Анатолий Рыбаков. Страх
страница №18
... тоже написала. Конечно,Рязань ближе, но посмотри. Главное, не отчаивайся, самое страшное позади.
Как только устроишься, я буду к тебе приезжать.
Все продумали, все подготовили - мама, Михаил Юрьевич, ну и, конечно,
Варя. Милые, наивные люди.
- Ты по-прежнему работаешь в инвентаризационной конторе?
- Да. Сейчас я взяла отпуск.
Он понял: взяла отпуск, чтобы сидеть дома у телефона и ждать его
звонка.
Она достала из сумки пакет:
- Здесь кое-какая еда тебе в дорогу. Колбаса копченая, сало, конфеты.
- Ну зачем?
- Ничего этого в Калинине ты не купишь.
- Ладно!
Все это она тоже берегла до его приезда.
- Что творится, Саша, - сказала Софья Александровна, - что творится! В
нашем доме каждую ночь забирают.
- Что в Москве говорят о процессе?
- Говорят? - Софья Александровна усмехнулась. - Сашенька, сейчас никто
ни с кем ни о чем не говорит, все боятся. Я только с Варей перекинулась
парой слов, но Варя верна себе: "Вышинский - холуй, продажная шкура, и
вообще все - ложь, все - липа..."
Саша улыбнулся. Он помнил, как Варя обличала какого-то Лякина из ее
класса: доносчик, подлипала. И потому сразу представил себе, каким
сердитым было ее лицо, когда она ругала Вышинского.
- Но большинство, Сашенька, мне кажется, верит. Психология толпы
неустойчива: ее можно повернуть и в ту, и в эту сторону. Ты Травкиных
помнишь, в нашем доме жили, старуха с дочерью? А старшая дочь - эсерка или
меньшевичка - ее еще в двадцать втором году посадили... Так вот теперь,
через пятнадцать лет, выслали и старуху Травкину, и ее младшую дочь. За
что? За связь с врагами народа. А этот враг народа - собственная дочь,
которую она не видела пятнадцать лет. И заметь: все квартиры забирают себе
работники НКВД. Да, имей в виду, Юра Шарок работает в НКВД, большой чин.
- Он все еще в нашем доме живет?
- Выехал. Получил новую квартиру. В старой остались отец, мать и брат
его - уголовник, Володька, вернулся из лагерей, таких в Москве не
прописывают, а его сразу же, да еще на Арбате, на режимной улице.
- Значит, нужный человек, - заметил Саша.
- Ужасный тип! Нахал, уголовная морда, идешь мимо него, так и ждешь -
сейчас финкой пырнет. Между прочим, спрашивал насчет тебя.
- Да?
- С такой улыбочкой: "Сашеньку своего дожидаетесь?"
- А ты?
- Я ему: "Тебя дождались и Сашу дождемся". Даже не остановилась, на
ходу бросила... Говорят, он в МУРе работает... Ну ладно, что я все о наших
делах... Прости меня! Как ты?
- Прекрасно. Видишь - жив, здоров.
- Я тебе затем рассказывала, чтобы ты знал обстановку.
- Представляю.
- Таких, как ты, преследуют, придираются к любой мелочи. Будь
осторожней, Сашенька. Не вступай в споры, не конфликтуй. Кем ты
собираешься работать?
- Шофером. Кстати, ты мне права привезла?
- Да, да, конечно. Чуть не забыла тебе отдать, - она порылась в сумке,
вынула конверт, - здесь твои водительские права, зачетная книжка, вот
листок с адресами, о которых я тебе говорила, смотри, и профсоюзный билет,
но он уже просрочен, три года не плачены членские взносы.
- Ничего, - Саша взял конверт, - все может пригодиться.
Он просмотрел документы: права - зеленоватые корочки, его фотография -
совсем мальчишеское лицо, он в полосатой футболке - такие тогда были в
моде, зачетная книжка со знакомыми фамилиями преподавателей, все предметы
сданы, только дипломную работу не успел защитить.
- Вот еще твои документы, - продолжала мама, перебирая бумаги в другом
конверте, - метрика, аттестат об окончании школы, билет какого-то
спортивного общества...
- Этого ничего не надо, - сказал Саша, - пусть все будет у тебя,
впрочем, погоди, метрику я возьму.
Вдруг представится возможность получить паспорт заново, тогда метрика
пригодится.
- Я не хочу тебя огорчать, Сашенька, - сказала мама, - но у нас в
квартире сложилась несколько напряженная обстановка. Галя претендует на
маленькую комнату, не хочет считаться, что есть папина бронь, следит за
мной. И когда ты будешь звонить из другого города, я бы не хотела, чтобы
она подходила к телефону. Ведь знаешь, как телефонистка объявляет "Вас
вызывает Калинин... Вас вызывает Ленинград..." Поэтому давай каждый раз
договариваться, приблизительно в какие часы ты будешь звонить, я буду
возле телефона.
- Хорошо, - согласился Саша, - я только не знаю, в какие часы дают
Москву.
- Я прихожу с работы в шесть часов и весь вечер сижу дома.
- Завтра я тебе обязательно позвоню после семи вечера, а потом будем
договариваться. Ну и писать буду, - он улыбнулся, - все же дешевле.
- Конечно, - согласилась она, - зря деньги не трать. Пиши чаще, если
можно, каждый день. Звони только в крайнем случае. Кстати, можешь писать
Варе - она мне передаст.
- Ты боишься, что меня будут искать?
- Да, боюсь. Они редко освобождают. Но если освобождают, потом берут
снова. Такая у них система. Тебе будет трудно жить, Саша.
- Я это знаю. Но не беспокойся. Все будет в порядке.
- Дай Бог... Дай Бог... - тихо сказала она, и глаза ее снова
увлажнились, - боже мой, за что, почему?
- Ладно, мама, - он взял ее руки в свои, прижал к губам, - ты должна
радоваться, я жив, здоров, свободен, _свободен_, понимаешь? Мое счастье,
что меня забрали тогда, а не сейчас, потому я так легко и отделался.
Забери меня сейчас, я бы получил десять лет лагерей, в лучшем случае. За
что? За то же, что и другие, ни за что! Так что радоваться надо. Будь
спокойна, ни о чем не волнуйся. Я буду писать, не каждый день, каждый день
навряд ли получится, но ни при каких обстоятельствах ты не должна
волноваться. Со мной все будет в порядке.
Она молча слушала его, думала, потом сказала:
- Тетя Вера предложила: если будет крайняя необходимость, ты можешь
приехать к ним на дачу на 42-й километр. Если зимой, то надо меня
предупредить, чтобы они открыли дачу, дрова там есть. Давай придумаем
условную фразу, я пойму, что надо предупредить Веру. Предположим: "Пришли
мне свитер, я мерзну". Как ты считаешь?
- Отлично, - улыбнулся Саша, - я запомню: "Пришли мне свитер, я
мерзну".
И это предусмотрели: на случай, если ему придется сматываться
откуда-то. Тетка молодец! Брат расстрелян, а она не боится прятать
племянника.
