Юрий Никитин. Далекий светлый терем
страница №12
...овали Чувствовалось в таком отношении к преступникамкакая-то гордость. Словно бы, чем больше повешенных, тем крепче
и чище княжество, тем жестче — а значит, лучше! — законы, тем
безопаснее законо... княжепослушным гражданам.
Что за странный выверт в этом мире? Колоссальнейшее
развитие науки и техники — планетные колонии, экспедиции к
звездам, о чем мы только мечтаем! — и гнусное рабство. Что тут
произошло?
Однажды Илона вскрикнула, указала пальчиком на окно. Мы
проезжали через небольшое селеньице. На площади перед
приземистым зданием торчали отрубленные головы на длинных
острых кольях. По обе стороны здания на заостренных столбах
были насажены люди со связанными руками.
— Пересекли земли савиров,-- определил Тверд тоном
знатока.-- Варвары!.. Чего с них взять. У нас честнее: голову
на плаху, всего один удар... А на колья — нет. Разве что во
время войны, когда все можно...
— Но зачем даже во время войны? — вскрикнула Илона.
Тверд снисходительно погладил ее по длинным волосам.
Спохватившись, отдернул ладонь, глядя на меня виновато.
— На войне все можно,-- ответил он, ухмыляясь.-- Война --
это пир для мужчин! Полная свобода! Свобода от всего. Некоторые
шуткари такое вытворяют со своими полонянками, обхохочешься. И
во сне не привидится!
Илона с негодованием отвернулась. Тверд развел руками,
посмотрел на меня. Я постучал пальцем по лбу. Тверд с
удивлением поднял брови. Видимо, у них этого жеста не было. Или
он больше уповал на мощь рук, чем на какие-то мозги.
Чем дальше к югу, тем больше становилось кольев с
отрубленными головами. У некоторых в зубах торчали курительные
трубки. Я вспомнил, что в моем мире тоже шла борьба с курением:
в допетровской России били кнутом и ссылали в Сибирь, в Турции
рубили головы и насаживали с курительной трубкой на кол...
Однажды Тверд позвал взглянуть на новое зрелище. Вдали на
холме виднелся деревянный крест. Мне показалось, что на нем
распят человек.
— Римские владения еще далеко,-- сказал Тверд угрюмо,--
но римская мода уже и сюда пролезла. Обезьянничают, подражают.
А по-моему, распинать — подлое дело. Рубить голову — другое.
Или уж, на худой конец, посадить на кол. Все же как-то
по-нашенски.
Крест с казненными остался далеко позади, но у меня он еще
долго стоял перед глазами, хотя я плотно стискивал веки.
Поезд мчался, останавливаясь только на больших станциях.
Кресты встречались все чаще, наконец полностью вытеснили колья.
Мы въехали во владения Рима. До самого Рима еще далеко, но
здесь жили покоренные народы, здесь стояли римские гарнизоны,
здесь велось знаменитое римское судопроизводство.
Наконец кресты сменились сооружениями из двух столбов в
виде буквы "Т", с которых свисали прибитые за раскинутые руки
длинными гвоздями люди. Иногда висело уже то, что оставалось от
человека. На перекладинах сидели толстые разжиревшие вороны.
Здесь начиналась собственно Римская империя, населенная
чистокровными квиритами — гражданами Рима. А также ее рабами.
Илона отвернулась, теперь она старалась сидеть к окну
спиной. Когда она пошла готовить брусничный отвар, Тверд сказал
негромко и задумчиво:
— Хорошая девка... Даже удивительно, что такая хорошая.
— Почему? — не понял я.
— Она же родилась рабыней,-- объяснил он.-- Воли отроду
не видела! Вот и чудно, что в ней проклюнулось это... как
его...
Он в затруднении пошевелил пальцами, не в силах подобрать
название расплывчатыми понятиями, которые так и не стали
употребительными, не вошли в ежедневную речь.
А разве я не плавал в таких понятиях? Еще в школе нам
стали давать больше математики за счет литературы, нас пытались
воспитывать, как мы острили, не историей и литературой, а
химией и математикой. Я своим образованием доволен, кто из
горбатых замечает свой горб среди толпы горбунов? Но при
общении со старыми интелями чувствуешь себя неловко... У этих
монстров есть основательность, надежность, которой у нас нет,
птенцов модернизированной системы обучения.
— А почему проклюнулось? — спросил я.
— Догадываюсь,-- ответил он угрюмо.
— Вот так-то... Достаточно рабу побыть рядом со
свободными...
— Не всякому.-- ответил он, поморщившись.-- Хватает
холопьев, что сами уйдут в рабы, только бы самим не надо за
жизнь биться.
— Хватает,-- ответил я нехотя, ибо вспомнил угодничающую
дрянь своего мира.
А Тверд наблюдал из окна за плотно заселенной Римской
империей, раздувался от гордости, рассказывая, как киевляне
истребили лучшие римские армии. Рим — чудовищно силен, здесь
еле-еле избежали поражения. Слава Перуну, родные леса помогли!
