Анатолий Рыбаков. Страх
страница №6
... недовольствосменяемого аппарата, демагогически провозглашая защиту революции от
"сталинской диктатуры", он может совершить переворот, перебив, перестреляв
в ходе переворота все преданные ЕМУ кадры, перед кровью Тухачевский не
остановится - подавления кронштадтского и антоновского мятежей это
доказали.
Ладно, пусть тешат себя такими надеждами. Надо будет назначить
Тухачевского _первым_ заместителем наркома, пусть почувствует доверие,
пусть думает, что товарищ Сталин ни о чем не догадывается.
Но монолит следует разрушить, армию надо расслоить, ввести воинские
звания, как это было в царской армии, как это существует во всех армиях
мира. Введение воинских званий отделит командный состав от рядового, а сам
командный состав разделит на многие категории, это направит честолюбивые
устремления офицерства не на мысли о положении в стране и партии, а на
мысли о своем собственном положении внутри армии.
Самым главным - Ворошилову, Буденному, Блюхеру, Егорову, Тухачевскому -
дать звания маршалов, последующим - генералов. Пожалуй, звание "генерал"
преждевременно: слишком ассоциируется с царским генералитетом. Слово
"маршал" идет откуда-то оттуда, от французской революции, от Наполеона, в
царской России такого звания не было, фельдмаршал был, а маршалов не было.
Вместо генералов - командармы, комкоры, комдивы, комбриги, а уже ниже
можно, как было в царской армии: полковник, майор, капитан, поручик
Поручик тоже что-то белогвардейское. Скажем, лейтенант или что-нибудь в
этом роде. Пусть Егоров с Тухачевским подумают. Они эти звания хорошо
знают. Еще по службе в царской армии.
Для разных категорий командного состава установить разные оклады,
высокие оклады, разработать систему привилегий: дополнительную оплату за
срок службы, большие пенсии, построить жилые дома для комсостава, клубы и
тому подобное - это еще больше отделит армию от народа, народ никогда не
жаловал офицерства. Можно даже ввести новую форму для комсостава, чтобы
выделялись. Отменить все ограничения для казаков, восстановить форму
казачьих соединений.
Казаки особенно недовольны коллективизацией, привыкли к своей
сословности, а их превратили в обыкновенных колхозников, вот и надо
восстановить традиционную форму донских, кубанских, терских и иных
казаков, пусть носят свои лампасы, околышки, кубанки - это удовлетворит их
самолюбие и еще больше разделит народ. Надо показать армии, что ОН любит,
пестует ее, полностью ей доверяет. И командному составу прежде всего.
Все это нейтрализует армию на то время, пока будет происходить смена
аппарата НКВД. А потом, опираясь на новый аппарат НКВД, надо будет нанести
быстрый и решительный удар по военным кадрам, по Тухачевскому и его
компании, по так называемым героям гражданской войны. Эти "герои" никому
не нужны.
Конечно, романтика гражданской войны - это капитал. Он нужен для
воспитания молодежи. "Чапаев" оказался хорошим фильмом, говорят, даже дети
играют в Чапая.
Пусть создают побольше фильмов о героях гражданской войны, но не о ныне
живущих, а о погибших: Щорсе, например, Котовском, Пархоменко, Лазо,
Киквидзе. Только так! О живых никаких фильмов. Неизвестно, что будет с
живыми! Серафимович - хороший писатель, "Железный поток" - популярная
повесть, однако главным героем сделал реальное лицо - тогдашнего командира
таманцев Ковтюха, бывшего штабс-капитана царской армии, лицо сомнительное
во всех отношениях.
Сейчас главная задача - использовать факт убийства Кирова. Для начала
открытый троцкистско-зиновьевский процесс, большой процесс, вытащить на
него побольше народа. И всех расстрелять.
Этот процесс положит начало уничтожению всех врагов, активных,
притаившихся и потенциальных, потянет за собой другие процессы - открытые
и закрытые, положит начало кадровой революции.
Киров, Киров, Киров! Эту жертву народ не должен забывать, эту жертву
народ должен помнить и должен мстить и мстить за нее. Надо глубоко
внедрить в душу, в сознание народа любовь к Кирову, народ не должен
забывать о нем ни на минуту.
Нужно выпускать книги о Кирове, фильмы о Кирове, называть его именем
города и села, фабрики и заводы, музеи и театры. Все должно напоминать
народу Кирова - он должен стать реликвией, вечной болью, народной
незаживающей раной. Эту рану надо бередить и бередить, она должна служить
народу вечным напоминанием о врагах, которых надо истреблять и истреблять.
17
Приближалась осень 1935 года, вторая осень Сашиной ссылки. Коровник
закончили, и работы у Саши опять не было. Пойдет по реке шуга, и он, и без
того одинокий, будет совсем оторван от мира. Зарядили осенние дожди.
Деревня казалась безлюдной, собаки и те попрятались. Саша перечитывал
старые газеты, старые журналы, знал их наизусть.
Летом 1935 года Зида уехала на каникулы к дочери, но к 1 сентября не
вернулась, в школу прислали другую учительницу. Значит, уехала навсегда,
исчезла из его жизни. Только уже зимой Саша получил от нее письмо.
"Прощай, Саша, спасибо за все, что ты мне дал. Желаю тебе свободы и
счастья... Вспоминай иногда обо мне..." И есенинские строки: "Но тебя я
разве позабуду! И в моей скитальческой судьбе близкому и дальнему мне люду
буду говорить я о тебе".
Письмо без обратного адреса, штамп на конверте неразборчив. В общем,
исчезла. Почему? Из-за дневника? Но он ведь искренне раскаялся тогда,
попросил прощения, их отношения как будто наладились, и все же, видно,
рубец остался. И Варя. Саша думал о ней, Зида это чувствовала, хоть вида
не показывала, не ревновала. Может быть, другое: видела - ссылку с Ангары
уводят, уведут и Сашу, может быть, не хотела, чтобы это было при ней, и
сама уехала, не вернулась. Правильно, наверно, поступила.