- Отлично, - повторил он, подумав вдруг, что там бы мог встретиться с
Варей.
- Как Варя?
- Варя - славная девочка. Добрая душа. Я ее искренне люблю. Моя
единственная поддержка. Все посылки тебе она отправляла; "Софья
Александровна, вам тяжело, я сама отнесу на почту..." Трогательно, правда?
Саша кивнул головой:
- Да, конечно...
- Водила меня в поликлинику, приходила ко мне в прачечную, воевала с
придирчивыми клиентами. С характером девочка. Это она заставила Нину
уехать на Дальний Восток, а то бы Нину арестовали.
- Нину?
- Представь себе. Такая правоверная была. У них посадили директора
школы, а она хорошо относилась к Нине, вот и закрутилось... Варя чуть ли
не силой посадила в поезд и отправила к Максу. В общем, Варя молодчина. Но
очень несдержанная: говорит, что вздумается, страшно за нее, тем более
защиты никакой - личная жизнь не сложилась...
- Что ты имеешь в виду?
- Выскочила замуж за бильярдиста, шулера, тот продавал ее вещи.
Саша встал с чемодана:
- Ноги затекли, надо постоять немного, и курить хочется.
Он был потрясен.
- Ты не возражаешь, я выйду на минуту, сделаю пару затяжек?
- Иди, иди, я подожду.
Он вышел из вокзала, прислонился к стене. Вот и встретила его Москва...
Марк расстрелян, Будягина, конечно, тоже расстреляют, но он не мог сейчас
о них думать... Варя, Варя! Единственная радость, что светила ему Девочка,
тоненькая, стройная, танцевала с ним румбу в "Арбатском подвальчике",
приглашала пойти на каток, нежная и чистая, спала, оказывается, с каким-то
подонком бильярдистом. А намиловавшись с ним, садилась за стол и писала:
"Как бы я хотела знать, что ты сейчас делаешь...". "Нежная", "чистая" -
все это он придумал, нафантазировал, томясь в ссылке, создал в своем
воображении идеальный образ и молился на него, идиот. И домолился -
влюбился в эту девочку Впрочем, какую девочку? Чужую жену, как выяснилось,
да еще и неразборчивую в своих привязанностях.
Он втоптал недокуренную папиросу в снег, вернулся на вокзал.
- Я тебя перебил, мама, ты рассказывала о Варе.
- Может, тебе неинтересно?
- Напротив. Я только не понимаю, почему она вышла замуж за того
человека, если он шулер.
- Дурочка была, семнадцать лет, сирота, жила на медные деньги. А тут
рестораны, шикарная жизнь, лучшие портнихи, лучшие сапожники, парикмахеры.
Слава богу, что хоть вовремя спохватилась и прогнала этого прохвоста. Они
ведь жили у меня, снимали маленькую комнату.
Жили в его квартире и спали на его постели! Зачем мама их пустила к
себе, как она могла участвовать во всем этом?
- Ну и что было дальше?
- Что было дальше? Одумалась и выставила его. И тут началась мелодрама,
он грозился застрелить ее из револьвера, выманил ночью из дома, пришел
чуть ли не в маскарадном костюме, Варя смеялась, рассказывая: кепка
надвинута на глаза, воротник плаща поднят" А она ему сказала: "Стреляй,
стреляй, получишь за меня вышку!" Словом, выставила его и вернулась к
Нине, но забегала ко мне почти каждый день. И когда видела, что я пишу
тебе письмо, сразу: "Софья Александровна, дайте я тоже что-нибудь припишу
Саше..." Добрая девочка, добрая и, знаешь, очень неординарная.
Добрая девочка, добрая девочка... Она и вправду добрая и, наверно,
действительно неординарная и, видно, любит его маму, и он ей должен быть
за это благодарен. Но он ее доброту принимал за нечто большее. С чего он
взял? Из-за одной фразы: "Как я хочу знать, что ты сейчас делаешь" он
решил, что Варя любит его. Ах, идиот, идиот... В конце тридцать четвертого
он получил то письмо, был морозный день, печка горела, пробивалось солнце
сквозь маленькие оконца, он, обезумев от радости, носился с письмом по
комнате. Потом пришел Всеволод Сергеевич и объявил, что в Ленинграде убит
Киров... Киров убит. Марк расстрелян. Всеволод Сергеевич исчез... Никого
нет. И Вари тоже нет, выставила она своего бильярдиста или не выставила,
какое это имеет значение теперь? Рухнул карточный домик, который он создал
в своем воображении. Ну что ж, жизнь сурова во всем, сурова и в этом.
- Как отец? - спросил Саша.
Мама пожала плечами.
- Все так же... Приезжал, продлил бронь. Впрочем, в марте она у него
уже совсем кончается. Скорее всего, переедет в Москву.
И помолчав, добавила:
- У него жена, дочь.
Ничего этого ему мама не сообщала, ни о чем не писала, не хотела
огорчать. Ах, мама, мама, родной человек, единственный. Как она будет
жить, если вернется отец? Да еще вернется с новой семьей? Начнут
разменивать комнаты, загонят мать в какую-нибудь халупу в Черкизово или
Марьину рощу, где топят печки и готовят на керосинках. А он в это время,
как заяц, будет петлять по России, не сумеет ни помочь ей, ни защитить ее.
- Я тебя прошу об одном, мама, не давай себя в обиду, когда вернется
отец. Обещай мне это!
- Обещаю, и ты ни о чем не волнуйся, - голос ее был ровен и тверд,
значит, уже проигрывала этот разговор в уме, - я тебе скажу больше: никуда
я из нашей квартиры не двинусь. В конце концов - это твой дом, и прежде
всего я обязана думать об этом.
- Договорились! Именно это я и хотел от тебя услышать.
Он бодро улыбнулся, хотя сесть в поезд и закрыть глаза - вот чего ему
хотелось больше всего. Но мама не должна видеть его растерянности, его
отчаяния. Для всех наступила новая жизнь, и для него тоже.
- Если ты не будешь спокойной, мама, то и я начну дергаться. А
перспективы у меня совсем неплохие, работу я найду быстро, я в этом не
сомневаюсь.
Она молча смотрела на него, все смотрела и смотрела, и он понял, что
слова его не достигают цели, что мысли ее сосредоточены только на одном,
на том, что они снова расстаются.
- Ты не опоздаешь?
Саша посмотрел на стенные часы:
- У нас еще полчаса.
- Вокзальные часы всегда врут, может быть, пройдем на перрон?
Саша сверился со своими часами:
- Нет, все правильно. Успеем. Там холодно, а здесь тепло. Я не хочу,
чтобы ты мерзла.
Он намеренно тянул время: никакой паники, все в порядке, все в норме.
- Что тебе прислать из одежды? - спросила Софья Александровна.
- У меня все есть. Приеду в Калинин, осмотрюсь, освоюсь и тогда тебе
сообщу.
Теперь он сам взглянул на часы. Встал, протянул руку маме.
