Анатолий Рыбаков. Страх
страница №5
...в замешательство, он по-прежнему боится их, дрожит передними. Тем больший ужас испытывал Вадим перед тем таинственным, неведомым
могущественным хамом, который сидит на Лубянке и ждет его.
Этот могущественный хам оказался рыжеватым сутулым евреем в военной
форме, с длинным носом и печальными глазами.
Увидев Альтмана, Вадим с облегчением вздохнул. О своих знаменитых
однофамильцах этот тощий рыжеватый военный наверняка не слышал,
образование, видимо, в рамках шести - восьми классов, но на хама не похож.
Впалые щеки, узкие плечи... Возможно, даже пиликал в детстве на скрипочке,
во всяком случае, не сморкается двумя пальцами, пользуется носовым
платком. И, надо думать, не выкручивает руки подследственным.
- Садитесь!
Вадим сел. Альтман вынул из стола бланк, положил перед собой, обмакнул
перо в чернильницу.
- Фамилия, имя, отчество? Год и место рождения? Работа и должность?
Допрос? За что, почему? К тому же ему действовал на нервы монотонный
голос Альтмана.
На последний вопрос Вадим ответил так:
- Член Союза писателей СССР. Я бы хотел знать...
- Все узнаете, - перебил его Альтман, - должность?
- В Союзе писателей нет должностей.
Альтман воззрился на него.
- Что же вы там делаете?
- Я критик, литературный и театральный критик.
Альтман опять уставился на него.
- Получаю гонорар за свои статьи, - уточнил Вадим.
Альтман все смотрел задумчиво. Потом записал "критик".
Этот маленький успех ободрил Вадима, и он добавил:
- Гонорары, конечно, незначительные, работа критика в этом смысле
весьма неблагодарная. Но живем... Нас с отцом двое, отец мой - профессор
Марасевич... - Вадим сделал паузу, ожидая реакцию Альтмана на столь
значительную фамилию, но на лице Альтмана не дрогнул ни один мускул, и
Вадим продолжал: - Он руководитель клиники, консультант кремлевской
больницы.
И опять ничего не отразилось на скучном лице Альтмана. Он перевернул
страницу, аккуратно поправил сгиб, провел по нему ногтем, страница была
чистая, линованная.
И, разглядывая эту чистую страницу, спросил:
- С кем вы вели контрреволюционные разговоры? - голос его был ровным,
таким же скучным, как и лицо.
Этого Вадим никак не ожидал. Он ожидал разговора о Вике, приготовился,
выстроил, по его мнению, логичную и убедительную версию. Но "с кем вы вели
контрреволюционные разговоры"?! Ни с кем он их не вел, не мог вести, он
советский человек, честный советский человек Такой вопрос - ловушка. Пусть
скажет, по какому делу вызвал его, он готов отвечать, но должен знать, в
чем дело. Но если он начнет возражать, то разозлит этого тупицу, он
единовластный хозяин здесь, в этих голых стенах, с окнами, закрашенными до
половины белилами и забранными металлической решеткой.
- Я не совсем понимаю ваш вопрос, - начал Вадим, - какие разговоры вы
имеете в виду? Я...
Альтман перебил его:
- Вы отлично понимаете мой вопрос. Вы отлично знаете, какие знакомства
я имею в виду. Советую вам быть честным и откровенным. Не забывайте, где
вы находитесь.
- Но я, право, не знаю, - пролепетал Вадим, - я ни с кем не мог вести
контрреволюционных разговоров. Это недоразумение.
Альтман посмотрел на листок допроса.
- Вы член Союза писателей, да? Вокруг вас писатели? Что же, никто из
них не ведет, по-вашему, контрреволюционных разговоров? - Он задавал
вопрос за вопросом, а голос был монотонный, будто он читал ему нотацию. -
Вы хотите меня в этом убедить? Вы хотите мне доказать, что все писатели
абсолютно лояльны к Советской власти? Вы это хотите доказать? Вы берете на
себя ответственность за всех писателей? А может быть, вы слишком много на
себя берете?
Вадим молчал.
- Ну? - переспросил Альтман. - Будем играть в молчанку, а?
Вадим пожал толстыми плечами.
- Но никто не вел со мной контрреволюционных разговоров.
- Не хотите нам помогать, - с тихой угрозой проговорил Альтман.
- Почему не хочу, - возразил Вадим, - помогать органам НКВД -
обязанность каждого человека. Но никаких разговоров не было. Не могу же я
их придумать.
Хотя вся обстановка - и этот кабинет, и этот автомат Альтман со своим
монотонным голосом - пугала Вадима, внутренне он немного успокоился: он
уязвим только со стороны Вики, но о Вике речи нет. А контрреволюционные
разговоры - тут какая-то ошибка, какое-то недоразумение.
Альтман молчал, в его глазах не было ни мысли, ни чувства. Потом он
перевернул листок, посмотрел фамилию, имя и отчество Вадима.
- Вадим Андреевич!
Этот жест был оскорбителен. Альтман не скрывает, что даже не помнит его
имени-отчества, не дал себе труда запомнить его: мол, это ему ни к чему.
- Вадим Андреевич!
Он в первый раз посмотрел Вадиму прямо в глаза, и Вадим похолодел от
страха: столько ненависти было в этом взгляде, в неумолимом палаческом
прищуре.
- Но я...
- Что "я", "я", - тихий голос Альтмана был готов взорваться, перейти на
крик, - я вам повторяю: вы забываете, где находитесь. Мы вас вызвали сюда
не для того, чтобы вы нас просвещали, понятно вам это или не понятно?
- Конечно, конечно, - угодливо подтвердил Вадим.
Альтман замолчал, потом прежним унылым голосом спросил:
- С какими иностранными подданными вы встречаетесь?
Наконец! Подбирается к Вике. Ясно!
Вадим изобразил на лице недоумение.
- Я лично с иностранными подданными не встречаюсь.
Альтман опять посмотрел ему прямо в глаза, и Вадим снова похолодел от
этого палаческого прищура.
- В жизни не видели ни одного иностранца?
- Почему же? Видел, конечно.
- Где?
- Иностранцы бывают в доме моего отца. Мой отец - профессор медицины,
очень крупная величина, знаете, мировое имя... И, конечно, его посещают
иностранные ученые, официально, с ведома руководящих инстанций... Я не
медик, не участвовал в их беседах, кстати, на их беседах всегда
присутствовали официальные лица... Но я помню некоторые имена. Несколько
лет назад отца посетил профессор Берлинского университета Крамер, другой
профессор - Россолини, так, кажется. Профессор Колумбийского университета,
не помню его фамилию, его называли Сэм Вениаминович.
Альтман что-то записал на бумажке. Неужели фамилии этих профессоров?