Письмо Сталину Саша не отсылал. Он всегда считал себя политиком:
комсомольский вожак, мечтал когда-то поступить в Свердловский
коммунистический университет. А какой он политик? Политика - это совсем не
то, что представлял он себе в юности: нечто простое, прямолинейное,
честное, идейное, без интриг и обмана. Наивный дурачок, потому и попал
сюда. Будь он настоящим политиком, ловким, гибким, сообразил бы, что в
праздничном номере стенгазеты нельзя не упоминать имени товарища Сталина,
нельзя под портретами ударников учебы помещать эпиграммы на них, нельзя
конфликтовать с преподавателем по бухгалтерии, если тот прикрывается
марксизмом-ленинизмом. И если тебя вытащили на партийное собрание, то надо
каяться и признавать свои ошибки. И после того как Сольц его восстановил,
не надо было конфликтовать с Баулиным и Лозгачевым. Настоящий политик
знает, что надо и что не надо, что можно и чего нельзя. Мог прекрасно
жить, свято верить в идею, как верят в нее миллионы людей, работать,
заниматься своим делом, опять же, как занимаются своим делом миллионы
людей, верящих в коммунизм и не лезущих в политику. Политика - это не для
него, политики честолюбивы, стремятся к власти, к сохранению власти, это
неизбежно ведет к политиканству, к интригам, озлоблению, лжи, вероломному
уничтожению противников, о чем свидетельствует последний процесс. Он пошел
в технический вуз вместо гуманитарного, исторического, ведь любил, знал
историю, но разве может историк активно участвовать в социалистическом
строительстве? Старинный документ, найденный историком и принесший ему
славу, чего стоит он по сравнению с кирпичом, положенным каменщиком в
основание доменной печи? Документ - прошлое, домна - будущее, так
рассуждал он всегда, убежденный, что материальные ценности имеют решающее
значение для человечества вообще, а для России особенно: ее надо
превратить из отсталой в передовую, из аграрной в индустриальную, мощную
пролетарскую державу, оплот грядущей мировой революции. До архивных ли
изысканий при этом?
Безусловно, без духовных ценностей человечество тоже не может
существовать. Саша любил литературу, читал и по-русски, и по-французски,
читал много, легко запоминал стихи, никогда не плакавший даже в детстве,
мог прослезиться над пронзительной строкой.
Его сосед по квартире Михаил Юрьевич спрашивал:
- Саша, почему вы не пишете?
- Почему я должен писать?
- Человек пишущий привыкает грамотно, литературно выражать свои мысли.
Умение писать - первый признак интеллигентности, раньше в классических
учебных заведениях этому учили, хотя и не готовили писателей. Вспомните
Царскосельский-лицей. Не будь там рукописных лицейских журналов,
литературных кружков, сочинения экспромтом стихов, даже повестей,
эпиграммных стычек, то есть всего, что мы называем сейчас литературной
самодеятельностью, я не уверен, имели бы мы Пушкина... Писательство, пусть
даже для себя, развивает наблюдательность, воображение, фантазию,
цивилизует человека. Мне кажется, вы совершаете большую ошибку.
Саша часто вспоминал Михаила Юрьевича. В его комнате он просиживал в
детстве часами. Михаил Юрьевич подкидывал ему то одну книгу, то другую.
Чистый, порядочный, прекрасный человек, несгибаемый в своих взглядах и
убеждениях. Царское Село. Лицей. Саша усмехнулся - особенно актуально это
звучало здесь, в ссылке, на Ангаре.
На Ангаре он не только не вел дневника, не делал даже записей в
блокноте. Помнил адреса мамы, отца, Марка, маминых сестер, этого
достаточно. У него и блокнота не было. Завтра придут с обыском - отвечай,
кто есть кто, упоминание в его записной книжке может погубить человека.
Только бы не погибнуть в этой мясорубке. Только бы отпустили, когда
закончится срок Конечно, освободят с минусом, с запрещением жить в
двадцати или тридцати городах, поставят отметку в паспорте, чтобы опять
забрать при первом удобном случае. И придется обязательно заполнять
анкету. Он может работать шофером, но на любой автобазе сидят кадровики,
проверяют каждого, судимость не скроешь.
Значит, ни в учреждение, ни на предприятие поступать нельзя. Нужно
найти что-нибудь такое, что позволит не заполнять анкет. Но что? Свободная
профессия. Какая?.. Рисовать он не умеет, петь - голоса нет, в актеры -
никогда не пробовал, к тому же в театре тоже заполняют анкеты. Зря он не
научился у Феди играть на баяне, мог бы играть на танцплощадках, на
свадьбах, перебивался бы как-нибудь... Но уже теперь поздно учиться, Федя
скоро уезжает.
Псевдоним - вот что главное! Только под псевдонимом он скроется "от их
всевидящего глаза, от их всеслышащих ушей". Но псевдонимы бывают только у
писателей, у поэтов. А для этого нужен талант, а таланта у него нет.
Михаил Юрьевич советовал ему писать, и в школе у них был литературный
кружок, ребята читали свои стихи, рассказы. Саша не ходил туда, смешно
читать беспомощные опусы, когда есть Пушкин и Толстой, Бальзак и Шекспир.
А вот на занятия исторического кружка ходил, вел его преподаватель
истории Алексей Иванович Стражев, прекрасный преподаватель, умница,
замечательный рассказчик. Они работали в кружке по темам. Саша выбрал
историю Великой французской революции, Алексей Иванович хвалил его работы.
Однажды даже пригласил к себе домой и долго разговаривал с ним по поводу
Сашиного очерка: "Сен-Жюст. Опыт политического и психологического
портрета". Сказал, что со временем, если Саша будет серьезно заниматься
этим периодом, он поможет публикации некоторых его работ.
Но Саша не стал заниматься историей, поступил в Транспортный институт,
однако интереса к истории не потерял, почитывал, что попадалось под руку,
а по Великой французской революции даже собирал книги, когда
представлялась возможность что-нибудь купить. А теперь может пригодиться!
Как хорошо, что он еще зимой попросил маму прислать ему эти книги... Вот
они лежат у него на столе. Книги Матьеза, Жореса, переведенные с
французского, Лефевра и Кардела на французском, статьи Маркса, Энгельса,
Ленина, относящиеся к Великой французской революции, книги Лукина,
Тарле...
В сущности, материал у него есть. Конечно, исторические работы под
псевдонимом не печатают, но если их беллетризовать, писать очерки или
рассказы о Робеспьере, Сен-Жюсте, Дантоне, Марате, об убийстве Марата
Шарлоттой Корде, о казни Людовика XVI и Марии Антуанетты, о борьбе
якобинцев с жирондистами, о взятии Бастилии, о создателе "Марсельезы" Руже
де Лиле, о Мирабо, Лафайете... А трагическая судьба коммуниста-утописта
Бабефа. Сколько имен, сколько событий, сколько революционной романтики...
У Саши не выходила из памяти повесть "Под знаменем башмака" Алтаева о
гуситских войнах. В детстве он читал ее с увлечением, так же как и другие
его повести: "Освободитель рабов" - о Линкольне, "Черную смерть", "Под
гнетом инквизиции"... Все это были исторические рассказы для детей из
эпохи народных движений и революций. Потом, повзрослев, он понял, что
повести Алтаева поверхностны, наивны, сентиментальны, но для детей
занимательны по фабуле - действия исторического лица всегда интересны,
узнал, что Алтаев - это псевдоним писательницы Маргариты Владимировны
Ямщиковой. И вот всю жизнь прожила под псевдонимом и перерабатывала
исторические сюжеты в занимательные книги для детей.