- Надо идти к поезду... - он обнял ее, поцеловал. - Мы с тобой еще
поживем вместе, вот увидишь!
Она мелко закивала головой.
- Поезжай домой. Я завтра позвоню.
- Я провожу тебя.
- Зачем тебе толкаться на перроне?
- Я провожу тебя.
Поезд еще не подошел. На перроне собралось полно народу, было ветрено,
неуютно, люди нервничали, ругались - что же творится, что делается,
несколько минут осталось до отправления, а поезд все не подают!
Наконец показались задние вагоны, изгибаясь, поезд приближался к
платформе.
- Давай попрощаемся, - сказал Саша, - тебя тут задавят, а я побегу
искать свой вагон.
- Нет, нет, еще рано! - она засеменила за ним, проталкиваясь сквозь
толпу.
У Сашиного вагона уже выстроилась очередь, проводница, разбитная, с
подкрашенными губами, проверяя билеты, подгоняла пассажиров:
- Шевелитесь, граждане, шевелитесь!
И когда Саша протянул билет, мама ткнулась лицом в его пальто,
обхватила руками. Саша быстро поцеловал ее в щеку - они всех задерживали.
- Бабуля, да отпусти ты парня, - прикрикнула проводница, - не на век
расстаетесь, а людям проход загораживаете!
Мама отошла, прижалась спиной к фонарному столбу. Саша поднялся на
площадку, встал в самом конце, чтобы никому не мешать, но так, чтобы ее
видеть.
Раздался свисток, проводница втолкнула в вагон последнюю тетку из
очереди, закрыла дверь.
Поезд тронулся, оставляя позади Москву, вокзал, фонарный столб, возле
которого одиноко стояла его мама.
23
Не успела Софья Александровна вернуться домой, как тут же позвонила
Варя.
- Софья Александровна, где вы были, я звоню, звоню...
- Я _его_ встретила и проводила, - ответила Софья Александровна. - Он
позвонил утром, я тут же отзвонила тебе. Сказали, что ты будешь только в
одиннадцать, а у него поезд. Пришлось уехать.
- Боже мой, - упавшим голосом проговорила Варя, - меня послали в
Моспроект, всего на один час, какая обида!
- Не огорчайся, он теперь недалеко.
- Я приеду к вам сразу после работы, вы мне все расскажете.
- После института?
- В институт не поеду. Сразу после работы к вам.
- Хорошо. Жду.
Варя приехала возбужденная, бежала, спешила, торопилась.
- Ну как он?
- Все в порядке, живой, веселый, здоровый. Ты разденься, жарко, сейчас
тебя чаем напою.
- Успеется с чаем, - Варя повесила пальто, сбросила с головы платок, -
сначала все мне расскажите.
- Самое главное я тебе сказала: живой, веселый, здоровый, настроен
бодро. Конечно, у него паспортные ограничения, но ведь они у всех, кто был
в ссылке, не у него одного. Едет в Калинин, там у него знакомые, надеется
устроиться на работу. Будет звонить, тебе передавал привет.
Варя внимательно слушала. Жив, здоров, весел, бодр, передавал привет,
все как будто хорошо. Но чего-то ей недоставало, не так она себе все
представляла. За рассказом Софьи Александровны она не увидела того Сашу, с
которым, взявшись за руки, пойдет по летнему, залитому солнцем лугу.
Если бы они встретились на вокзале, то тут же, прямо при Софье
Александровне, бросились бы друг к другу и стояли, обнявшись, мир бы стал
иным, все заботы и невзгоды оказались бы ерундой, мелочью, чепухой. Только
так она представляла себе их встречу, и эта встреча не состоялась из-за
дурацкой выкопировки, которую кто-то забыл вчера взять в Моспроекте,
пришлось ехать за ней.
Усилием воли Варя взяла себя в руки. Ладно, все бывает, не повезло ей.
Хорошо, хоть Калинин рядом, поедет туда в первый же выходной.
- Вы мне поподробней расскажите, - попросила она Софью Александровну.
- Что же тебе еще сказать, Варенька, он абсолютно не изменился, зарос,
правда, сильно, давно не брился: был в дороге почти месяц. Меня поразили
его спокойствие, его мужественность. С каменным лицом слушал про расстрел
Марка Александровича, про арест Будягина, меня не хотел расстраивать,
показывать своей боли; Он ведь очень любил Марка и Ивана Григорьевича
любил. Расспрашивал о процессе. Давно не читал газет. Собирается работать
шофером, я думаю, - правильно, не так строго проверяют документы. В общем,
все обговорили, я ему передала деньги, еду, что ты купила.
- Он-спрашивал обо мне?
- Ну конечно, Варя, о чем ты говоришь?
- Как он спросил, какими словами?
- Словами?.. "Как Варя?" - вот так, так прямо и спросил: "Как Варя?"
- Наверно, "Как поживает Варя?"
- Нет, только два слова: "Как Варя?" Что ты, Варенька, разве он мог так
небрежно, как бы между прочим спросить о тебе? Нет! Он сразу спросил и
именно так, как я говорю: "Как Варя?"
- Ну, а вы?
- Я ему все рассказала о тебе, - Софья Александровна рассмеялась, - что
я могла о тебе сказать? Только одно: пропала бы я без тебя, не выдержала
бы.
- Ладно уж.
- Но ведь это правда! И он все знает, и все понимает, и благодарен
тебе. Кстати, Варенька, я ему рассказала про Нину, правильно?
- Конечно.
- Ну вот, рассказала, какая ты внимательная, какая мужественная, как
заставила Нину уехать к Максу, силой, можно сказать, отправила, как ты
Костю выставила...
- Что-что? - переспросила Варя.
- Ну, как ты Костю выставила, - вдруг, сама не понимая почему,
встревожилась Софья Александровна.
Варя не сводила глаз с ее лица.
- Откуда он знает про Костю?
- Как... Не понимаю, - растерянно проговорила Софья Александровна,
сообразив вдруг, что совершила нечто непоправимое.
- Откуда он знает про Костю? - переспросила Варя, тяжело дыша.
- Ну... я рассказала.
- Что, что вы ему рассказали? - наклонившись, согнувшись пополам,
закричала Варя.
- Что с тобой, Варенька, опомнись! - Софья Александровна с трудом
глотнула воздух, у нее защемило сердце, привычным движением она потянулась
за нитроглицерином.
- Что, что вы ему рассказали? - не замечая ни состояния Софьи
Александровны, ни таблетки нитроглицерина, которую та положила под язык,
все так же не разгибаясь, повторила Варя.
Софья Александровна перевела дыхание:
- Варенька, ничего особенного я ему не сказала. Вышла замуж, жили у
меня, потом ты его прогнала, он хотел тебя убить, но не на такую напал...
Все это было давно, два года назад.
Варя закрыла лицо руками:
- Боже мой, Боже мой, зачем вы ему это рассказали? Ну, зачем? Зачем?
- Но, Варенька, - едва слышно проговорила Софья Александровна, - ведь
это все правда, рано или поздно Саша бы узнал, ты бы сама ему все
рассказала.