Странно! О них можно прочитать в газетах.
Упомянул Вадим и профессора Игумнова, и Анатолия Васильевича
Луначарского, приходивших в их дом с иностранцами. Назвал одного польского
профессора, он приходил с Глинским, известным партийным работником, другом
и соратником Владимира Ильича Ленина, назвал еще несколько имен. И
замолчал.
Молчал некоторое время и Альтман, затем спросил:
- Ну и о чем вы разговаривали с этими иностранцами?
- Я лично ни о чем. Это были знакомые отца.
- А вы сидели за столом?
- Иногда сидел.
- Ну и что?
- Я не понимаю...
- Я спрашиваю: ну и что?! Что вы делали за столом? Говорили?
- Нет, о чем мне было с ними говорить, это люди науки...
- Ах, значит, не говорили. Только пили и ели. А уши что? Заткнули
ватой? Пили, ели и слушали их разговоры. О чем они говорили?
- На разные темы, главным образом о медицине.
- И с дирижером тоже о медицине?
И тут Вадим произнес фразу, которая показалась ему очень удачной и даже
несколько взбодрила его:
- Да. Он советовался с моим отцом по поводу своих болезней.
Альтман взял в руки листок и, путаясь в ударениях, прочитал названные
Вадимом фамилии.
- Это все?
В его монотонном голосе звучала уверенность, что это не все.
- Как будто все.
- Подумайте.
И опять в его голосе прозвучало ожидание того, что Вадим назовет то
единственное имя, ради которого он и вызвал его сюда. Ясно: имеет в виду
Шарля, муженька Вики, этого виконта, черт бы его побрал! Он бывал у Вики,
но Вадим его почти не видел, сухо поздоровался, когда Вика представила
Шарля ему и отцу, но ужинать с ними не остался, ушел, сославшись на
срочное заседание, так что Вика _ввела_ Шарля в их семью не только без его
ведома, но и без его участия. И все дело, конечно, в Шарле и только в
Шарле. И надо его назвать, самому назвать, свободно, спокойно, а не
вынужденно.
- Ну, - сказал Вадим. - Есть еще муж моей сестры, они живут в Париже...
Но никаких связей с ними я не поддерживаю.
- Это все? - снова переспросил Альтман.
- Да, все, что я могу припомнить.
Альтман придвинул к себе бланки и начал писать ровным писарским
почерком, заглядывая в листок бумаги, который заполнил фамилиями и
именами, названными Вадимом.
Вадим наблюдал за тем, как он пишет. Медленная, спокойная работа,
которую уже ничто не может остановить. И эта неотвратимость подавляла
Вадима.
Кончив писать, Альтман протянул ему протокол.
- Прочитайте и подпишите.
И с прежней ненавистью воззрился на него. Будто решал, что лучше:
повесить Вадима или отрубить ему голову? И, холодея от страха под этим
взглядом, Вадим прочитал протокол.
Две страницы текста, без абзацев и отступлений, заключали в себе ответ
на вопрос: "С какими иностранными подданными вы встречались, где, когда,
при ком?"
Названные Вадимом имена, фамилии были записаны правильно. Но их
оказалось очень много - этих имен, и русских, и иностранных. Иностранные
имена принадлежали тем, кто приходил к ним на Арбат, русские - тем, кто их
приводил, а сама картина выглядела нелепой, неправдоподобной, получалось,
что их дом то и дело посещают иностранцы, а Вадим только и занимается
разговорами с ними. К тому же все начиналось с Вики, с того, что она
замужем за французом, таким-то и таким-то, выходило, что именно поэтому
иностранцы бывают в их доме.
Но внешне все записанное соответствовало показаниям Вадима, возразить
нечего, да и страшно возражать. Его угнетал, подавлял этот палаческий
прищур, неумолимость монотонного голоса, неожиданные вспышки гнева и
ненависти. Вадим подписал обе страницы протокола.
Альтман положил его в папку.
- О вызове сюда и о ваших показаниях никто не должен знать.
- Конечно, - поспешно ответил Вадим. Он готов был согласиться со всем,
лишь бы поскорее выйти отсюда.
- Вы никому ничего не должны рассказывать. Иначе вас ждут большие
неприятности.
- Ну что вы!
- Считайте себя официально предупрежденным.
- Понятно.
Альтман поднял голову, опять злобно прищурился.
- А к вашим контрреволюционным разговорам мы еще вернемся. Поговорим об
этом подробнее. Я вам позвоню.
15
Варя, конечно, не позвонила Вике. И Вика не звонила ей. И слава богу! С
той жизнью покончено навсегда.
С Левочкой, Риной она виделась только на работе. И никаких разговоров о
Косте. Левочка как-то заикнулся было, Варя осадила его, грубо осадила,
пусть запомнит. И Левочка больше не заикался, а Рина тем более - ей,
хохотушке, все равно.
Игорь Владимирович был по-прежнему благожелателен, внимателен, ровен в
обращении. Но Варя чувствовала, что после ее разрыва с Костей у Игоря
Владимировича появились какие-то надежды, он скрывал их подчеркнутой
корректностью. После профсоюзного собрания, после "Канатика" он сильно
упал в ее мнении - такой же кролик, как и остальные, но хороший
руководитель, талантливый архитектор, Варе нравились его решения, логика и
убедительность доказательств. На совещания, где обсуждались технические
вопросы строительства и где Игорь Владимирович демонстрировал свои проекты
и предложения, он брал с собой Варю, проделал это очень тактично: у
Левочки срочная ответственная работа и у Рины сложная ответственная
работа, не следует их отрывать, с ним пойдет Варя. Так и повелось: на
технические совещания Игоря Владимировича сопровождала Варя.
Она ходила на эти совещания с удовольствием: приятная атмосфера,
интеллигентные, остроумные люди, крупнейшие специалисты. Но Игорь
Владимирович выделялся даже здесь, среди этих выдающихся людей, и это до
некоторой степени примиряло с ним Варю.
Конечно, и над ним довлеет страх, как и над другими, он не герой, но и
не подлец, любит свое дело, человек творческий, но слабый. Такие
творческие, талантливые люди, видно, часто бывают слабыми. Достаточно
посмотреть газеты. Знаменитые писатели, актеры, художники ставят свои
подписи под требованиями истребить, уничтожить, расстрелять людей, чья
вина еще не доказана.
Имени Игоря Владимировича Варя в газетах, слава богу, не находила, он
такие требования не подписывал, а его поведение на профсоюзном собрании и
в "Канатике", в общем, мелочи, хотя это ее и покоробило в свое время.
Несколько раз Игорь Владимирович провожал ее с работы, им было по
пути... Пошли почему-то по улице Герцена, в кинотеатре показывали фильм
"Ради ребенка", зашли, фильм оказался хорошим.