А потом, пока Рим не опомнился, из темных северных лесов вышли
несметные войска киевлян, киян, как они себя называют,
вторглись в пределы римских владений... А потом еще трижды
Киевское государство посылало новые войска, разоряло,
захватывало, жгло, отбирало ихние земли все больше и больше.
Так что договор о дружбе — не фикция. К тому же он нам
выгоден. Римляне — народ инженеров, строителей, топографов,
юристов, после заключения мира они повалили в киевские земли,
начали строить знаменитые римские дороги, составлять законы на
основе местных обычаев, а Киев посылал в ответ мед, воск,
пеньку, а когда провели железную дорогу — нефть, уголь,
железную руду. Несколько раз отправлял по просьбе Рима войска
на усмирение Карфагена, Нубии, Персии...
В Риме много ученых из Киевской державы. Возможностей там
больше, утечка мозгов идет вовсю. В Киеве есть своя академия
наук, для нее закуплено лучшее оборудование, подарены десятки
тысяч рабов и множество земель. Однако местные, ратуя за
развитие собственной науки, все же стремятся в Рим: пока что
дела там поставлены лучше.
Тверд с удовольствием рассказал, что в Киевской державе
даже существовала смертная казнь за ношение римских доспехов,
римской одежды, за римские духи. Дружба дружбой, а свой язык не
должен забываться восторженными дураками. Когда в Киев хлынули
книги, одежда, доспехи — все с надписями на латинском, то дети
зачастую узнавали латиницу раньше, чем свои исконные черты и
резы... Потом смертную казнь за низкопоклонство заменили битьем
кнутом на площади, теперь же только выставляют обнаженными у
позорного столба.
Дважды при въезде в Рим поезд останавливали на досмотр.
Бравые центурионы, гремя мечами, быстро и умело переворошили
багаж пассажиров. На перроне сновали овчарки. Я решил, что
вынюхивают контрабандные наркотики, но Тверд пояснил,
презрительно усмехаясь, что в гнилом Риме вся эта гадость
разрешена законом. Рим могуч, но постепенно его место занимает
Киев. Наш народ здоровее, наши боги воинственнее, мы любим
воевать и презираем наслаждения!
Еще через полчаса поезд подкатил к вокзалу. До остановки
мы не отходили от окон. Даже меня потрясла красота и
великолепие дворцов. Я, коренной москвич, никогда не видел в
моей Москве таких дворцов. Не было их и в древнем Киеве,
"матери городов русских". Дворцы, храмы дома увеселения — они
вздымались все выше и становились все краше по мере того, как
поезд приближался к центру города.
Мы еще всматривались в приближающийся вокзал, когда двери
нашего гигантского купе распахнулись. Высокий офицер, командир
целого отряда центурионов, сказал вежливо, но очень твердо:
— Мы прибыли. Прошу не оказывать сопротивления, мне не
хотелось бы вас связывать.
Честно говоря, я даже вспотел от волнения. Латинский язык
— мертвый язык науки и медицины. Я не был уверен, что пойму
обыкновенных римлян. К счастью, латинский язык — не английский
с его кошмарами чтения. Здесь — без фокусов.
— Мы не будем оказывать сопротивления,-- ответил я,
медленно подбирая слова на латинском.-- Мы уже далеко от
родины.
Офицер выслушал, кивнул. Он понял мою речь, произношению
не удивился. Какой варвар, даже просвещенный, говорит без
ужасного акцента?
Тверд хмыкнул, пошел к выходу, гордо вскинув голову. Я
пропустил Илону вперед, чтобы она держалась между нами. Сзади
загремели панцири, стражи следовали тесной группкой.
На перроне нас оглушил гам, крики. Разношерстный народ
двигался во всех направлениях, наши центурионы прокладывали
дорогу зуботычинами, колотили встречных рукоятями мечей. Нас
держали в плотном кольце. Тверд весело оскалился. Бедняга был
немножко рад, что хоть на это время подпадает под статус
заключенного, становится со мной на одну доску.
Еще выходя из здания вокзала, мы все трое удивились
множеству праздношатающегося люда. Тверд знал понаслышке о
плебсе с его девизом: "Хлеба и зрелищ!", теперь увидел. Среди
богато одетых людей странно выглядели иные с широкими медными
ошейниками, на которых замысловатыми буквами выгравировано имя
и адрес. Некоторые носили золотые ошейники. Сперва я решил, что
это дань моде, потом вспомнил, что некоторые рабы становились
миллионерами, заводили собственных рабов, и что рабы рабов
назывались метеками.
Когда мы вышли на городскую площадь, офицер начал
торопить, часто поглядывая на часы, вделанные в стены высотных
домов. Было жарко, от быстрой ходьбы даже взмокли. Член
муниципалитета, сопровождающий отряд центурионов, расстегнул
рубашку, и мы увидели добротный ошейник с затейливыми буквами.
Ошейник был сделан любовно, вручную. Имя оказалось длинное, с
предименем С. Рубашку сопровождающий носил без воротника, чтобы
все видели и завидовали, какому знатному человеку он
принадлежит.