Может быть, и у него получится. Что-что, а историю он знает, умеет
пользоваться историческими источниками, этому его научил Алексей Иванович.
И у него нет другого выхода.
Первый рассказ Саша начал писать о Сен-Жюсте. Хорошо или плохо у него
получается, он не знал, но писал. Если при новом аресте, обыске найдут эти
бумаги, он скажет: "Пишу очерки и рассказы для детей и юношества". Они,
конечно, усмехнутся - выискался "писатель", но состава преступления тут
нет, каждый имеет право писать рассказы. Они не антисоветские, наоборот, о
революции, которую Маркс, Энгельс и Ленин оценивали очень-высоко. Владимир
Ильич Ленин называл ее великой революцией.
Главное - написать побольше. Основным расходом был теперь керосин, Саша
писал до глубокой ночи и, встав рано утром, рвался к столу - в этих
страницах его будущее, его свобода. По нескольку раз переделывал каждую
страницу, каждую главу, а потом и весь рассказ. Окончательный вариант
переписывал в двух экземплярах (копирки у него не было): один для себя,
другой для мамы, мало ли что может с ним случиться, хоть рассказы
сохранятся. Саша торопился, чтобы с первой зимней почтой отправить их
маме. Но, когда переписывал, опять что-то не нравилось, опять переделывал,
казалось, этому не будет конца.
Первые свои рассказы о Великой французской революции Саша отослал маме
только зимой 1936 года.
"Время свободное есть, вот и балуюсь пером. Только никому не
показывай".
Захаживал Саша только к Феде.
В его тесной лавке стоял особенный москательно-бакалейный запах,
уютный, приятный, наверное, потому, что отличался от опостылевших
деревенских запахов. Прилавок - широкая плаха, с потолка свисают весы,
похожие на коромысло, вдоль стен полки, на них табак, спички, кирпичный
чай, пуговицы, нитки, в медных котелках дробь, куски свинца, в жестянках
пистоны, порох, в синей бумаге головки сахара, тут же куски крестьянского
сукна, ситца, молескина, на вбитых в стену гвоздях бусы, дешевенькие
колечки, сережки, цепочки...
Каждая иголка, каждое колечко стоят денег - за всем надо уследить, за
все отвечать, за все спросят. И все надо продать, сбыть, пока не
испортилось, не залежалось, не протухло, не вышло из цены - наедет
ревизор, корми его, пои, заливай глотку спиртом и в дорогу дай... Федино
рвение тоже было уютным - он _хозяйствовал_. Себя Саша не представлял за
прилавком, но мальчишкой любил толкотню Смоленского рынка. В начале
двадцатых годов в Москве было голодно, и он с мамой уезжал на лето к
дедушке, в маленький городок на Черниговщине, и там Саша тоже любил
потолкаться по пестрому, живописному украинскому базару.
Федя встречал Сашу радушно, времени для общения было достаточно - товар
ему уже не завозили. С первой санной дорогой в Мозгову прибудет новый
продавец, а Федю зачислили на курсы в Красноярск, с 1 января тридцать
шестого года начнет учиться и через два года станет председателем
райпотребсоюза, а поглянется начальству, оставят в Красноярском краевом
потребсоюзе.
- Теперь округа ликвидировали, знаешь? На области перешли и на края.
Область, значит, где одни русские живут, а край - где кроме русских живут
и другие _нации_: тунгусы - по-нынешнему эвенки, хакасы, долганы, ненцы,
оттого и зовется _край_. Все будет ладно! Чо мне тут делать? Нету ходу! В
райпо из продавцов не выгребешь, сверху все присылают обученных. И кого
видишь в Мозгове, никого не видишь, торговать не с кем, что мне тута
делать? Сидеть, носом клевать... Ушла белка, пропала охота, денег, однако,
ни у кого нет. Отец и мать помрут скоро. Мария замуж вышла... Лариска? А
пошто мне Лариска, разводка? В Красноярске жену себе подберу городску, не
деревенску, образование чтобы на людях показаться не в зазор.
Так рисовал себе свою блестящую будущность Федя, нисколько не смущаясь
тем, что перед ним человек, который остается в ссылке и не знает, что его
ждет после ссылки. В Феде была твердая убежденность в справедливости
устройства мира. Так, значит, положено: одни идут наверх, другие - вниз,
третьи остаются на своих местах, каждый должен довольствоваться тем, что
ему определено. А если каждый будет лезть в начальники, то произойдет
полный беспорядок. Порядок тогда, значит, когда начальники сами определяют
каждому его место.
Поражало в Феде еще и другое. Саша раньше встречался с сельскими
комсомольскими активистами, никто из них не думал о карьере, о личных
выгодах, были преданы общему делу, интересы партии были для них
единственными. Для Феди же единственными были интересы собственные, он
искренне считал это само собой разумеющимся. Откуда такое? Неразвитость,
малограмотность или признаки чего-то нового, новый тип активиста, черты
которого Саша уже видел в Лозгачеве и Шароке, они казались ему тогда
единичными, а они, оказывается, приобрели массовый характер, создается
новый общественный тип.
Но кроме Феди здесь не с кем было общаться, и Саша принимал его таким,
каков он есть.
Сидели они обычно в кладовке, выпивали. Иногда Федя брал гармонь и,
подыгрывая себе, пел:
В одном прекрасном месте,
На берегу реки,
Стоял красивый домик,
В нем жили рыбаки.
Там жил рыбак с женою
Рыбачьим трудом,
У них было три сына -
Красавцы - хоть куда.
Один любил крестьянку,
Другой - партийную,
А третий - молодую
Охотника жену.
В этом месте Федя замолкал, делал таинственное лицо, подмигивал Саше...
Охотник в лес собрался
За белкою идти,
С цыганкой повстречался,
Умела ворожить.
Раскинула все карты,
Боялась говорить:
Твоя жена не верна -
Король бубен лежит.
А тут ей - и могилка,
Шестерка говорит.
Охотник разволнован,
Цыганке уплатил.
А сам скорей на лошадь
И к дому поспешил.
Он к дому подъезжает
И видит: у крыльца
Жена его в объятьях,
Целует рыбака.
Он снял с себя винтовку
И стрелял в рыбака.
Рыбак упал на землю
И кровью залился.