А на следующий день через Красную площадь спустились к Москве-реке,
сидели на парапете, рассматривали прохожих, придумывали им судьбы.
Как-то, проходя мимо метро на Арбатской площади, он купил ей три розы,
перебирая их, она случайно одну уронила, они нагнулись одновременно,
стукнулись лбами, рассмеялись.
Эти прогулки становились опасны - начиналось ухаживание, которого Варя
не хотела. Она сделала так, чтобы к ним присоединилась Зоя - они живут в
одном доме, естественно, идут вместе. Игорь Владимирович не выразил своего
недовольства, так же шутил, смеялся, но был разочарован и, когда на
следующий день увидел Зою рядом с Варей, сказал:
- Мне с вами по пути до Воздвиженки.
И там, на углу, распрощался с ними.
В другой раз они вышли одновременно с Игорем Владимировичем, Зои не
было, но Варя сказала:
- Я тороплюсь, Игорь Владимирович, и поеду на трамвае.
- Я вас посажу на трамвай.
Он молча проводил ее до остановки, молча стоял рядом и, когда трамвай
подошел, вдруг спросил:
- Вы разрешите вам позвонить?
- Звоните, - сказала Варя, садясь в вагон.
Он не позвонил, но прислал корзину цветов.
- Новый поклонник? - спросила Нина.
- Возможно...
Красивые цветы, но ей не надо этого. Она не любит Игоря Владимировича и
никогда его не полюбит. Она ждет Сашу... В последнем письме Софьи
Александровны она приписала фразу: "Дорогой Саша, мы ждем тебя". Потом
зачеркнула "мы ждем" и подписала: "Я жду".
Софья Александровна посмотрела, улыбнулась:
- Спасибо, Варя, Саше это будет радостно читать.
Возвращать цветы, конечно, глупо. И куда она потащится с этой корзиной
по Москве?.. И объясняться на работе тоже глупо. Варя решила написать
Игорю Владимировичу.
"Дорогой Игорь Владимирович! Спасибо за ваш милый подарок, цветы
чудесные. Но в нашей бедной коммунальной квартире эта корзина вызвала
большой переполох и всяческие пересуды, связанные с моим бывшим мужем.
Чтобы в дальнейшем не волновать моих соседей и не давать пищу сплетням,
прошу вас больше цветы не присылать. С самым нежным приветом. Варя".
Она заклеила конверт и на следующий день, зайдя в кабинет Игоря
Владимировича, положила это письмо перед ним на стол, улыбнулась.
- Прочитайте и не сердитесь!
И вышла из кабинета.
Через некоторое время Игорь Владимирович вошел к ним в комнату и тоже
улыбнулся Варе в знак того, что прочитал и понял ее записку.
Дни и вечера у Вари были заняты, но она все-таки выкраивала время,
чтобы навестить Софью Александровну и забежать к Михаилу Юрьевичу,
единственные люди, которых ей хотелось видеть.
У Софьи Александровны болело сердце. Она не жаловалась, но тяжело
поднимается со стула, задыхается, глотает таблетки.
- Чем вам помочь, Софья Александровна?
- Ничего, пройдет, - отвечала обычно Софья Александровна, - до Сашиного
возвращения дотяну.
- Бросьте, Софья Александровна, - сердилась Варя, - выкиньте это из
головы. Я не могу видеть, как вы мучаетесь. Хватит. Собирайтесь в
поликлинику, я пойду с вами.
- Тебе некогда, ты работаешь, учишься, а там, чтобы попасть к врачу,
надо просидеть в очереди целый день.
- Ничего, я возьму два дня в счет отпуска.
Варя пришла на следующий же вечер.
- Софья Александровна, завтра пойдем, я договорилась на работе.
Софья Александровна не могла быстро ходить, они долго добирались до
Собачьей площадки - там находилась районная поликлиника. Варя усадила
Софью Александровну на стул, народу было действительно полно, ждать
пришлось долго. Наконец подошла очередь Софьи Александровны. Она вошла в
кабинет, Варя вслед за ней.
- Вы кто? - спросила ее врач.
- Дочь, - ответила Варя.
- Побудьте в коридоре.
Софья Александровна сказала:
- Посиди, Варенька, подожди.
Визит к врачу действительно ничего не дал. Он назначил сердечные капли,
в крайних случаях принимать нитроглицерин. Даже бюллетень не выписал, и
Софья Александровна продолжала ходить в прачечную на Зубовском бульваре,
где по-прежнему работала приемщицей белья.
Варя представляла, как бедную Софью Александровну атакуют взбешенные
клиенты, у которых прачечная постоянно путает или теряет белье, а Софья
Александровна отвечает им больным, слабым голосом и, конечно, тут же
кладет под язык таблетку нитроглицерина. К тому же и заведующий стал
придираться к ней, откуда-то узнал про Сашу, даже хотел уволить ее за то,
что скрыла это при поступлении на работу но не смог - на такую должность и
на такой оклад желающих не находилось. И на его придирки Софья
Александровна отвечает тем же слабым больным голосом.
Помогать Софье Александровне в прачечной Варя не могла - сама ходила на
службу, но старалась хотя бы освободить ее от домашней работы. Варе
казалось иногда, что это и есть ее настоящий дом, так свободно и легко
можно чувствовать себя только в своем доме. И удивительное дело: ничто тут
не напоминало ей Костю, будто Костя никогда и не жил в этой квартире.
Здесь жила Софья Александровна, здесь незримо присутствовал Саша.
Управившись с делами, Варя навещала Михаила Юрьевича. В комнате, тесно
уставленной шкафами, полками, этажерками, сплошь забитыми книгами,
альбомами, папками, царил полумрак. Освещен был только стол, уставленный
баночками, стаканами с кисточками, ручками, карандашами, тут же лежали
тюбики с клеем и красками, ножницы, бритвочки - все, что нужно Михаилу
Юрьевичу для работы. Варя с ногами забиралась в старое кресло с
продавленным сиденьем и высокой спинкой.
Пахло красками, клеем, уютно выглядел Михаил Юрьевич в клетчатой
домашней куртке, старомодный холостяк в пенсне.
Склонившись над столом, он подклеивал страницы какой-то ветхой книги.
Как-то Варя увидела у него на столе томик Сталина, удивилась:
- Вы это читаете?
- Приходится. Для работы.
- А где вы работаете?
- Я работаю в ЦУНХУ.
- ЦУНХУ?.. Что это такое? Первый раз слышу.
- Центральное управление народнохозяйственного учета. Раньше называлось
правильнее - ЦСУ, Центральное статистическое управление. Я, Варенька,
статистик. Знаете такую науку?
- Скучная наука, - заметила Варя, - все цифры и цифры.