Варя отвела руки от лица:
- Да, рассказала бы, но _сама_, сама, вы понимаете, сама. Я бы
объяснила, он бы меня понял.
Она опять закрыла лицо руками:
- Боже мой, Боже мой, что вы наделали?! Что вы наделали?!
Софья Александровна молчала, щемило сердце, нитроглицерин еще не
сработал, лишь кружилась немного голова, Господи, только бы справиться с
приступом, не упасть со стула. Конечно, состояние Вари ужасно, но она
растравляет себя, бедная девочка. Ничего особенного не произошло, ведь
Саша даже не обратил на это внимания, вышел покурить, вернулся, попросил
ее подробнее рассказать о Барином замужестве, и лицо его было совершенно
спокойным, это она помнит точно.
- Варенька, деточка, успокойся, умоляю тебя. Ты ведь знаешь, Саша не
мещанин. Мало ли что было у тебя и у него. Ну, успокойся, прошу тебя.
Варя не ответила, схватила свое пальто.
- Ты куда, Варенька, подожди!
- Нет, спасибо, мне пора.
И, захлебываясь слезами, выскочила из комнаты.
Господи, подумала Софья Александровна, как она проглядела, просмотрела
все это? Варя влюблена, на что-то надеялась... Была бы, наверно, хорошей
женой Саше... Волевая, сильная, иногда взбалмошная, несдержанная, но
жертвенная - качество, которое всегда казалось Софье Александровне главным
в женщине. Конечно, Саше сейчас не время думать о семье, но Варя его ничем
не обременит, наоборот, поддержит, не обуза, а опора. И если она на что-то
рассчитывала, то, естественно, не хотела, чтобы Саша знал о Косте, о всей
этой, в общем, неприглядной истории.
Сердце как будто немного отпустило, голова кружилась меньше, Софья
Александровна осторожно поднялась и легла на кровать. Закрыла глаза и тут
же опять закружилась голова. Нет, нельзя закрывать глаза. Страх смерти
охватил ее, она знала - это признак стенокардии, и все же боялась, что
умрет, не встанет больше с постели. Господи, вот так умереть. Оставить
неустроенного Сашу. Оставить Сашу одного на свете.
Она нащупала в кармане стеклянный тюбик с нитроглицерином, снова
положила таблетку под язык.
Она понимает Варю, Варя любит Сашу и ей стыдно за все, что было с
Костей. Но почему она ничего не говорила о своей любви? Рассказывала, что,
закончив школу, выйдет замуж за какого-то курсанта или лейтенанта и уедет
к нему на Дальний Восток Потом лейтенант исчез, появился Костя, но и при
лейтенанте, и при Косте Варя продолжала о ней заботиться, помогала в
прачечной, отправляла посылки Саше. Когда же возникла ее любовь к Саше?
Может быть, просто не хочет, чтобы Саша плохо о ней думал, гордая,
самолюбивая девочка, боится уронить свое достоинство. Но, Боже мой,
сколько девочек совершают такие ошибки. Да, Софья Александровна выразилась
неосторожно. Это ошибка. Но зачем так трагично на это реагировать?
Надо успокоиться, успокоиться. Прежде всего она должна думать о Саше.
Хорошая девочка Варя, прекрасная, она ее нежно любит, любит как мать, но
не должна нервничать из-за каждой ее блажи. Конечно, и у Вари нелегкая
жизнь, история с Ниной чего стоила. Можно и ее понять. И все же надо быть
сдержаннее.
С этими мыслями Софьи Александровна и задремала.
Она не знала, сколько времени проспала, но проснулась от ощущения
чьего-то присутствия в комнате. Возле кровати сидела Варя. Улыбнулась ей,
взяла ее свисающую с кровати руку в свои.
- Как вы себя чувствуете, Софья Александровна?
- Ничего, деточка, хорошо.
- Ну и слава богу. А я сижу, смотрю, как вы спите. Вы меня извините,
Софья Александровна, простите. Я разнервничалась, наверно, оттого, что не
попала на вокзал и не увидела Сашу. А мне хотелось его увидеть. И потом...
Та история с Костей такая отвратительная, что я о ней стараюсь не
вспоминать и не хочу, чтобы вспоминали другие, мне было неприятно, что о
ней узнал Саша, мне не хотелось выглядеть перед ним в таком свете.
- Но, Варенька, я ничего плохого не сказала. Саша не придал этому
значения. Он сказал, что будет звонить и мне, и тебе.
- Так он сказал?
- Конечно. Обязательно позвонит. Он мне позвонит, и я с ним договорюсь,
когда он будет звонить, и предупрежу тебя, ладно?
- Замечательно, - ответила Варя, догадываясь, что Софья Александровна
только сейчас все это придумала, чтобы утешить ее. Но ее ничто уже не
могло утешить. Жизнь поломана, Саша не простит. И хотя отчаяние
по-прежнему душило ее, она выдавила из себя улыбку, боялась, как бы у
Софьи Александровны снова не начался приступ, - я расстроилась, что меня
угнали в этот дурацкий Моспроект, две недели не выходила из чертежной и
вот отлучилась на час, и как раз в это время позвонил Саша, ну, я
разнервничалась. И вас разволновала, - она погладила руку Софье
Александровне.
- Как ты вошла, я не слышала.
- У меня ведь есть ключ от вашей квартиры, вы забыли?
- Ах да, правда.
- Вот я и вошла, пробралась на цыпочках к вашей кровати. Дома я чуть
успокоилась, поняла, что расстроила вас, дай, думаю, вернусь, посмотрю,
как моя Софья Александровна.
У Софьи Александровны навернулись на глаза слезы. Не выпуская Вариной
руки, она тихонько, как позволили силы, пожала ее:
- Ах ты, голубушка, золотая моя девочка, святая душа.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
1
Прощаясь с мамой, Саша не успел занять место в вагоне, примостился
кое-как на краю скамейки.
Не выходил из головы Марк, не выходили из головы Будягин и эти
несчастные Травкины из их дома. В стране творится нечто страшное,
невообразимое, и, судя по газетной истерии, не будет этому конца. И все же
он хорошо себя вел с мамой, своим спокойствием хоть немного ободрил ее. И
она держалась стойко, хотела внушить ему уверенность, что он не одинок,
если понадобится, его родные, его близкие придут на помощь.
И то, что рассказала мама о Варе, он выслушал мужественно, ни один
мускул не дрогнул на его лице, мама ни о чем не догадалась.
Но сейчас, сидя среди чужих, незнакомых людей в тесном вагоне, который
увозил его из Москвы, из _его_ Москвы в чужой Калинин, он чувствовал себя
опустошенным, разбитым, раздавленным. Свидание с мамой многого стоило ему,
и теперь силы покинули его. Он прислонился к спинке скамьи и закрыл глаза.
Рядом переговаривались соседи, гоготали парни, резались в карты, но он
ничего не слышал, мысли его перескакивали с одного на другое, он пытался
разобраться в том, что на него навалилось.