Когда над дверью звонил колокольчик, Федя выходил в лавку ненадолго, не
болтал лишнего с покупателями, предпочитал сидеть с Сашей. Если
задерживался, значит, пришел сам Иван Парфенович, председатель колхоза. Но
Иван Парфенович обычно торопился, угрюмый, озабоченный мужик. На Сашу не
обращал внимания, но и ничего плохого ему не делал - Саша для него не
существовал. Существовал только колхоз. Надо возобновить разрушенное
земледелие, а пашни уже заросли молодым лесом, надо снова корчевать, а
мужиков нет - разбегаются мужики по городам... Надо чего-то давать
колхозникам на трудодни, а давать нечего. Саша видел бесплодность его
усилий, жалел, хотя, конечно, _того_ случая не забывал и держался с ним
настороженно. А вот Федя отзывался об Иване Парфеновиче хорошо.
- Резонный мужик, и тебе работу дал.
Наконец Федя объявил, что вечером поедут они с Сашей лучить рыбу.
- Водяная трава легла на дно, просветлела вода-та, не ушла еще рыба
вглыбь, и ночь седни должна быть тихой, темной, авось не вызвездит. Поспи
после обеда, чтобы не дремать ночью в лодке, а как солнце на вечер
повернет, приходи, поможешь лодку оборудовать. Кепку с козырьком надень.
Саша спать не лег, никогда днем не спал, засветло вернулся к Феде, они
снесли в лодку _козу_ - род жаровни, _смолье_ - сухие чурки, наколотые из
смолистых сосновых пней, снесли острогу с восемью зубьями, прикрепленную к
_ратовищу_ - сухому шесту длиною метра в полтора-два, к концу его была
привязана длинная крепкая бечевка с поплавком на конце, как объяснил Федя,
на тот случай, если попадется очень крупная и сильная рыба, сом например,
и, раненый, уходя, вырвет острогу из рук.
- Так дернет, - говорил Федя, - на ногах не устоишь, из лодки вылетишь.
Таймень попадет пуда в три - удержи попробуй!
Федя закрепил козу на носу лодки, наложил смолье, зажег, отражения огня
забегали по темной воде красными пятнышками.
- Посидишь на корме, - сказал Федя, - а я острогой поработаю, потом
тебе дам. Греби тихо, рыбу не спугни, вот так вот вдоль берега и держи.
Как ударю, так удерживай лодку-ту...
Тихонько подгребая веслом, Саша двинулся вдоль берега. Смолье
разгорелось, свет упал на воду. Федя с острогой стоял впереди у правого
борта, всматривался в светлое пятно - оно тихонько двигалось вместе с
лодкой. Потом с силой ударил острогой. Вода замутилась. Саша перестал
грести, только прижимал весло к борту, чтобы не развернуло лодку, не
снесло течением. Федя налег на острогу, видно, крупная попалась рыба. Он
вытащил ее, бросил на дно лодки - таймень действительно оказался большой.
Саша снова тихонько двинул лодку вперед. Они попали на стойбище, Федя
бил без промаха, дно лодки заполнялось рыбой: слизоспинные толстобрюхие
налимы, щуки, таймени - большие, однако ни одного трехпудового, как обещал
Федя, не попадалось. Хариуса Федя бил только крупного, мелким пренебрегал.
- Становись! - сказал наконец Федя.
Передал Саше острогу, подбросил смолье в огонь, сел на корму, выровнял
ход лодки.
Саша взял острогу, встал на Федино место, его охватил азарт охоты, он
пытался овладеть собой - дрожащими руками в рыбу не попадешь.
Лодка медленно, неслышно подвигалась вперед, луч света падал на воду,
Саша отчетливо видел дно: песок, камни, полегшие водоросли, раковины,
листья... Но рыбы не было. Левой рукой Саша глубже надвинул кепку на лоб,
Федя был прав - без козырька не обойтись. И вдруг луч наплыл на длинное
тело тайменя. Рыба стояла на месте, будто растерялась, не понимала, что на
нее надвинулось, только тихонько пошевеливала плавниками. Саша напрягся,
неожиданно мелькнула мысль: "Если добуду этого тайменя, отправлю письмо".
И тут же с силой ударил острогой. Зубцы с хрустом вошли в спину тайменя.
Замутилась вода, задрожало ратовище в руках у Саши, он навалился на него,
прижал рыбу ко дну.
- Все, выбрасывай! - тихо сказал Федя.
Саша вытянул острогу, на зубцах еще вздрагивал громадный таймень. Саша
бросил его на дно лодки, в кучу уже бившейся там рыбы, вытащил острогу.
- Ладно будешь рыбу добывать, - сказал Федя.
В приметы Саша не верил. Но загаданное в лодке укрепило его решение. Со
дня на день пойдет шуга, завтрашняя почта будет последней, и если он не
отправит с ней письма, то все отложится до зимней дороги. А если отправит,
то оно скоро дойдет до Москвы. И вдруг! Вдруг все-таки попадет на стол
Сталина.
Саша аккуратно переписал письмо, заклеил конверт - "Москва, Кремль,
товарищу Сталину", - наклеил марки. На следующий день пришла почтовая
лодка. Почтальон увидел на конверте "заказное", предупредил: "Квитанцию
зимой" (квитанции выписывались в Кежме), - бросил письмо в мешок, сел за
весла.
И поплыло Сашино письмо вниз по Ангаре в Москву, в Кремль, к товарищу
Сталину.
18
В декабре 1935 года пришла первая зимняя почта. И в тот же день Лидию
Григорьевну Звягуро отправили в Красноярск. Прислали из Кежмы
сани-розвальни, Саша положил в них оба ее старых чемодана, перевязанных
веревкой, вернулся, взял на руки закутанного в теплый серый платок
Тарасика.
- "На нем треугольная шляпа и серый походный сюртук", - пошутил Саша.
Тарасик что-то зашептал тихонько...
- Ты что, Тарасик?
- Не встают мертвяки из гроба. Я видел, когда папка с мамкой померли. И
на лодках не плавают. Брехал ты все.
И посмотрел на Сашу укоризненно.
Лариска стояла на крыльце, ревела в голос.
- Прекратите, Лариса, - сурово проговорила Лидия Григорьевна, - вы
пугаете Тараса.
Лариска притихла, только всхлипывала, шмыгая носом и утираясь краем
платка.
Лидия Григорьевна протянула Саше руку.
- До свидания, Саша, спасибо за то, что вы делали для меня.
- Что я для вас делал? - засмеялся Саша.
- Делали. Спасибо.
- Может быть, напишете с нового места?
Она усмехнулась, на ее некрасивом лице усмешка выглядела гримасой.
- Вряд ли придется. Спектакль только начинается.
Возчик тряхнул вожжами. Заскрипели полозья, розвальни тронулись, возчик
шел рядом, потом присел на грядку, опять тряхнул вожжами, лошадь затрусила
по мелко накатанной колее, Саша смотрел им вслед, сани удалялись и наконец
скрылись в лесу. Лидия Григорьевна ни разу не обернулась. Не оглянулся и
Тарасик.