- Ну почему же. За цифрами стоит жизнь.
- Когда я вижу в газетах цифры, сразу ее закрываю: скучно читать. И все
врут, все неправда.
- Нет, цифры не всегда врут, - сказал Михаил Юрьевич серьезно, - иногда
говорят и правду. Вот, например.
Михаил Юрьевич открыл заложенную страницу в книге Сталина.
- Это доклад товарища Сталина на XVII съезде. Товарищ Сталин сравнивает
1933 год с 1929 годом, и получается, что за эти годы мы потеряли 153
миллиона голов скота. Больше половины.
- Что же случилось, падеж? Мор? - насмешливо спросила Варя.
- Товарищ Сталин объясняет это тем, что во время коллективизации кулаки
забивали скот и уговаривали это делать других.
- Кулаки? - все так же насмешливо переспросила Варя. - А сколько их,
кулаков-то?
- Ну. В этом же докладе товарища Сталина говорится, что кулаки
составляли около пяти процентов сельского населения.
- И эти пять процентов перебили половину скота в стране? И вы этому
верите?
- Я не сказал, Варенька, что я этому верю, я прочитал слова товарища
Сталина.
- Ваш товарищ Сталин говорит неправду! - возмутилась Варя. - У нас в
квартире живут Ковровы, они работают на фабрике "Красная Роза", они из
деревни, и к ним приезжают деревенские, я сама слышала сто раз:
коллективизировали силой, в несколько дней, в январе месяце, ни скотных
дворов, ни кормов, "быстрей", "быстрей". Скот оказался на улице - так они
прямо и говорят. "Даешь проценты!.." Проценты получили, а скот пропал... А
колхозникам наплевать: их загнали в эти колхозы, скот отобрали - он для
них чужой, ну и пусть дохнут эти коровы, овцы, свиньи, лошади. Этого ваш
товарищ Сталин не сказал! Обман, обман, всюду обман!
Михаил Юрьевич посмотрел на нее, подумав, сказал:
- Варенька, поймите меня правильно. Я разделяю ваше негодование, но,
Варенька, вам следует считаться со временем, в котором мы живем. Выражать
свое негодование небезопасно, очень много подлых людей кругом, вам следует
быть осторожней.
- Но с вами я могу говорить откровенно?
- Со мной можете... Но я надеюсь, что наши разговоры останутся между
нами.
- Безусловно. Неужели, Михаил Юрьевич, вы мне не верите?
- Верю, Варенька, верю, вы прекрасная, честная девочка.
- "Девочка", - усмехнулась Варя, - я замужем была.
- Это не имеет значения. Для меня вы девочка, Варенька... И я боюсь за
вас, вы очень открыты, незащищены, на каждом шагу вас подстерегает
опасность, за одно неосторожное слово вы можете пострадать, можете сломать
свою жизнь. Обещайте мне ни с кем, кроме меня, на эти темы не
разговаривать.
- Обещаю.
- Имейте в виду, только в этом случае вы можете рассчитывать на мое
доверие.
- Конечно, Михаил Юрьевич.
- Тогда я скажу вам больше. Почему кризис в земледелии? Оттого что
поголовье скота снизилось в два раза, а его продуктивность в 12 раз... То
же самое с молоком, маслом, шерстью, яйцами. Вот почему ничего нет в
магазинах.
Варя молчала, думала. Хороший человек Михаил Юрьевич, но все люди
теперь на один лад... Как осторожно выражается... Кризис в земледелии. Она
усмехнулась.
- Вот вы говорите "кризис", "продуктивность". Все это, Михаил Юрьевич,
простите меня, общие слова. А вы знаете, у нас целые деревни вымирают от
голода, мне Ковровы рассказывали. Да я это и своими глазами видела здесь,
в Москве, на Брянском вокзале.
- Теперь он называется Киевским.
- Хорошо, пусть Киевский, какая разница? Так я помню, там люди лежали
вповалку, мужчины, женщины, дети, живые и мертвые, с Украины бежали от
голода, а их милиция не выпускала в город, чтобы не портили вида
"Москвы-красавицы", только по ночам трупы вывозили, освобождали место для
новых голодных, чтобы те умирали хоть под крышей, а не на улице, чтобы их
трупы не со всей Москвы собирать, а только с вокзалов... А мы проходили
мимо них, садились в поезд и ехали к подругам на дачу, и другие тоже
проходили мимо, садились в поезд и ехали на дачу. И все, наверное, считали
себя высоко моральными и нравственными людьми.
- Варенька! Но что мы могли с вами сделать?
- Я читала: во время голода до революции, не помню, в каком году...
- Голод был в начале 90-х годов, - сказал Михаил Юрьевич.
- Так во время того голода люди жертвовали деньги, организовывали
бесплатные столовые. Я где-то даже видела фотографию: Лев Николаевич
Толстой в столовой для голодающих детей... И я помню, я тогда маленькая
была, моя сестра Нина, и Саша Панкратов, и Максим Костин, и другие ребята
ходили с кружками, собирали в пользу голодающих Поволжья, не скрывали, что
в Поволжье голод, помогали.
- Тогда Ленин был, - сказал Михаил Юрьевич.
- Вот именно, - подхватила Варя, - а сейчас: "Спасибо товарищу Сталину
за счастливую жизнь". Спасибо ему за право подыхать не на улице, а на
вокзале. Сколько погибло овец и свиней, товарищ Сталин говорит открыто, а
вот сколько погибло людей, сказал?
- Этого нет в докладе, - признался Михаил Юрьевич.
- Вот видите, о свиньях сказал, а о людях - нет. Свиней можно на
кулаков списать, зарезали, мол, контрики, кулаки, а людей на них не
спишешь, людей надо на себя принять. Вот вы статистик, Михаил Юрьевич,
сколько у нас в стране погибло людей во время коллективизации?
- Никаких официальных данных нет и никогда не будет, мертвых не
считали. Голодающие районы изолировали от остальной части страны.
- Неужели вы, статистики, не можете вычислить? Вы же сами сказали, что
статистика - это наука.
- Да, - согласился Михаил Юрьевич, - статистика - это наука. И она
позволяет довольно точно выяснить то, что скрывают официальные источники.
- Ну и что же получается?
- Видите ли... На XVII съезде товарищ Сталин назвал цифру населения на
конец 1933 года в 168 миллионов. Эту цифру мы, статистики, товарищу
Сталину не давали, в нас она вселила даже страх, нам было ясно, что
говорить о приросте населения в 1933 году - значит говорить неправду.
Наоборот, за 1933 год население страны уменьшилось - голод, высокая
смертность населения, особенно детская смертность. Даже в городах, где
положение с продовольствием было гораздо лучше, число рождений уступало
числу смертей.