Кончая ссылку, он знал, _что_ его ждет. Шагая за санями в тайге, видя
колонны заключенных, слушая радио в Тайшете, он уже ощутил этот мрак и был
готов к любой неожиданности. Даже в Москве, пока он ждал маму, могли
устроить облаву на вокзале и загрести его за нарушение паспортного режима.
Ко всему он был готов, и только к тому, что случилось, готов не был.
Он не имеет права осуждать Варю. Она ничего не обещала ему, ничем не
обязана, между ними не было произнесено ни одного слова любви, Варя не
предала его, она ни при чем. Он _придумал ее, вообразил_. И все же сердце
его кровоточило, он не мог смириться с тем, что какой-то шулер жил в его
комнате, спал с ней на его диване, шарил по вечерам своей ручищей по стене
у шкафа, искал выключатель, а потом, в темноте, наваливался на нее... О
Господи, впервые в жизни он ревновал, никогда не знал, что это такое, ну
зачем ему это, он уже достаточно хлебнул всего, хватит с него, хватит!
Надо думать о Калинине, о поисках работы. Первым делом он пойдет к
Ольге Степановне, она посоветует что-нибудь насчет жилья. Да, пойдет к
Ольге Степановне, это ясно. Неясно другое: сколько же времени они жили у
мамы, он не спросил об этом. Почему не спросил? Три месяца, шесть, год? И
опять, и опять все возвращалось к Варе, к ее бильярдисту, не мог он
выбраться из этого круга, к черту все эти мысли, унизительно, но не
подавлялось разумом, не хотелось больше жить. Из-за чего, из-за кого?
Из-за девочки, которая помогала его матери, сдавала на почте посылки,
приписывала иногда к маминым письмам две-три приветливые фразы. Из-за
девочки, которую он ни разу не поцеловал! Глупо, стыдно, но он не мог
преодолеть себя.
Поезд качнуло, Саша ухватился рукой за край скамейки, сжал ее до боли в
пальцах.
Врезать бы этому сукиному сыну в правую скулу, в левую, разбить морду в
кровь - он отнял у него Варю, сволочь. Саша загибался в Мозгове, а шулер
жил в его комнате, торжествовал, веселился, шиковал и завлек этим Варю,
купил ее... Пусть шулер и не знал о его, Сашином, существовании, это не
меняет дела, все равно Саша его ненавидел - прельстил девочку ресторанами,
таскал по бильярдным, похвалялся выигрышем, обнимал грязными лапами...
Хоть бы где-то в другом месте, не на его постели... Все! Хватит! Отсечь
Варю, никогда не вспоминать! С этим покончено!
Саша открыл глаза, посмотрел в окно - снег, снег, снег, тоска...
В Калинине на вокзале Саша сдал чемодан в камеру хранения. Явиться с
чемоданом к Ольге Степановне значило бы набиться на ночлег, да и соседи
увидели бы, что к ней приехал неизвестно откуда незнакомый человек.
Ключ от чемодана Саша давно потерял, закрывал его на защелки. Но в
камере хранения незапертый чемодан не примут. На привокзальной площади он
нашел камень и сильно ударил им по защелкам. Они погнулись, открыть
чемодан стало невозможно. Жаль, конечно, но зато примут на хранение, потом
починит в мастерской.
Приемщик нажал на одну защелку, на другую, чемодан не открылся. Саша
получил квитанцию, спросил, как пройти на набережную Степана Разина, и
вышел из вокзала.
Никогда Саша раньше не бывал в Калинине, думал, глухой областной город.
И был приятно удивлен: чисто, красиво. Саша шел по главной, Советской,
улице, пересек несколько площадей: Красную - с городским садом имени
Ленина, Советскую площадь и Пушкинскую. На площади имени Ленина в
особняках располагались городской совет, городской комитет партии и театр.
Улица заасфальтирована, тротуары очищены от снега, ходит трамвай, бегут
машины, те же, что три года назад видел он в Москве: ГАЗ-АА, ЗИС-5,
легковой газик, и только возле здания горкома стояла новая легковая машина
М-1, "эмка", а возле облисполкома - большой черный легковой автомобиль
ЗИС-101, раньше он таких не видел, но о выпуске их читал в газетах.
Не Москва, но и не Канск, не Кежма, тем более не Тайшет. Идут люди,
давненько не видал он смеющиеся лица, спокойная, безмятежная, нормальная
жизнь.
И парикмахерская типично московская, с такими же креслами, зеркалами,
тепло, уютно, зеленый фикус в углу. Парикмахер постриг Сашу, побрил,
сделал горячий компресс, приятно, черт возьми, жить цивилизованно. И вид
теперь вполне приличный. Конечно, фетровые бурки смотрелись бы лучше, чем
простые сапоги, но ведь и сам товарищ Сталин ходит в сапогах. Под пиджаком
не рубашка, а грубый свитер, и пиджак уже видавший виды, да и брюки не
лучше. Ладно, сойдет. В Мозгове он брился сам, стриг его Всеволод
Сергеевич простыми ножницами, а какой он парикмахер! А когда Всеволода
Сергеевича отправили в Красноярск, и вовсе некому было стричь. Где, в
каком лагере сейчас Всеволод Сергеевич, сколько лет дали? Ничего
неизвестно, а хотелось бы что-то сделать для него, хотя бы денег
перевести, посылку послать. Но справки об арестованных выдавали только
родственникам. И то не всегда.
Дома на набережной Степана Разина тоже были старинной постройки, двух и
трехэтажные особняки с колоннами, но, видно, давно не ремонтировались,
обветшали, штукатурка облупилась и, судя по номеру квартиры - На, было
ясно, что, особняк, который Саша искал, давно поделен на коммунальные
квартиры.
Двор запущенный, захламленный, с сугробами снега, дверь подъезда
прикрывается неплотно, на лестнице темно. Саша все же нашел квартиру номер
На, постучал в дверь с ободранной клеенкой, из которой торчали клочья
ваты. Вышел мужчина, странно одетый - нижняя рубаха, сапоги, галифе на
подтяжках.
- Простите, - сказал Саша, - мне нужна Маслова.
Он вгляделся в Сашу:
- А вы откуда? Кем ей приходитесь?
Ряшка толстая, глазки поросячьи, смотрят недоброжелательно, нагляделся
Саша за эти годы на такие хари.
- Кем приходитесь? - грубо повторил мужчина.
- Никем. Я из Пензы, преподаю в музыкальном училище. По классу
фортепьяно. Моя коллега - Розмаргунова Раиса Семеновна, узнав, что я еду в
Калинин, попросила зайти к ее гимназической подруге Ольге, простите, забыл
отчество... - Он порылся в карманах, вынул бумажку. - Ольге Степановне
Масловой, передать привет и спросить, почему она ей не пишет. Узнать, жива
ли она, здорова.
- Ну и что дальше?! Дальше что, спрашиваю?
- Ничего дальше, все.
Саша простодушно смотрел ему в глаза.
- Выехала она отсюда, - сказал мужчина, - давно выехала.