Теперь Саша остался в Мозгове один.
Проводив Лидию Григорьевну, Саша вернулся домой и сел разбирать почту -
писем и газет, посланных из Москвы еще летом и осенью, было много.
Мама писала, что зачетную книжку и шоферские права она нашла и сохранит
до Сашиного приезда. Книги, которые просил Саша, выслала. Письмо было
хорошее, Сашин расчет, что его просьба найти документы успокоит мать,
оказался правильным. Варя писала, что поступила в строительный институт на
вечернее отделение.
Несмотря на будничность и скупость таких сообщений в письмах мамы, в
Вариных приписках было нечто ободряющее - жизнь продолжается, его
документы целы, _ждут его_, шофером-то он сможет работать, из зачетной
книжки видно, что он фактически закончил институт... Конечно, это бумажки,
и, если его не освободят, они ему не понадобятся. И все же что-то
официальное, вещественное, какие-то ниточки в будущее. Впрочем, могут
пригодиться даже в лагере - не зашлют на лесоповал, а дадут работу по
специальности. Ответа на письмо Сталину не было - раньше февраля-марта
Саша его и не ждал.
Он опять отращивал бороду - для кого и к чему тут бриться? Несмотря на
морозы, январь здесь хлящий, ходил на лыжах, пытался охотиться, хотя и
безрезультатно.
Однажды ему встретились лыжники в красноармейских шлемах. Саша сошел с
лыжни, уступая дорогу: он один, а их пятеро. Они тоже остановились.
- Здорово, отец!
Отцом они его назвали, наверно, из-за бороды.
- Здравствуйте, - Саша с интересом разглядывал красноармейцев.
Красноармейцев Саша здесь никогда не видывал. Здоровые, молодые,
краснощекие ребята с заиндевевшими бровями и ресницами, в шерстяных
свитерах, ватных брюках, телогрейках с меховым воротником, валенках,
обшитых снизу кожей и войлоком, меховых рукавицах, в утепленных шлемах с
подшлемниками. За каждым короткие ручные нарты.
- Это какая деревня? - спросил первый красноармеец.
- Мозгова.
- Так, точно, Мозгова. Сколько до Кежмы?
- Двенадцать километров.
- Верно, - подтвердил лыжник, - так и должно быть.
- Вы откуда? - спросил Саша.
- Из Нижнеангарска. Про лыжный пробег Байкал - Баренцево море слышал?
- Нет.
- Газеты надо читать, отец, ты грамотный?
- Грамотный, - улыбнулся Саша.
- Грамотный, вот и почитай.
- Почитаю. Что у вас в нартах?
- Мешки спальные, имущество походное. Маршрут четыре тысячи километров.
Саша покачал головой.
- Много.
Лыжники стояли, опершись на палки, отдыхали.
- И давно идете?
- Месяц идем, Байкальский хребет подвел. Знаешь Байкальский хребет?
- Знаю.
Лыжник причмокнул губами.
- Крепкий орешек! Склоны крутые, кустарник непролазный, ветер
ураганный, морозы, сам видишь, лютые. Взбирались по отрогам с лыжами в
руках. А когда перебрались - тайга, лыжни нет, по целине шли, лыжню
прокладывали...
- Досталось вам, - посочувствовал Саша.
- Не то слово! Главное - из графика выбились, опаздываем. В Кежме нас
уже пять дней ждут. База наша там.
- А из Кежмы куда?
- Из Кежмы, - охотно ответил лыжник, давно, видно, не разговаривал с
посторонним человеком, - из Кежмы пойдем на Подкаменную Тунгуску...
Он выпрямился.
- Ладно, отец, заговорились с тобой...
И обернулся к попутчикам.
- Пошли, что ли?
- Пошли.
- Двенадцать километров рванем, а уж там в баньке попаримся, отдохнем,
отоспимся.
Он поднял палку, показал на свой отряд.
- Запомни, отец! Исторический момент. Своими глазами видел великий
северный марафон. Марафон, знаешь, что такое?
- Знаю, - снова улыбнулся Саша.
- Ты, отец, видать, образованный. Охотник, что ли?
- Охотник. А как я вас запомню, как вас зовут?
Старший ткнул себя в грудь варежкой.
- Я Егоров Евгений, а эти, - он показал на своих товарищей, - Попов
Иван, Куликов Андрей, Бражников Константин, Шевченко Александр. Запомнишь?
- Запомню. Обязательно.
- Ну вот. И детям своим расскажи, и внукам: видел, мол, героев великого
северного марафона. Ну, бывай, папаша!
И они пошли вперед, к Кежме неспешным, уверенным, отработанным шагом
опытных лыжников. Саша с завистью и грустью смотрел им вслед: свободные
люди, идут от Байкала до Баренцева моря. В его юности к рекордсменству
относились плохо: спорт не для чемпионов, а для масс, для их физического
воспитания. И все же хорошо, когда люди так испытывают свои силы, свои
возможности, свою волю и характер. И как счастливы они, не зная, что такое
ссылка, что такое неволя.
Уже летом, в майском номере газеты, он прочитал, что пятерка отважных
лыжников после 151 дня пробега финишировала в Мурманске 30 апреля 1936
года в 18 часов.
А тогда, после встречи с лыжниками, Саша ждал ответа на свое письмо
Сталину.
Однако минули февраль, март, апрель, а ответ так и не пришел.
Еще стояли морозы, лежал в лесу снег, но уже виднелись на нем заячьи и
лисьи следы, все чаще перелетали с дерева на дерево птицы, припекало
солнышко, на обращенных к югу склонах появились первые проталины, а через
неделю-другую на солнцепеке не было уже ни снежинки, забурлили горные
речки, скованные еще льдом по краям, ожили родники. Метели, снежные
бураны, "отзимки" сменились теплыми, почти летними днями, солнце на глазах
растапливало снег, обнажало пожелтевшую траву, жухлые, слежавшиеся листья.
И наконец по Ангаре пошел лед... Раздробленный, он застывал в узких
проходах между островами, на крутых изгибах, на пологих плесах,
нагромождался гигантской плотиной, а через день-другой, сломленный
тяжестью воды, скопившейся выше по руслу, всей массой устремлялся вниз с
быстротой и грохотом водопада. Громадные льдины бились о берега, тараня их
и разрушая, срезали мелкие острова, вырывали и уносили высоченные деревья
вместе с глыбами камней, оторванных от утесов.
Прошел лед, Ангара вернулась в берега, начали распускаться лиственницы,
окутанные дымчатым инеем, запели на утренней заре глухари, с шумом слетали
на землю - токовали.