За дверью раздался голос соседки Гали:
- Михаил Юрьевич, чайник ваш вскипел.
Варя встала.
- Я погашу. Может быть, вам чай приготовить?
- Нет, спасибо, я не хочу. Откровенно говоря, забыл про чайник... Но,
может, вы попьете чайку?
- Я уже пила у Софьи Александровны.
Варя вышла на кухню, вернулась, снова забралась в кресло.
- Да, так вот, - сказал Михаил Юрьевич, - как же у товарища Сталина
получилось 168 миллионов? Я вам объясню. Известно, что во второй половине
20-х годов, когда нэп поднял уровень жизни, население росло примерно на
три миллиона в год. Эту цифру прироста товарищ Сталин механически перенес
на начало 30-х годов. Он считал очень просто: последняя перепись населения
была в 1926 году, население составило 147 миллионов человек. Прошло семь
лет. Семь, умноженное на три, получается 21 миллион, 147 плюс 21 -
равняется 168 миллионам. Вот такая статистика у товарища Сталина. В начале
1937 года предстоит новая перепись. Ежегодный прирост - три миллиона.
Значит, в 1937 году население должно составить 177 миллионов. А наши
руководители ожидают максимум 170 миллионов. Куда девались 7 миллионов
человек, куда они исчезли? Я опытный статистик. Варя, и я вам скажу:
перепись 1937 года не даст 170 миллионов. По моим расчетам, максимальная
цифра составит 164 миллиона. Значит, прямые и косвенные потери составят 13
миллионов человек минимум - это умершие от голода, погибшие в ходе
раскулачивания и потери от снижения рождаемости.
- Тринадцать миллионов, какой ужас! - задумчиво произнесла Варя. - А
сколько Россия потеряла во время мировой войны?..
- Полтора миллиона...
- Полтора миллиона во время мировой войны и тринадцать во время
коллективизации. За те полтора миллиона царя скинули, а за эти тринадцать
миллионов кричат: "Спасибо товарищу Сталину за счастливую жизнь!.." Но все
же непонятно, почему они умерли. Ну, пал скот. Но ведь хлеб сеяли,
собирали, хлеб-то ведь был.
- Хлеба не было! В этом же докладе товарищ Сталин утверждает, что в
1933 году мы собрали 89,8 миллиона тонн зерна. Но это неправда. Мы собрали
только 68,4 миллиона тонн, то есть на 21 миллион тонн меньше, чем
утверждает товарищ Сталин, и намного меньше, чем в 27-29-х предколхозных
годах. Кроме того, к 1933 году городское население увеличилось на
двенадцать миллионов. Хлеб оно не производит, а кормить его надо. В
27-29-х урожайных годах вывезли за границу 2,5 миллиона тонн, а в 30-32-х
неурожайных годах - почти 12 миллионов тонн. Такого экспорта наша страна
не знала.
- Люди умирали с голоду, а хлеб вывозили за границу?!
- Да. Нужна валюта для закупки западной техники. Индустриализация!
- Хлеб у крестьян просто отбирали, - сказала Варя, - мне рассказывали,
отбирали милиция, военные части, ОГПУ. За несдачу хлеба крестьян судили
как за саботаж, конфисковывали имущество и высылали.
Они помолчали.
- Да, - сказал наконец Михаил Юрьевич, - забирали подчистую, обрекали
людей на голодную смерть... В этом, Варя, вы правы... Ну а раскулачивание?
Ведь раскулачивали не только кулаков, но и середняков и даже бедняков,
которых называли нелепым словом "подкулачники". По моим самым осторожным
расчетам, у нас раскулачили минимум десять миллионов человек, повторяю -
минимум. В подавляющем своем большинстве они высланы на Север и в Сибирь.
Многие из них, конечно, погибли.
- Все это чудовищно, - сказала Варя, - и все это скрывается от народа.
- Ну, - улыбнулся Михаил Юрьевич, - чего вы захотели! - И снова взял в
руки бутылочку с клеем.
- Неужели нельзя проводить индустриализацию страны без таких жертв?
- Думаю, можно. К двадцать второму году после мировой и гражданской
войн страна была совершенно разорена. Заводы пустовали, оборудование
растащили на зажигалки. И за пять лет - с 1922 по 1927 год - все было
восстановлено, поднялось из руин, и промышленность, и сельское хозяйство,
и транспорт, без человеческих потерь, без массовых смертей, голода,
высылки, расстрелов. Оказывается, промышленность можно развивать без
всяких эксцессов. На это и была рассчитана новая экономическая политика. А
сейчас, сейчас, очевидно, изменились обстоятельства. Это все вопросы
большой политики, - он посмотрел на Варю. - Цифрами, которые я называл,
вам не следует оперировать.
- А почему? Ведь эти цифры назвал товарищ Сталин.
- Товарищ Сталин говорил только об уменьшении поголовья скота. О
людских потерях ничего не говорил. Это мои частные расчеты. И, пожалуйста,
нигде их не повторяйте, забудьте их.
- Не беспокойтесь, Михаил Юрьевич, я никому о ваших расчетах
рассказывать не буду. Буду говорить только о том, о чем говорил товарищ
Сталин, об уменьшении поголовья скота.
- И об этом не следует говорить!
- Почему? Ведь это говорил сам Сталин.
- То, что позволено говорить Сталину, не позволено говорить простым
смертным. Сталин называет цифры, чтобы бороться с недостатками. Но то же
самое в ваших устах будет звучать как смакование недостатков. К тому же
Сталин говорил о великих достижениях в других областях, вы же эту тему не
будете развивать, как я понимаю, и вас обвинят в односторонности.
- А товарищ Сталин говорил не односторонне?
- Что вы имеете в виду?
- О коровах и лошадях говорил, а о людях нет! На тринадцать миллионов
людей больше, на тринадцать миллионов меньше, подумаешь! Сдохли, и все!
Михаил Юрьевич сложил свои инструменты, завязал папку, из которой брал
газеты, озабоченно посмотрел на Варю.
- Мы живем в трудное, жесткое, даже жестокое время. Мы попали на
великий перелом истории России, что делать, мы не выбираем себе день,
месяц и год рождения. И мы обязаны считаться с временем. Это не значит,
что мы должны приспосабливаться, подличать, лгать, предавать, но это
значит, что мы должны быть осторожны, не произносить слова, которые могут
быть гибельны для нас и наших близких. Разве Саша - плохой человек, разве,
будем говорить прямо, не советский человек? А что с ним сделали? За
шалость в стенной газете, за то, что вступил в спор с преподавателем чего?