И с этими словами захлопнул дверь.
Саша вышел на улицу Все ясно. После убийства Кирова во всех городах
подбирали подозрительных, а тут жена заключенного, начавшего еще с
Соловков. Выслали, конечно, и Ольгу Степановну, или сама уехала
куда-нибудь, где ее не знают, и ее квартиру или комнату занял этот лоб из
органов. Небольшой, видно, чин, но чин. Как смотрел, поросячья морда!
Думал, наверное, задержать или нет.
Пронесло!
А могло и не пронести. Предъявите документы! Я вот такой-то! И
показывает удостоверение сотрудника НКВД. Пройдемте в квартиру! Посмотрит
паспорт... Ах, вот вы из какой Пензы... Понятно! И к телефону: приезжай,
Вася, Володя, Петя, тут у меня птичка "из Пензы", разыскивает Маслову, ту
самую... Давай, давай, приезжай! И пойдет! Откуда знаете Маслову? Вместе с
ее мужем были в ссылке? Вы связной? На конвейер, в карцер, нагишом на
мороз! Признавайся, стерва, кто, кроме тебя, Маслова и его жены, входит в
организацию? На этом долдон мог бы выслужиться. Но что-то помешало. Может
быть, девка у него была, а когда девка тепленькая в постели, тут не до
шпионов, не до врагов. Хрен с ними, с врагами.
Неосторожно он поступил, легкомысленно! Попер на квартиру к жене
пребывающего в лагерях, а может, уже и расстрелянного контрреволюционера.
Ведь Алферов его предупреждал "Вам не надо в кучу, вам надо
_отделиться_... Вам не нужны лишние связи, у вас вообще не должно быть
никаких связей..." Выкрутился на этот раз. Впредь будет умнее.
На улице стемнело. Саша подошел к фонарю, посмотрел на часы - без
нескольких минут пять. Куда идти? Найти какой-нибудь гараж, спросить, не
требуются ли шофера? Уже поздно искать гаражи в незнакомом городе. И все
равно явиться придется в отдел кадров, а там неизвестно, кто сидит, -
опять нарвешься на такое вот мурло с поросячьими глазками.
Да, без знакомого человека не обойтись. Надо ехать в Рязань, к брату
Михаила Юрьевича - Евгению Юрьевичу, славное имя - Евгений Юрьевич,
интеллигентное. Саша его смутно помнил, он приезжал к брату, они похожи
друг на друга, но Евгений Юрьевич помоложе. Во всяком случае, хорошая
рекомендация, верная, надежная, порядочные люди, и Евгений Юрьевич уже
предупрежден. Если ему повезет и удастся сегодня ночью уехать, он завтра
сможет быть в Рязани, туда поезд из Москвы идет каких-нибудь пять-шесть
часов, не больше. В Москве с Ленинградского на Казанский - площадь
перейти. Как только мама передала ему письмо от Михаила Юрьевича, надо
было тут же переменить планы и ехать в Рязань. Почему он так не поступил?
Потому что уже купил билет в Калинин? Торопился поскорее убраться из
Москвы, боялся торчать даже на вокзале?
Хотелось есть. С утра крошки во рту не было. А пакет с мамиными
продуктами в чемодане. Придется ехать на вокзал и там решать, как быть.
Через Калинин в Москву проходило несколько поездов, но билеты на них
продавали только по брони. Единственный прямой поезд Калинин - Москва
будет завтра в восемь утра, билеты начнут продавать в шесть. И еще одна
неожиданность: вокзальный ресторан на ремонте - перекусить негде. Взять из
камеры хранения чемодан, вынуть мамин пакет? Но для этого придется сломать
запоры, и обратно чемодан на хранение не примут, таскайся с ним до утра.
Саша вышел на Советскую улицу, увидел вывеску: "Кафе-столовая". За
освещенными окнами народу много, люди входили и выходили, не пьянь, не
бляди, обыкновенные люди. На двери Саша разглядел надпись: "Открыто с 9 до
19 часов", сейчас - шесть, успевает.
Саша вошел, разделся, прошел в зал, довольно большой, тесно уставленный
столиками, каждый на четыре человека, столики стояли даже на эстраде для
оркестра, значит, музыки не будет, обыкновенная столовая, но с буфетом в
углу, торгующим напитками, потому и называется "Кафе".
Все было занято, только за одним столиком, недалеко от двери, Саша
увидел свободное место. Рядом с пожилой, видимо, супружеской парой сидел
средних лет мужчина при галстуке, с сухим, хмурым и неприятным лицом.
Эдакий желчный хмырь - худощавый и в очках.
Саша взялся за спинку стула:
- Разрешите?
Женщина растерянно улыбнулась, взглянула на мужа, тот ответил:
- Пожалуйста.
Хмырь промолчал.
Саша сел.
По узким проходам между столиками официантки носили на подносах
убранную со столов посуду, торопились - дело шло к концу. Гардеробщик
запирал за выходящими дверь, никого больше не пускал - Саше повезло: еще
бы минут десять, и не попал бы сюда.
Подошла официантка, принесла хмырю второе блюдо.
- Я еще первое не доел, заберите!
Сказано это было приказным, хамским, не терпящим возражения тоном.
- Кухня торопится, - не забирая тарелки, спокойно ответила официантка.
Была она хорошо сложена, стройная брюнетка с высокой грудью,
смугловатым лицом и безразличным холодным взглядом чуть выпуклых серых
глаз.
Покосилась на Сашу.
- Кафе закрывается.
- Я быстро. Накормите, если можете.
Она опять покосилась на Сашу, на секунду задержала взгляд, короткий,
изучающий, протянула карандаш к записной книжке.
- На первое остались щи, суп куриный с лапшой, на второе - тефтели с
макаронами.
- Щи и тефтели. Если можно, компот или кисель.
- Хлеб - белый, черный?
- Черный.
- Пить будете?
- Пить... А-а... Нет, спасибо...
- Получите, пожалуйста, с нас, - попросила женщина.
Официантка подсчитала в книжке сумму, назвала цифру.
Мужчина вынул бумажник, расплатился.
Официантка сунула блокнот и карандаш в карман белого передничка и пошла
к кассе.
Супруги доели компот, поднялись, женщина, опираясь на палку, опять
жалко и приветливо улыбнулась Саше.
- Приятного аппетита, - сказал ее муж, - будьте здоровы.
- Всего хорошего, до свидания, - ответил Саша.
С хмырем они не попрощались. И Саша подумал, что, наверное, до его
прихода тот нагрубил им, этим и объясняется тягостная атмосфера за столом,
испуганные глаза женщины, ее жалкая улыбка, их приветливое обращение
только к Саше.
На столе, покрытом несвежей скатертью, осталась неубранная посуда, в
середине высилась ваза с бумажным цветком, вокруг нее четыре фужера и
четыре рюмки, знак того, что здесь все же кафе.
Хмырь доел суп, отодвинул тарелку, задел фужер, тот упал и разбился.