Раньше Саша любил весну, она возбуждала его, мир наполнялся радостью и
надеждой. Здесь, на Ангаре, весна означала одиночество, тоску, мрачные
предчувствия. Прерывалась почта - единственное, что связывало его с миром.
Газеты, книги, письма читаны-перечитаны, не с кем слова вымолвить. Федя и
тот уехал.
В теплые солнечные дни Саша выходил на берег Ангары. Мужчины смолили
лодки, перевернутые вверх дном, бабы разбирали и навешивали на колья сети.
Саша садился на выброшенное из воды дерево, сидел часами, смотрел на реку,
на дальний берег, за которым была матера - материк, страна.
Подошел горбоносый мужик Степан Тимофеевич, с кем Саша рубил коровник.
- Чего сидишь, паря?
- Сижу, делать нечего, вот и сижу.
- Айда с нами илимки смолить...
На берегу лежали две илимки - большие крытые лодки с палубой для
перевозки грузов.
Саша встал, помог перевернуть илимки на ребро. Потом их высушивали,
конопатили, просмаливали горячей смолой, оставляли сушиться на солнце,
чтобы после половодья сдать Ивану Парфеновичу на воде уже готовыми.
Заработанные Сашей трудодни Иван Парфенович опять списал на его
хозяина. И летом, когда Саша косил на островах, тоже списывал трудодни на
хозяина, за что тот бесплатно держал его на квартире, да и кормил хорошо.
Но и работа не спасала, тоска все чаще и чаще наваливалась на Сашу.
Чуть более полугода оставалось до 19 января - даты окончания его срока.
Прибавят новый? Зашлют в лагеря? Письмо его до Сталина не дошло, глупо
было на это надеяться, подшито в деле или выброшено в корзину... Пропала
жизнь! Если даже оставят его здесь на поселение, то что ему делать?
Обангариться, как говорила Лукешка? Жениться на неграмотной девке, вечно
жующей _серу_ - смолу, добываемую из пней лиственницы, сохраняет будто бы
зубы, предохраняет от цинги. Саша пробовал ее жевать, чтобы поменьше
курить, да не вошло в привычку: приторно-сладковатая масса, отдает смолой
и липнет на зубах. Все здесь раздражало - все надоело, обрыдло. Правильно
сделал Соловейчик, убежав отсюда. Выжил - значит, теперь на воле, попался
- значит, сидит. Ну и что? Другие не убежали, а все равно сидят.
Соловейчик имел хотя бы какой-то шанс на свободу.
19
Шарок был единственным оперуполномоченным, которого вызвали на
совещание к Молчанову. За столом усаживались начальники отделов и
отделений, их заместители и помощники, человек, наверное, тридцать, а
может быть, и сорок. Шарок подсчетами не занимался, видел только, что он
единственный здесь с одной шпалой, остальные - с двумя, тремя, а кое-кто и
с комиссарскими звездами.
Молчанов, темный шатен с простым приятным лицом, выше среднего роста,
крепко сбитый, несмотря на свою внешнюю суховатость, не лишен был чувства
юмора, особенно любил подшучивать над Дьяковым, над его крючкотворством.
"Ну поплел, поплел, - усмехался он, слушая доклады Дьякова, - давай
ближе к делу".
Но сегодня Молчанов держался строго. В напряженной тишине ровным
голосом он сообщил, что раскрыт троцкистско-зиновьевский заговор,
направляемый из-за границы лично Троцким, а в стране возглавляемый
Зиновьевым, Каменевым, Бакаевым, Евдокимовым и другими зиновьевцами, а
также видными троцкистами Смирновым и Мрачковским. Смирнов и Мрачковский,
правда, давно в тюрьме, но они действуют и оттуда.
Далее Молчанов сказал, что зиновьевцы и троцкисты вошли в "Объединенный
центр", создавший по всей стране террористические группы с целью убить
Сталина, других членов Политбюро и захватить власть. Кирова они уже убили.
Признание Зиновьева и Каменева на январском процессе в моральной
ответственности за убийство Кирова - не более чем уловка, чтобы уйти от
ответственности уголовной, скрыть существование "Объединенного центра",
скрыть свою террористическую организацию, свои террористические группы,
выиграть время.
Молчанов сделал паузу и многозначительно добавил:
- Политбюро и товарищ Сталин считают эти обвинения доказанными. Никаких
сомнений в них нет и быть не может. У нас только одна задача - получить
признание от обвиняемых. Учтите, товарищ Сталин и секретарь ЦК товарищ
Ежов берут это следствие под _личный_ контроль. Понятно?!
Он опять сделал паузу и твердо сказал:
- Нам поручено исключительно ответственное, дело. Поставленную задачу
мы обязаны выполнить до конца. В ответ на высокое доверие Центрального
Комитета и лично товарища Сталина мы должны доказать, что чекисты
беззаветно преданы партии и ее высшим интересам. Вопросы есть?
Все молчали.
- Хорошо, - сказал Молчанов, - тогда слушайте... По приказу товарища
Ягоды вы все передаете свои дела другим следователям и поступаете в мое
распоряжение.
В заключение он объявил состав следственных групп, в одной из них Шарок
услышал и свою фамилию.
Никто на совещании у Молчанова вопросов не задавал, хотя вопросы, как
отлично понимал Шарок, возникли у каждого.
Возможно ли, что НКВД с его гигантским агентурным аппаратом, с его
всеохватывающей сетью осведомителей, державших под постоянным наблюдением
_каждого_ бывшего оппозиционера, где бы он ни находился, не знал о таком
широком, разветвленном заговоре, не знал о существовании многочисленных
террористических групп, разбросанных, как сказал Молчанов, по всему
Советскому Союзу? Могло ли такое случиться? Как НКВД не заметил такой
организации? Тем более, по словам Молчанова, эта организация существует
уже несколько лет. А они, работники НКВД, ее прохлопали. Их бы всех судить
надо, а им ни слова упрека. Ведь отделение, в котором он служит под
начальством Вутковского, как раз и занимается троцкистами, зиновьевцами,
правыми, и ни о каком заговоре, ни о каких террористических группах они и
слыхом не слыхивали.
На заседании у Молчанова Шарок поглядывал на Вутковского, тот сидел,
как и все, молча, с суровым замкнутым лицом, но Шарок чувствовал:
Вутковский потрясен словами Молчанова также, как и остальные, а может
быть, и больше других, ведь все это касается его отделения, оно ведает
этими людьми. Выходит, он и его сотрудники проглядели.
Ничего они не проглядели, это понимал Шарок. И все это понимали.
Никаких террористических групп не существует, никакого широко
разветвленного заговора нет и не может быть. Все, кого называл Молчанов,
сидят по тюрьмам, кто недавно сел, после убийства Кирова, кто давно сидит.