Бухгалтерии... Стоит ли эта стенгазета вместе с преподавателем того, на
что обрекли Сашу, сломав ему жизнь? Он мог не выпускать такой стенгазеты,
мог не спорить с преподавателем бухгалтерии и остаться при этом честным и
порядочным человеком. Так же и вы. Будете развивать эти темы, вашу жизнь
сломают так же, как и Сашину, более того: теперь тремя годами ссылки не
обойдешься. Теперь другие сроки, другая мера наказания. Я вас призываю к
осторожности.
Варя молчала. Да, Михаил Юрьевич прав, он боится за себя, за нее, страх
владеет всеми. Но тогда не надо говорить высоких слов о морали и
нравственности, потому что бояться говорить правду безнравственно и
аморально.
Ей не хотелось спорить с Михаилом Юрьевичем, но и удержаться она не
смогла:
- Михаил Юрьевич, вот вы сказали, что мы не должны изменять принципам
морали и нравственности. А если рядом умирают от голода люди, а мы им не
помогаем, молчим, делаем вид, что ничего не происходит, это морально, это
нравственно?
Михаил Юрьевич снял пенсне, протер его кусочком лайки. Взгляд его был
растерянный и беспомощный, как у всех близоруких людей, когда они снимают
очки. Варе стало жаль его.
- Михаил Юрьевич, - сказала она, - я не хотела вас обидеть, и, если
обидела, ради Бога, извините меня, простите. Мне важно все уяснить для
себя. И вывод, по-видимому, таков: не надо делать зла, но и добра делать
нельзя.
Михаил Юрьевич посмотрел на нее.
- Нет, вы меня неправильно поняли. Потребность совершать добро, слава
богу, неискоренима в человеке, и его надо совершать, и даже без оглядки. Я
призываю вас к другому: не болтать. Подальше от политики, Варя, подальше.
Вы видите, во что все это оборачивается. Людей, совершивших революцию,
руководивших государством, судят и расстреливают как убийц, террористов и
шпионов. Подальше от этого, Варя. Вы любите свою работу, свою учебу,
занимайтесь этим. Все остальное не для вас.
16
Сталин расхаживал по кабинету Ягода и Ежов сидели друг против друга по
обеим сторонам стола. Перед Ежовым, как всегда, лежал большой блокнот, у
Ягоды блокнота не было, и он никогда ничего не записывал, все запоминал.
Сталин прохаживался молча, искоса поглядывая на хмурое лицо Ягоды.
Недоволен присутствием Ежова. А почему недоволен? Ежов секретарь ЦК,
ведающий административными органами, в том числе и Наркомвнуделом, должен
быть в курсе партийного поручения, которое дается Ягоде. Более того: Ежов
будет контролировать выполнение этого поручения. Ягода привык к тому, что
ОН разговаривает с ним с глазу на глаз. Ягода хочет быть ЕГО _сообщником_.
Но ЕМУ сообщники не нужны, ему нужны исполнители.
- Девять лет Зиновьев и Каменев каются в своих грехах, - наконец
заговорил Сталин, - поливают себя грязью, просят прощения. Они приняли на
себя моральную ответственность за убийство товарища Кирова и осуждены за
это. Почему приняли? Зачем приняли? Чтобы сохранить жизнь. Таким путем они
решили увильнуть от настоящей, от истинной ответственности. Они думали о
себе, о том часе, когда они сумеют взять реванш. Нет! Пусть окончательно
разоружатся, пусть _наконец_ по-настоящему помогут партии.
Он замолчал, продолжая прохаживаться по кабинету. Потом заговорил
снова:
- Верхушка социалистов все теснее смыкается с фашизмом, превращая свои
партии из социал-демократических в социал-фашистские. В этих условиях
неизбежен отход от социалистов наиболее сознательных рабочих. Они должны
будут двигаться к нам, в нашу сторону. Кто стоит на их пути? На их пути
стоит Троцкий, стоят троцкисты и троцкизм. Троцкий сколачивает IV
Интернационал, собирает вокруг себя силы, враждебные нашей партии, нашей
стране, клевещет, поливает нас грязью, отталкивает от нас левеющих
рабочих-социалистов, передовую интеллигенцию, народно-освободительные
движения колониальных стран. Кому это выгодно? Это выгодно английскому и
французскому империализму, германскому фашизму; японскому милитаризму. Вот
на кого работает Троцкий. Всю жизнь боролся с большевистской партией,
борется и сейчас. И партия всю свою историю боролась с Троцким, будет
бороться и сейчас. Пусть Зиновьев и Каменев помогут партии в этой борьбе,
пусть делом докажут свою преданность партии.
Сталин замолчал, стал опять прохаживаться по кабинету. Ягода и Ежов
тоже молчали.
- Кому оказалось выгодным убийство Кирова? Троцкому. Кому нужно было
убийство Кирова? Троцкому. Почему это выгодно Троцкому? По двум причинам.
Первая - показать миру непрочность внутреннего положения в Советском
Союзе, ободрить японских милитаристов, германских фашистов, английских и
французских империалистов. Вторая - направить внутреннюю контрреволюцию в
СССР на путь террора как на единственный путь борьбы с Советской властью.
Вот пусть Зиновьев и Каменев и их сторонники... - в этом месте Сталин
сделал паузу и внушительно повторил: - ...и их сторонники разоблачат
Троцкого как организатора убийства Кирова, как организатора и вдохновителя
террора против Советской власти, против руководителей Советской власти.
Многого от них не требуется: признать, что Троцкий приказал убить Кирова,
приказал готовить террористические акты против руководителей партии и
правительства. Кому приказал? Их организации, объединенной организации
троцкистов и зиновьевцев, назовем ее, скажем, "Объединенный центр"...
Хорошее название. В Ленинграде был "Ленинградский центр", а это будет
"Объединенный центр", центр, объединяющий троцкистов и зиновьевцев и
подчиненный Троцкому.
Ежов сделал пометку в блокноте. Сталин покосился на него, отвел взгляд
и продолжал:
- Безусловно, чтобы придать весомость и убедительность показаниям
Зиновьева и Каменева, придется посадить рядом с ними на скамью подсудимых
и троцкистов. И чем больше троцкистов, тем лучше. И чем крупнее и
известнее эти троцкисты, тем еще лучше. Я думаю, что найти таких
троцкистов будет нетрудно. Их много в тюрьмах и лагерях. Пусть валят все
на Троцкого, пусть проклинают Троцкого, Троцкий - злейший враг нашего
государства, это всем хорошо и давно известно.
Он снова молча прошелся по комнате, затем продолжил:
- Конечно, с кадровыми троцкистами будет трудно. Там публика покрепче.