Хмырь брезгливо поморщился и как ни в чем не бывало принялся за второе
блюдо.
Подошла официантка убирать посуду, увидела разбитый фужер,
вопросительно посмотрела на них.
Хмырь кивнул на стулья, где только что сидела супружеская пара:
- Они разбили.
Официантка оглянулась, но в гардеробной уже никого не было.
- Люди, - качнула она головой, - теперь с меня вычтут.
Хмырь спокойно ел тефтели.
- Вы считаете это справедливым? - спросил его Саша.
- Чего, чего? - насторожился хмырь.
- Я спрашиваю, вы считаете справедливым, чтобы официантка платила за
разбитый вами фужер?
- Перестаньте глупости болтать, - ответил тот, продолжая есть.
Официантка выжидательно смотрела на них. В ее серых холодных глазах
мелькнул интерес.
- Это вы разбили фужер, - Саша с ненавистью смотрел на его казенное
лицо.
- Повторяю: перестаньте болтать глупости и не нарывайтесь на скандал.
Скандал не нужен был Саше, он хорошо это понимал. Но в этом
непробиваемом чиновничьем лице, в этой наглой вседозволенности вдруг
воплотились все перенесенные им обиды и унижения. Эта казенная сволочь
_оттуда_, частица машины, которая безжалостно перемалывает людей, мучает
их, преследует и унижает, на черное говорит белое, на белое - черное, и
все безнаказанно сходит с рук. Но этому не пройдет, этот жидковат. Саша
отодвинул тарелку, наклонился вперед, медленно и членораздельно произнес:
- Ты, падла, думаешь, она за тебя будет платить? Я тебе, сука, сейчас
это стекло в глотку вколочу, мать твою...
Хмырь испуганно отпрянул, но тут же овладел собой:
- Вы нецензурно выражаетесь... В общественном месте, - он указал на
официантку, - будете свидетелем.
- Свидетелем?! - невозмутимо ответила та. - Это не он, а вы нецензурно
выражались, своими ушами слышала.
Хмырь огляделся по сторонам, официантки уже убирали скатерти с дальних
столиков, в гардеробной одевались последние посетители.
- Сколько стоит фужер? - спросил Саша.
- Пять рублей, - ответила официантка и улыбнулась. И от улыбки лицо ее
стало милым и привлекательным.
- У тебя чего, Людка? - остановилась возле нее толстая официантка,
держа в руках кучу скатертей.
- Да вот гражданин разбил фужер, а платить не хочет.
- А ты милиционера позови, пусть акт составит.
Милиционер, акт, только этого Саше не хватало. Но, видно, и хмырю
нежелательно было появление милиционера.
- Сколько с меня?
Официантка подсчитала, назвала сумму.
- Покажите!
Она протянула листок.
Хмырь проверил, бросил на стол, швырнул туда же деньги за обед, добавив
пятерку, встал и вышел в гардеробную.
Собирая со стола посуду, официантка еще раз улыбнулась:
- Не дали вы человеку дообедать.
- Не умрет, - ответил Саша.
- Ешьте спокойно, не торопитесь.
Снова бросила на Сашу косой взгляд и вдруг спросила:
- Как тебя зовут-то?
- Саша.
- А меня Люда. Сейчас второе принесу.
Вскоре она вернулась с двумя тарелками, поставила на стол.
- И я, Саша, с тобой пообедаю, не против?
- Ну что ты, рад буду.
Она села.
- Приезжий, что ли?
- Почему так решила?
- Никогда тебя здесь не видела.
- Да, приезжий, из Москвы.
- В командировке, значит?
- Нет, хотел устроиться на работу, да нет ничего подходящего, уезжаю.
- В Москве работы не хватает?
- Мне там жить негде.
- А жена, детки?
- С женой разошелся, деток нет.
- Какая у тебя специальность?
- Шофер.
Она снова покосилась на него:
- А уезжаешь когда?
- Хотел сегодня, но поезд будет только завтра утром.
- И куда едешь, если не секрет?
- В Рязань, думаю.
Саша допил компот, отставил стакан.
- Сколько с меня?
- Ты что ел?.. Щи, тефтели, компот... Рубль тридцать.
Саша вынул бумажник, положил деньги на стол... Конверт с мамиными
деньгами лежал у него в другом кармане.
- Ну все, - сказал Саша, - спасибо тебе.
- Куда торопишься? Поезд у тебя утром. Где ночуешь-то?
- На вокзале.
- Тем более, чего торопиться?
- Так ведь закрываетесь.
Она засмеялась.
- Ну и закроют тут нас с тобой. Утром выпустят.
Она доела, отодвинула тарелку, потом деловито спросила:
- Ты мне правду рассказал или наврал?
- Про что?
- Про себя.
- Не веришь?
- Похож на интеллигента, а язык блатной.
- Боишься, из тюрьмы удрал? - он усмехнулся. - Нет, ниоткуда я не
удирал, - он похлопал себя по пиджаку, - паспорт здесь и водительские
права здесь.
- А почему за меня заступился?
- Сволочей не люблю.
- Значит, ты за справедливость?
- Да, - серьезно сказал Саша, - я за справедливость.
Она подумала, потом спросила:
- Хочешь пойти со мной на именины?
- К кому?
- К подруге моей, Ганне.
- Ганне... Она - что, полячка?
Люда опять засмеялась:
- Полячка! Агафья она... А когда из деревни в город переехала, стала
Ганей, а потом Ганной, так еще лучше.
- И что у нее сегодня?
- Говорю тебе: именины. День ангела, Агафьи.
- А кто у нее будет?
- Гости будут, подруги. А тебе что? Ты со мной придешь.
- Видишь, как я одет. А вещи в камере хранения.
- Ничего, хорошо одет. Красивый! Ночью с вокзала гонят, а так хоть в
тепле посидишь.
Идти не хотелось. Но то, что с вокзала гонят, меняло ситуацию.
Действительно, хоть в тепле посидит.
- Ладно! Пойдем.
Не вставая со стула, она кивнула головой на дверь:
- Выходи направо, на втором углу поверни в переулок, там меня и жди.
2
Она привела его на окраину города. На темной улице над обледенелой
колонкой светился одинокий фонарь.
- Осторожно, здесь скользко, дай руку.
Саша дал ей руку, она сняла варежку, пальцы были теплые, а его -
холодные.
- Замерз?
- Нет, все в порядке.
- Скоро придем.
Они свернули на протоптанную в снегу дорожку, шли теперь мимо глухих
деревянных заборов, плотно закрытых ворот, одноэтажных домиков, осевших от
времени, будто вросших в землю. Из окон, затянутых занавесками,
пробивались полоски света.
Возле одного дома остановились, поднялись на крыльцо, Люда кулаком
постучала в дверь.
- Гуляют, совсем оглохли.
Она постучала еще раз. Послышалось, как внутри дома хлопнула дверь,
мальчишеский голос спросил:
- Кто там?
- Коля, это я, Люда, открой!