Этот заговор нужно _создать_ для того, чтобы расстрелять Зиновьева и
Каменева, Смирнова с Мрачковским и других бывших противников Сталина.
И задача следствия, в том числе и его, Шарока, задача сводится к тому,
чтобы выбить из подследственных нужные показания. А они их давать не
будут. Как там ни говори, Зиновьев, Каменев. Крупняки... Неплохо бы
действительно расстрелять их к чертовой матери. Сами-то они скольких людей
перебили. И евреи к тому же. А троцкисты хотя в большинстве и не евреи -
Смирнов, Мрачковский, Пятаков, Муралов, - но народ упрямый, крепкий,
показаний из них не выбьешь.
Нынешнее дело есть продолжение _того_, ленинградского. Первого декабря
1934-го завязался главный узел, долго придется его развязывать, крепко
закручено, много там веревочек и ниточек. И чем кончится? Чем кончилось
кировское дело для Запорожца?
Надо было уйти тогда к церковникам. Впрочем, и это бы не помогло, в
следственные группы вошли люди из всех отделений - большой силой, большим
числом хотят навалиться.
План, как его объяснил работникам отделения Вутковский, заключался в
следующем: из тюрем, лагерей и из ссылки в Москву доставляются несколько
сот бывших оппозиционеров. Если даже одна десятая их часть признает
существование троцкистско-зиновьевской террористической организации, то
уже будет двадцать-тридцать показаний, под тяжестью которых сломаются
главные обвиняемые. Но для такого взрыва нужен "детонатор". Трех человек и
наметили на эту роль. Валентина Ольберга, Исаака Рейнгольда и Ричарда
Пикеля.
Ольберга Шарок не знал: он жил в Берлине, потом в Турции, в
Чехословакии, по приезде в СССР работал в Горьком в пединституте.
Молчанов и Вутковский сразу оценили значение Ольберга для процесса:
недавно вернулся из-за границы, знаком с сыном Троцкого Седовым, подпишет
показания, что был послан в СССР Седовым по указанию Троцкого организовать
убийство Сталина. К тому же в Горьковском пединституте ходит "завещание
Ленина". Вот эти студенты и образуют группу, которая готовила убийство
Сталина.
Ольберг был "легким" подследственным, но Шароку не достался, с ним
работала группа, состоявшая из работников ИНО.
Не достался Шароку и Ричард Пикель, бывший заведующий секретариатом
Зиновьева. Короткое время Никель примыкал к оппозиции, хотя вскоре порвал
с ней, однако был на картотеке. Шарок прочитал его досье. Участник
гражданской войны. Во второй половине двадцатых годов отошел от
политической жизни, занимался литературой, работал в театре. В досье есть
и личная характеристика: мягкий, контактный человек, хорошо играет в
преферанс. Между прочим, было кое-что и не вошедшее в досье, но оставшееся
в донесениях осведомителей: Пикель играл в карты с видными чекистами -
Гаем и Шаниным. Гай был начальником особого отдела, Шанин - транспортного.
Пикель часто бывал на их дачах и, конечно, не без их помощи ездил за
границу. Шарок понял, что и Пикеля ему не дадут, его возьмут себе те, с
кем он дружил. Так оно и вышло: Пикеля допрашивали люди Гая.
Следственной группе, в которой состоял Шарок, достался Исаак Рейнгольд,
самый трудный из этой троицы.
Рейнгольд когда-то короткое время участвовал в оппозиции и хотя вскоре
отошел от нее, но, как и Пикель, был на картотеке: известный
хозяйственник, бывший начальник Главхлопкопрома. В январе прошлого года
арестовали его заместителя Файвиловича по делу об убийстве Кирова. И тут
же Рейнгольда сняли с должности и исключили из партии. Как писала "Правда"
11 января 1935 года, "в течение восьми лет Рейнгольд поддерживал самые
близкие отношения и тесную связь с гнусным подонком
троцкистско-зиновьевской оппозиции Л.Я.Файвиловичем".
Прицел тогда был дальний. Рейнгольд - родственник Сокольникова и на его
даче встречался с Каменевым. Видимо, именно поэтому было решено попытаться
использовать его в качестве "детонатора": бывший оппозиционер, родственник
Сокольникова, знакомый обвиняемого Каменева, исключен из партии и
арестован за связь с одним из убийц Кирова - Файвиловичем. По тем же
агентурным сведениям, человек твердый, волевой и властный. Случай не из
легких.
Это предположение Шарока подтвердил и начальник отделения Александр
Федорович Вутковский, осторожный, спокойный поляк, как считал Шарок, один
из умнейших людей в управлении госбезопасности, а возможно, и во всем
наркомате.
Закрыв досье, Александр Федорович Вутковский поставил локти на стол,
подперев кулаками подбородок, посмотрел на Шарока живыми умными глазами.
- Ни де-юре, ни де-факто.
Шарок привык к иносказательной речи Вутковского и понимал его с
полуслова. "Ни де-юре, ни де-факто" означало, что формальных показаний
Рейнгольд, по-видимому, не даст, в беседы вступать не будет.
- Да, видимо, так, - почтительно согласился Шарок.
- Ну что ж, - заключил Вутковский этот короткий разговор, - будьте ему
ангелом-хранителем.
Директива ясна: если Рейнгольд не расколется, то "ломать" его придется
не Шароку, "ломать" будет другой. Шарок же должен расположить к себе
Рейнгольда, внушить ему доверие Шарока это устраивало. "Ломать" - грязная
работа! Пусть ею занимаются другие.
Предчувствие Шарока и предсказания Вутковского оправдались.
Конвоир ввел в его кабинет высокого, крупного человека лет сорока, с
красивым энергичным лицом, одетого хотя и в помятый, но модный костюм, -
типичный московский интеллигент с барскими замашками, таких много жило на
Арбате. Шароку они были ненавистны - на лицах написано их интеллектуальное
высокомерие, их партийное чванство. Душить таких гадов надо, а не
миндальничать с ними.
Шарок встретил Рейнгольда по давно разработанному ритуалу первого
допроса: осветил лампой, опустил лампу, сухо приказал сесть, углубился в
бумаги, как бы изучая дело Рейнгольда, - проверенный, "накатанный" прием,
позволяющий самому обдумать метод допроса. А их было два. Как шутил про
себя Шарок, метод дедуктивный и метод индуктивный. Первый заключался в
том, что подследственному с ходу объявляется максимальное обвинение, а уж
потом переходят к деталям. Второй, наоборот - сначала детали, имена,
фамилии, встречи, неточности, уточнения, расхождения в показаниях,
нагромождение чего-то как бы несущественного, второстепенного, а потом уж
предъявление главного обвинения, и если не будет в нем признаваться, то
вывести это обвинение можно из его частных показаний. Шарок остановился на
втором: если сразу предъявить Рейнгольду обвинение в терроре, он вообще не
будет отвечать.