И за спиной нет многих лет покаяний, не били себя в грудь, не признавали
ошибок, как Зиновьев и Каменев. К тому же много лет сидят в тюрьмах и
лагерях - этим и будут оправдываться, тюрьмой и лагерем будут доказывать
свое алиби. Не докажут. Никакая тюрьма, никакой лагерь не доказывают
алиби. Опыт революционного, как, впрочем, и контрреволюционного движения
показывает, что, находясь в тюрьме, можно вполне участвовать в
революционной или, наоборот, контрреволюционной работе, можно давать
директивы своим сторонникам, можно вести переписку со своими лидерами.
Что-то неуловимое пробежало по лицу Ягоды, но Сталин это заметил... Не
нравится Ягоде, не согласен Ягода, мол, какое может быть сравнение между
прежними, царскими тюрьмами и сегодняшними, где и муха не пролетит... Мол,
свое ведомство Ягода знает и за свое ведомство отвечает... А вот товарищ
Сталин, мол, не знает, живет старыми представлениями.
Глядя на Ягоду, с нажимом в голосе Сталин повторил:
- Можно вести переписку Вполне можно. И ведут, между прочим.
Конспираторы там опытные, тот же Смирнов, тот же Мрачковский...
Мрачковскому, я вообще думаю, надоело сидеть, человек он малообразованный,
но деятельный, почитает себя большим военным стратегом.
Ежов аккуратно записывал в блокнот.
- В общем, - заключил Сталин, - если вы из тюрем и лагерей привезете
несколько сот троцкистов, то найдете из них человек двадцать - тридцать,
которые поймут бесперспективность своей борьбы против партии, поймут, в
какое болото затянул их Троцкий, захотят честным признанием вырваться из
этого болота. Конечно, задача не из легких. Но у аппарата НКВД не бывает
легких задач. Борьба с врагом - это трудная, но почетная работа. Выполняя
эту задачу, чекисты должны понять, что выполняют ответственное партийное
поручение.
Он остановился перед Ягодой, медленно и внушительно произнес:
- Партий располагает неопровержимыми доказательствами, что Троцкий
ведет оголтелую подрывную работу против Советского Союза. Органам дознания
остается только одно: заставить участников "Объединенного центра" признать
свое участие в террористической деятельности, в частности в убийстве
товарища Кирова... - Он сделал паузу, не сводя с Ягоды мрачного взгляда. -
Не признаться они не могут, ибо это соответствует фактам. Непризнание ими
фактов грозит им самыми тяжелыми последствиями.
Ягода и Ежов вышли из кабинета.
Сталин остался один.
Недовольство Ягоды присутствием Ежова не было случайным. За этим
недовольством стоит нечто большее, чем просто соперничество. Понял, что ОН
не считает его сообщником. Понял, что ЕМУ нужны не сообщники, а
исполнители. Понял, что за все свои действия будет отвечать сам, никто с
ним ответственности разделять не намерен.
Сегодняшняя демонстрация Ягоды не первая и не единственная. Не скрывает
своей симпатии и сочувствия Медведю и Запорожцу. Отправил их не в
арестантском, а в специальном вагоне прямого назначения. Перед отправкой
вызывал к себе, беседовал.
Зачем вызывал, о чем беседовал?
Успокаивал. Потерпите, мол, ребята, все образуется, так уж получилось,
не по нашей вине получилось. ОН настоял, но мы вас в обиду не дадим.
Почему разрешают жене Медведя ездить к мужу туда и обратно? Зачем это
демонстрируется у всех на глазах?
Начальник транспортного отдела НКВД Шанин послал Запорожцу два альбома
пластинок старинных русских песен. Зачем послал? Утешить друга, попавшего
в беду? Запорожец не может прожить там без этих пластинок?
Даже Паукер, начальник ЕГО личной охраны, фигляр и трус, парикмахер из
Будапешта, и тот осмелился послать Запорожцу радиоприемник. Сочувствуют,
попал, мол, наш Ваня ни за что, ни про что... В _их_ работе не должно быть
места жалости. Обошелся бы Запорожец и без пластинок, и без приемника,
живет там великолепно, и жена Медведя могла бы жить рядом с мужем, а не
раскатывать взад-вперед.
Все это демонстрация того, что работники НКВД _своих_ в обиду не дадут,
хотят показать ему, что они друг за друга, где бы они ни находились.
Неужели не понимают, что мог ОН сделать с Медведем и Запорожцем, _не
уберегшими_ члена Политбюро?
Мог расстрелять. И надо было расстрелять. А ОН их послал на руководящую
работу, фактически в санаторий, одного на два года, другого на три. Вот
они и решили, что они ЕГО соучастники, что ОН их боится, что ОН у них в
руках. И демонстрируют свою силу, независимость и недовольство. Это
зачатки заговора, нового заговора, "чекистского заговора".
Ягода и аппарат НКВД выполняют ЕГО волю. Пока. И только пока. И потому
Ягоду и его аппарат придется сменить. Ягода пошел на борьбу с врагами
внутри партии, и его аппарат на это пошел. Но только с теми, кто
официально участвовал во фракционной работе: с троцкистами, зиновьевцами,
сапроновцами, возможно, и с правыми, впрочем, насчет правых сомнительно.
Но дальше они не пойдут, в предстоящей кадровой революции они не
помощники, в сущности, основные кадры НКВД - это еще старые чекистские, то
есть партийные, кадры, считают себя "идейными", свою борьбу с врагами -
"идейной борьбой". А они не более как исполнители и охранители.
Но сейчас их еще рано менять. Пусть добьют Зиновьева с Каменевым - это
они сделают, на это они уже пошли, и это в их силах, троцкистами и
зиновьевцами они занимаются давно, знают их кадры, процесс подготовят.
Сам же процесс проведет Вышинский - этот сумеет. А за это время Ежов,
курируя НКВД как секретарь ЦК, войдет в курс дела и сразу после процесса
сменит Ягоду и приведет людей, которые сменят аппарат Ягоды. Удар будет
неожидан. И есть противовес - армия. Временный противовес, но пока
противовес.
Любая армия ненадежна, если хоть на одно мгновение ослабить
бдительность, если хоть чуть-чуть ослабить вожжи. Все дворцовые перевороты
совершены армией или, правильнее сказать, верхушкой армии. А верхушка
армии всегда ненадежна. Нынешние военные кадры еще менее надежны, чем
кадры НКВД. Много там затаившихся сторонников Троцкого, много работавших с
ним, когда он был наркомвоенмором, для многих он часть их "героического"
прошлого. Они считают себя героями гражданской войны, в душе не признают
роли и значения товарища Сталина в гражданской войне, ненавидят его.
У НЕГО до сих пор переворачивается сердце, когда ОН вспоминает этого
подонка, негодяя Шмидта. На XV съезде партии Шмидт поддерживал оппозицию.
