большой урон, - он задумался, взглянул на Буденного (тот
пошевелил губами, но ничего не сказал) и закончил свою речь привычными
словами о несокрушимой мощи непобедимой Красной Армии.
Заседание кончилось поздно и возобновилось на следующий день, 2 июня.
Первым выступил Сталин. В своей обычной манере, коротко, сжато сделал
первый главный вывод:
- В стране был военно-политический заговор против Советской власти,
стимулировавшийся и финансировавшийся германскими фашистами. Это
безусловный факт, подтвержденный не только показаниями самих обвиняемых,
но и имеющимися у нас подлинными документами, уличающими их в измене и
шпионаже, документами, которые по понятным всем соображениям политического
и разведывательного характера я здесь приводить не буду.
Сталин выдержал паузу, давая возможность присутствующим твердо уяснить
эту мысль, как первое и бесспорное положение.
Затем продолжил:
- Кто были руководители этого заговора? По гражданской линии: Троцкий,
Рыков, Бухарин, Рудзутак, Карахан, Енукидзе, Ягода, по военной линии:
Тухачевский, Якир, Уборевич, Корк и Гамарник. Это ядро
военно-политического заговора, ядро, которое имело систематические
сношения с германским рейхсвером и которое приспосабливало всю свою работу
к вкусам и заказам со стороны германских фашистов...
Как и в прошлый раз, Сталин обошел стол по узкому проходу между столом
и стеной, вглядываясь в лица тех, кто сидел у стены. Лица сидящих за одним
с ним столом он видел и снова увидит, когда вернется на свое место.
ОН вернулся на место.
- Доказательства в шпионаже неопровержимы. Тот же Тухачевский! Он
оперативный план наш, оперативный план - наше святая святых - передал
немецкому рейхсверу. Имел свидание с представителями немецкого рейхсвера.
Шпион? - Он обвел всех своим тяжелым взглядом. - Шпион!.. Якир
систематически информировал немецкий штаб... Уборевич - не только с
друзьями, с товарищами, но он отдельно сам лично информировал, Карахан -
немецкий шпион, Эйдеман - немецкий шпион. Корк информировал немецкий штаб
начиная с того времени, когда он был у них военным атташе в Германии. И
как дешево продаются эти негодяи! Кто завербовал Рудзутака, Карахана и
Енукидзе? Жозефина Енсен - немецкая разведчица-датчанка на службе у
немецкого рейхсвера. Она же помогла завербовать и Тухачевского. Вот к чему
приводит политическая и моральная нечистоплотность!
Он опять всех обвел своим тяжелым взглядом. Самодовольные военные
бюрократы, каста, теперь дрожат от страха, у каждого рыльце в пушку.
- Не нужно думать, что в заговоре участвовали только те два десятка
человек, которые здесь были названы. Это большая ошибка так думать.
Заговор пустил большие корни в армии, мы его прошляпили. По военной линии
уже арестовано четыреста человек.
Он сделал небольшую паузу.
- Я думаю, это только начало... Это военно-политический заговор
широкого масштаба. Это собственноручное сочинение германского рейхсвера.
Эти люди - марионетки в руках рейхсвера. Рейхсвер хочет, чтобы у нас был
заговор, и эти _господа_ взялись за заговор.
Слово "господа" он произнес презрительно, с грузинским акцентом:
_гаспада_.
- Рейхсвер хочет, чтобы эти _гаспада_ систематически доставляли им
военные секреты, и эти _гаспада_ сообщали им военные секреты. Рейхсвер
хочет, чтобы существующее правительство было снято, перебито, и они
взялись за это дело, но не удалось. Рейхсвер хотел, чтобы в случае войны
было все готово, чтобы армия перешла к вредительству с тем, чтобы армия не
была готова к обороне, этого хотел рейхсвер, и они это дело готовили.
Он опять отодвинул стул, вышел из-за стола и снова стал прохаживаться
несколько быстрее обычного, доходил до конца стола, резко поворачивался
обратно и с сильным грузинским акцентом продолжал говорить:
- Эта агентура - руководящее ядро военно-политического заговора в СССР,
состоящее из десяти патентованных шпиков и трех патентованных
подстрекателей шпионов. Это агентура германского рейхсвера. Вот основное.
Заговор этот имеет, стало быть, не столько внутреннюю почву, сколько
внешние условия, не столько политику по внутренней линии в нашей стране,
сколько политику германского рейхсвера. Хотели из СССР сделать вторую
Испанию.
Он сел, ударил кулаком по столу:
- Прошляпили, мало кого мы сами открыли из военных. Наша разведка по
военной линии плоха, слаба; она засорена шпионажем, даже внутри чекистской
разведки у нас нашлась целая группа, работавшая на Германию, на Японию, на
Польшу... Почему нет сигналов с мест?
Прищурившись, он посмотрел на Ворошилова, Буденного.
- Я спрашиваю, почему никто не сигнализировал, никто не проявил
бдительности? Если в сигнале будет правды хотя бы на пять процентов, то
это уже хлеб.
Военный совет продолжал работу 3 и 4 июня. Выступили сорок два
человека. Все гневно осуждали заговорщиков, каялись в отсутствии
бдительности, в позорном благодушии. Сталин внимательно слушал,
прикидывая, кого из выступавших включить в состав специального военного
суда. Перед ним лежал большой лист бумаги, на котором он записывал фамилии
маршалов и командармов, выступивших наиболее резко, записывал, зачеркивал,
снова записывал.
В конце концов он составил список военного суда: маршалы - Буденный,
Блюхер, Шапошников, командармы - Алкснис, Белов, Дыбенко, Каширин.
Военный совет утомил Сталина, он уехал на ближнюю дачу, велев на
следующий день к завтраку вызвать Михаила Ивановича Калинина.
Михаил Иванович приехал, уютный старичок, кротко переносил насмешки
Сталина. Впрочем, Сталин шутил с ним добродушно - зачем обижать...
Особенно ценил в нем Сталин то, что Калинин плохо играл на бильярде, но
играть любил, и Сталин у него обычно выигрывал. Он и у других выигрывал,
но замечал: подставляются: целятся и мажут - нарочно мажут, боятся
в...