Мальчишка лет пятнадцати впустил их в сени, задвинул задвижку и, не
поздоровавшись, вернулся в комнату. Стены осветились на мгновение, Саша
успел увидеть только шубы и пальто на вешалке. Но тут же снова метнулась
полоска света, из комнаты вышла высокая худощавая женщина.
- Ты, Люда?
- Я.
- Коля, чертенок, оставил вас в темноте.
Она открыла дверь в освещенную кухню, стоял там большой кухонный стол с
керосинками и кастрюлями.
- Раздевайтесь, входите.
- Давно сидите? - спросила Люда.
- Еще сухие, - женщина рассмеялась, была под хмельком, выглядела старше
Люды, лет, наверно, тридцать пять, лицо породистое, но черты его стертые,
потерявшие четкость: видно, попивала.
- Заходите!
Вслед за ней Люда и Саша вошли в комнату с низким потолком. За столом,
уставленном бутылками и тарелками с закуской, сидели трое мужчин и одна
женщина. Сбоку примостился Коля, сын хозяйки, поразительно похожий на мать
- такие же зеленые глаза, такой же точеный нос, только волосы потемнее.
- Знакомьтесь, мой приятель Саша, - объявила Люда и представила ему
хозяйку:
- Это Ангелина Николаевна, ты ее уже видел.
Ангелина Николаевна протянула Саше руку.
- А это Иван Феоктистович, хозяин.
Человек могучего сложения, с проседью в волосах, коротко глянул на
Сашу, как бы отмечая таким образом факт знакомства, и продолжил разговор с
соседом.
- А вот и именинница - Ганна, поздравь ее с днем ангела.
- Поздравляю, - Саша пожал руку краснощекой сдобной девице.
- Глеб! Леонид!
Саша каждому кивнул головой, но Леонид, не обращая на него внимания,
продолжал разговаривать с Иваном Феоктистовичем. Глеб, коренастый
широкогрудый парень, приветливо улыбнулся, обнажив белые блестящие зубы.
- Очень приятно.
Люда развернула сверток, протянула Ганне:
- Примерь. Тебе, с днем ангела.
Ганна отодвинулась от стола, сняла туфли, надела новые, постояла в них,
прошлась по комнате.
- Ну что?
- Хорошо вроде.
- Ну и носи на здоровье.
- Ладно, - сказала Ангелина Николаевна, - Люда, Саша, садитесь.
Они сели на край скамейки, вплотную друг к другу, места было мало, чуть
отклонившись, Люда сделала вид, будто еще подвинулась:
- Садись удобнее.
Саша придвинулся ближе, они соприкасались теперь ногами бедрами,
плечами.
- Пейте, ешьте, - сказала Ангелина Николаевна, - все на столе... Рюмки
есть, вилки и ножи есть, тарелки... где еще тарелки?
- Нам хватит одной на двоих, - сказала Люда.
Стол, по Сашиным понятиям, был роскошный: водка, портвейн, колбаса,
селедка, соленые огурцы, квашеная капуста...
- Селедку хочешь? - спросила Люда.
- Можно селедку.
Люда положила на тарелку селедку, огурцы, капусту, налила себе и Саше
водку в большие граненые зеленые рюмки, подняла свою, прикрикнула на
мужчин:
- Помолчите, мужики! За именинницу пили?
- Тебя дожидались, дорогуша, подсказать было некому, - засмеялся Глеб,
у него была короткая верхняя губа, и оттого казалось, что он все время
улыбается, а может, и на самом деле все время улыбался.
- Повторим! - сказала Люда.
- Повторим, - согласился Глеб, одной рукой поднял рюмку, другой обнял
именинницу за талию, она была на полголовы выше его, - давай за тебя,
дорогуша, Ганна-Ганечка, Агафьюшка.
- Хватит тебе!
- Поехали, - Глеб выпил, поморщился, понюхал хлеб.
Иван Феоктистович и Леонид выпили, продолжая обсуждать свои дела, даже
не посмотрели на именинницу.
Люда чокнулась с Ганной, потом повернулась к Саше, глаза ее были совсем
близко, не опуская их, усмехнулась:
- Чего не пьешь?
Саша выпил, закусил селедкой. Есть после недавнего обеда не хотелось,
но такой закуски не видел он уже три года, и оттого снова появился
аппетит.
Люда опрокинула рюмку, закрыла глаза, помотала головой.
- Первая колом, вторая соколом, третья - мелкой пташечкой.
Снова налила себе и Саше, чуть подтолкнула его плечом, прижалась к
нему.
Они выпили, уже ни с кем не чокаясь, сами по себе. И все пили сами по
себе, расхваливали закуску, но громче всех звучал голос Глеба, он
вмешивался в разговоры, вставлял смешные реплики, рассказывал забавные
истории, поглядывая на Сашу и как бы подчеркивая этим свое расположение.
Оказался он художником, учился, по его словам, у самого Акимова, ездил к
нему в Ленинград на курсы, Николай Павлович даже хотел оставить его у себя
в Ленинграде, однако попал Глеб в другой театр, где художественный
руководитель ничего не понимал в искусстве, не знал названий красок, путал
индиго с ультрамарином, охру с киноварью, бездарь, ничтожество!
Теперь Глеб красит автобусы в автопарке.
- Сделаю я тебе твои кузова, дорогуша, сделаю, - говорил он Леониду, -
такие кузова сделаю, весь Калинин сбежится смотреть.
- Увидим, - коротко ответил Леонид, сутуловатый парень-инженер того
парка, где красил автобусы Глеб.
- Из старого новое не сделаешь, - заметил Иван Феоктистович, работавший
в том же парке кузнецом.
- А куда было деваться? Горисполком требует автобусы, а ты тянешь, -
Леонид ссутулился над своей тарелкой.
- Эге, - засмеялся Глеб, - так, думаешь, просто - мазнул кистью и все?
Нет, дорогуша!
Саше нравился Глеб. Лицо симпатичное, типичный русак из средней полосы,
светловолосый, голубоглазый, с аккуратным носом. Короткая верхняя губа не
портила его, а если отрастит усы, то совсем будет незаметно.
- Леонид Петрович, - неожиданно спросила Люда, - вам шоферы нужны?
- Нужны, конечно.
- Возьмите Сашу, он шофер, московский.
Леонид воззрился на Сашу. Глаза колючие. Хмурый, неразговорчивый, и чем
больше пил, тем больше хмурился.
- Права есть?
- Есть, конечно.
- С собой?
- Со мной.
- Покажи!
Саша протянул свои права. Леонид посмотрел их, вернул.
- Стаж семь лет, а все с третьим классом ходишь.
- А зачем мне... Я механиком работал.
- Может, к нам механиком пойдешь?
- Нет, спасибо, не желаю за других отвечать, на машину пойду.
- Был бы второй класс, посадил бы на автобус.
- Грузовой обойдусь.
- Приходи в парк, оформим.
Молча хлопнул еще рюмку, отвернулся от Саши.
Надо бы узнать, когда приходить. Если завтра, тогда он останется в
Калинине, Рязань отпадает. С ходу получить работу в ...