После дискуссии, когда ОН, Сталин, выходил из Кремля, Шмидт подошел к
НЕМУ, разукрашенный, как попугай, в черной черкеске с наборным серебряным
поясом, в папахе набекрень, и как бы шутя, как бы даже ласково,
по-панибратски стал осыпать его казарменными ругательствами.
Все расценили это тогда как грубую солдатскую шутку, не носящую
политического характера, мол, позабавился старый вояка, член партии с 1915
года, еще в мировую войну получивший четыре Георгиевских креста, а в
гражданскую войну - два ордена Красного Знамени.
Но Сталин расценил это вовсе не как шутку, а если и шутку, то такую
шутку, которая отражает отношение к НЕМУ, Сталину, всех этих зазнавшихся
"героев" гражданской войны.
Теперь Шмидт командует танковой бригадой у Якира, друг Якира и
Примакова, бывшего командира червонного казачества, а Туровский,
бессменный начальник штаба у Примакова, - родственник Шмидта: женаты на
сестрах. Вот какое гнездо опекает Якир, вернейший соратник Тухачевского.
Пока они помалкивают, а если и признают ЕГО роль в гражданской войне,
то выдавливают слова сквозь зубы. На эти кадры и опирается Тухачевский -
потенциальный Бонапарт, царский офицер, из честолюбивых замыслов
примкнувший к революции.
Тухачевский и его сподвижники никогда не забудут своего поражения под
Варшавой в двадцатом году, которое они пытались свалить тогда на товарища
Сталина. Даже Ленин косвенно их поддержал своей ехидной фразой: "Ну кто же
на Варшаву ходит через Львов?"
Но Ленин всегда был слишком доверчив, видел в Тухачевском честного,
преданного революции военного специалиста. И Троцкий поддержал
Тухачевского, думал на его плечах дойти до Берлина. Это была авантюра -
легкомысленная, опасная, чреватая самыми пагубными последствиями для судеб
Советской власти. Из Варшавы явился бы новый Юлий Цезарь, новый Бонапарт.
Такого шанса Тухачевскому нельзя было давать, и ОН такого шанса ему не
дал. И тем самым сохранил Советскую власть и Советское государство.
Тухачевский затаился, ушел якобы в военную науку, пишет военные труды,
никогда не состоял в оппозициях, шел, видите ли, _своим_ путем, ставку
делал только на самого себя, независимый военный профессионал, чуждый
политических распрей, способный в нужный момент навести в стране порядок,
спасти идеалы революции, то есть спасти Советскую власть от НЕГО, Сталина,
- вот его конечная цель, вот его главная задача! Себя самого он видит в
роли диктатора.
Политорганы также ненадежны, в них еще больше троцкистов, чем в
командном составе. И армия по-прежнему крестьянская, а после
коллективизации и раскулачивания это контингент малонадежный. Сейчас и
рабочие на три четверти дети бывших кулаков и подкулачников.
Одним Тухачевским, конечно, не обойтись. Надо уничтожить все
потенциально опасные силы в армии. Главные: Тухачевский, Якир, Уборевич.
Конечно, это известные люди. Сегодня известные. А завтра кто их
вспомнит? Забудут или будут помнить как шпионов и предателей. Это тройка
единомышленников, за ней потянутся другие, потянется почти весь командный
состав. Армия это выдержит. За 3-4 года подрастут новые командные кадры.
Для войны не обязательны академики, тем более академики царской школы.
Кто командовал армиями, дивизиями, бригадами в гражданскую войну?
Фрунзе, Буденный, Ворошилов, Пархоменко, Лазо, Киквидзе, Щорс, Котовский.
Первый Главнокомандующий Крыленко - кто он? Прапорщик Наркомвоенмор
Троцкий? Журналист.
Кто были маршалы Наполеона? Булочники и мясники.
Война проста. ОН всю гражданскую войну провел на фронте, а до этого
даже не служил в армии.
Смена командного состава никакого ущерба армии не нанесет. Младшие
командиры станут старшими, старшие - высшими, всем этим они будут обязаны
ЕМУ, и только ЕМУ, это будет ЕГО армия. Вместе с уничтоженными командирами
уйдут в небытие и все мифы гражданской войны, будет создана новая история
гражданской войны, истинная история гражданской войны, в которой будет
правильно и достойно отражена ЕГО роль.
Тухачевский разрабатывает новую военную доктрину, формирует теорию
"глубокой операции" в противовес тому, что он называет "позиционным
тупиком". А ведь каждое государство укрепляет свои границы. Именно поэтому
мировая война и была позиционной войной. И будущая война будет
позиционной. Не случайно французы построили на границе с Германией линию
Мажино, почти в 400 километров длиной, и продолжают ее совершенствовать.
Что же, французские военные теоретики глупее Тухачевского? Что же, генерал
Вейган понимает меньше Тухачевского? Тот самый генерал Вейган, который
погнал Тухачевского из-под Варшавы. Вейган строит линию Мажино, готовится
к позиционной войне, а Тухачевский ее отрицает, утверждает, что война
сразу же, на первом ее этапе начнется с глубокого прорыва в тыл
противника.
Для чего нужна Тухачевскому такая теория? Для того чтобы в нужный
момент сосредоточить под своим командованием крупные ударные группировки
войск и двинуть их в нужном ему, Тухачевскому, направлении. Вот такую
войну готовит Тухачевский. Во всех своих лекциях и на разборах Тухачевский
утверждает, что потенциальный враг - Германия. Безусловно, Тухачевский
ненавидит Германию. Ненавидит лично - был в плену, пять раз бежал, и
только в пятый раз успешно. Ненавидит традиционно, как бывший царский
офицер, их немцы били в прошлой войне... И как старый царский офицер,
видит во Франции естественного противника Германии и естественного
союзника России. Не может и не хочет понять, что поражение Германии в
мировой войне изменило ситуацию. Для Германии главные враги - это те, кто
закабалил ее Версальским договором, Франция и Англия.
Что бы ни говорил Гитлер, что бы ни писал в "Майн кампф", что бы ни
декларировал, это все блеф... Угрожая Востоку, Гитлер усыпляет
бдительность Франции и Англии. Потенциальный союзник Германии не Франция,
не Англия, а Советский Союз. Потенциальные противники Советского Союза -
Франция и Англия. Франция за влияние в Европе, Англия за влияние в ее
азиатских и африканских колониях.
Своей позицией Тухачевский толкает Германию в объятия Франции и Англии,
объективно способствует блоку этих трех стран против Советского Союза.
Тухачевский провоцирует военную ситуацию, для этого и готовит себе армию,
которую в подходящий момент использует для военного переворота.
Осуществим ли военный переворот? Безусловно, осуществим. Имея в своем
подчинении армию, опираясь на верных ему военачальников типа Уборевича,
Якира, Белова и других, используя недовольство крестьянства, ...