Закончив чтение бумаг, Шарок отложил их в сторону, взял бланк допроса,
спокойно задал анкетные вопросы.
Рейнгольд отвечал так же спокойно, уверенно, в упор разглядывал Шарока,
- да, этот тоже готовится к схватке, в его взгляде не было ни волнения, ни
искательности, он изучал противника, голос твердый, красивый, голос
человека, привыкшего отдавать приказания, произносить речи, читать лекции.
Этот самоуверенный голос раздражал Шарока. Ему ничего не стоит сделать
так, чтобы этот холеный сукин сын и слова не мог бы выдавить из себя. Но
рано.
Среди других анкетных вопросов Шарок задал вопрос об участии Рейнгольда
в оппозиции. Рейнгольд ответил, что во время внутрипартийной дискуссии
перед XV съездом партии он разделял взгляды оппозиции, однако вскоре их
пересмотрел, порвал с оппозицией и больше никаких связей с ней не имел.
Шарок записал только следующее: "Примыкал к троцкистско-зиновьевской
оппозиции".
Положив ручку, Шарок сказал:
- Расскажите более подробно о вашей оппозиционной деятельности.
- Какая такая деятельность? Голосовал за тезисы оппозиции, а потом
порвал с ней и больше не примыкал.
- Голосуя за оппозицию, вы встречались с другими оппозиционерами. С кем
именно?
- Товарищ Шарок, - внушительно ответил Рейнгольд, - это было почти
десять лет назад. Мое дело разбиралось в партийной организации, там я дал
полные и исчерпывающие объяснения. Можете с ними ознакомиться. Добавить к
ним мне нечего.
- Исаак Исаевич, вы ошибаетесь, если надеетесь улучшить свое положение,
конфликтуя со следствием. Со следователем вам надо сотрудничать в ваших же
интересах.
- Свои интересы я знаю сам, - парировал Рейнгольд, - и сам буду их
защищать. А на эти уловки, - он кивнул на бланк протокола допроса, - вы
меня не поймаете. Простачков ищите в другом месте... И вообще ни одного
слова вы от меня не услышите, пока не предъявите обвинения. Учтите, законы
я знаю не хуже вас.
Он насмешливо смотрел на Шарока, считает его мелким следователем, не
понимающим, кто перед ним сидит.
- Исаак Исаевич, - возможно мягче произнес Шарок, - я беседую с вами,
хочу кое-что выяснить, вы же требуете предъявления обвинения. Хотите стать
обвиняемым?
- Для приятной беседы вы могли бы просто вызвать меня. Я же арестован.
Следовательно, меня в чем-то обвиняют. В чем?
Все для Шарока было ясно. Придется применять крайние средства. Но надо
сделать еще одну попытку.
Шарок вздохнул, перебрал бумаги на столе, сочувственно посмотрел на
Рейнгольда.
- Ну что ж, Исаак Исаевич, запомните: я пытался договориться с вами,
старался найти с вами общий язык. Когда-нибудь вы это поймете и оцените, -
он многозначительно посмотрел на Рейнгольда, - да, да, оцените.
Он снова замолчал.
Рейнгольд сидел перед ним в свободной позе человека, уверенного в своей
силе.
- Когда вы в последний раз виделись с Каменевым? - спросил Шарок.
Рейнгольд усмехнулся.
- Товарищ следователь, предъявляйте обвинение!
Шарок нахмурился, помолчал, тянул время. Как ни решительно настроен
Рейнгольд, но неизвестность мучает любого.
Потом Шарок сказал:
- Гражданин Рейнгольд! Надеюсь, вы запомнили, что я вам говорил. А
теперь и выполню ваше требование. Так вот. Мы располагаем абсолютно
достоверными сведениями о том, что вы встречались с гражданином Каменевым
Львом Борисовичем.
Рейнгольд молчал.
- Так это или не так?
- Это и есть обвинение? - вопросом ответил Рейнгольд.
- Да.
- Встречался с Каменевым, - Рейнгольд пожал плечами. - В чем же
криминал?
- А в том, что Каменев является одним из руководителей террористической
организации и вовлек в эту организацию вас.
Рейнгольд выпрямился на стуле, впервые внимательно посмотрел на Шарока.
- Так это или не так?
Рейнгольд продолжал смотреть на Шарока.
- Так это или не так? - Шарок повысил голос.
- Вы это серьезно? - спросил наконец Рейнгольд.
- Конечно. Следствие располагает абсолютно достоверными,
неопровержимыми данными.
- Ну что ж, - хладнокровно ответил Рейнгольд, - на основании этих
данных и судите меня.
- Будут судить - расстреляют.
- Пожалуйста.
- Вам не жаль своей жизни?
- Жаль. Но признаваться в том, чего не совершал, я не буду никогда. Об
этом не может быть и речи. Не ста-рай-тесь!
- Вы представляете, что ожидает вашу семью, если вас расстреляют как
шпиона и террориста?
- Не пугайте! Можете расстрелять меня, мою семью, но еще одной шпалы на
моем деле вы не заработаете.
Шарок встал, оправил гимнастерку: нажал на звонок.
- Ну что ж, очень жаль. Вы сами выбрали себе судьбу.
В двери возник конвоир.
- Уведите!
- Позвольте, - Рейнгольд показал на протокол, - почему не зафиксированы
мои показания?
- А вы никаких показаний и не давали, - ответил Шарок.
- Но ведь я отрицал то, в чем вы меня обвинили.
- Я вам никакого формального письменного обвинения не предъявлял.
Следовательно, никаких формальных показаний вы не делали. Наши дружеские
беседы не протоколируются. И запомните, Исаак Исаевич, я говорил с вами
дружески, а вы со мной говорили враждебно.
Работу всех следственных групп координировал Молчанов. Через день он
собирал у себя следователей, каждый докладывал о своих подследственных, и
потому Шарок был хорошо осведомлен об общем ходе следствия.
Ольберг сразу начал давать нужные показания, признал, что по указанию
Троцкого был послан его сыном Седовым в Москву с заданием убить Сталина.
Уже арестованы и доставлены в Москву преподаватели и студенты Горьковского
педагогического института, готовившие террористический акт против Сталина
на Красной площади во время демонстрации.
Пикель пока не дал нужных показаний, но по усмешке Молчанова и его
короткому замечанию: "Гай с Шаниным разберутся" - Шарок понял, что с
Пикелем тоже все будет в порядке. И действительно, как впоследствии узнал
Шарок, начальник особого отдела Гай и начальник транспортного отдела Шанин
запросто приходили к Пикелю в камеру, называли его...