Наконец офицер, который уже не мог заставить нас двигаться
быстрее, взмолился:
— Друзья! Если поспешим, успеем к началу. Сейчас начнется
финальный матч на кубок! "Медведь" и "Сокол"!
Центурионы охнули, инстинктивно рванулись вперед. Задние
налетели на нас. Тверд первым сообразил, лицо его просияло:
— Это сегодня? Я в этом проклятом поезде счет дням
потерял. Целую неделю выходит, ехали?
Он уже почти бежал, обгоняя центурионов. Я невольно
прибавил шагу, Илона догнала Тверда. Офицер заторопился, бешено
жестикулируя:
— Нам еще повезло, могли бы вообще не успеть! На дороге
орудуют кочевники, разбирают рельсы... А мы должны были
дожидаться...
— Но мы успели! — отозвался Тверд.
Он уже мчался бегом вместе с самыми нетерпеливыми. Они
оторвались от нас на добрую сотню метров. Не понять было, кто
из них пленник, кто страж. Все мчались, охваченные единым
благородным порывом.
Мы с Илоной поспешили вслед. Офицер бежал рядом со мной,
держа обнаженный меч наголо. Мне он не доверял, а за Тверда
явно не беспокоился. Рыбак рыбака чует за версту. Здесь — за
римскую милю.
Через несколько минут мы выбежали на площадь, на краю
которой стояло огромное здание, сложенное из серых каменных
глыб. Массивные ворота были украшены барельефом "Кронос
пожирает детей..." На второй половине ворот возмужавший Юпитер
красочно лишал Кроноса его детородной силы, утверждая тем самым
право человека на бессмертие, на право именоваться богами в
отличие от титанов Крона и вообще племени титанов.
Бегом мы промчались через площадь. Центурионы в воротах
выставили угрожающе копья:
— Пароль?
— "Медведь" и "Сокол"! — выпалил запыхавшийся офицер.--
Тьфу, пароль "Помпея". Скорее открывай, игра начинается!
Страж с завистью окинул нас взглядом, взял жетоны, которые
протянул офицер, сунул в щель опознавателя. Замигали огоньки,
ЭВМ медленно переваривала данные.
— К кому? — поинтересовался страж.
— "Медведь"... Тьфу, к Верховному жрецу института
Кроноса. Быстрее, мы сперва заскочим в дежурку, там у вас
телевизор!
— Везет же людям,-- пробормотал стражник.-- А тут стой,
как проклятый.
— Ладно-ладно! Вас сейчас двое, а должно стоять шестеро.
Где остальные?
Страж больше спрашивать ничего не стал, поспешно дернул за
рычаг. Ворота начали бесшумно раздвигаться. Офицер, не
выдержав, первым кинулся вперед, почти забыв про нас. У меня
появился шанс убежать, но куда я денусь в чужом мире?
Догнав офицера, я сказал осторожно:
— Зачем институт Кроноса? Меня бы лучше к Зевсовикам...
э... юпитерианцам. Проблема не столько временная, сколько
пространственная.
Офицер даже не отмахнулся. Он едва не сорвал дверь,
врываясь в первую же комнату на нижнем этаже здания. Там было
полно народу, Тверд с нашими центурионами уже протиснулся
поближе к телевизору. Телевизор оказался огромным, цветным.
Воздух в комнате был спертый, насыщенный тяжелым запахом пота.
На цветном экране мечутся человеческие фигуры. Телевизор орал
так, что дрожали стекла в окнах, но центурионы тоже орали в
азарте, лупили себя по коленям, друзей по спинам, громко давали
ЦУ тем, кто мечется по арене.
Передача велась из цирка. Игра уже длилась минут пять, на
золотистом песке двое лежали неподвижно, а третий, с залитым
кровью лицом, пытался отползти к бортику, но, ослепленный,
тыкался головой в ноги гладиаторов. Кровь брызгала на панцири,
быстро впитывалась в песок, оставляя красные пятна. Команда в
золотистых доспехах теснила иссиня-черных, но те встали в круг,
атаку отбивали хладнокровно. У каждого гладиатора на спине было
написано крупными буквами имя и номер.
Кое-где бой шел еще копьями, но большинство уже рубилось
мечами. Гремела барабанная дробь марша, который показался мне
чуточку знакомым. Арену заливали яркие лучи прожекторов. Камера
на миг показала одного из техников, что двигал прожектором,
виртуозно меняя светофильтры, а его помощники колдовали над
пультом, усиливая и придавая тембровую окраску смертельным
хрипам, доносящимся с арены.
Ряды зрителей располагались высоко. В первом ряду мелькали
возбужденные женские лица, блестящие детские глазенки, тут же
вторая камера показала двух могучих бойцов, что, отбросив щиты,
яростно рубились мечами. У одного слетел от страшного удара
шлем с изображением медведя, и противник обрадовано усилил
натиск, его меч обрушивался со всех сторон, высекая искры,
публика ревела от восторга, но вдруг отступающий неожиданно
сделал неуловимый шаг в сторону, меч блеснул и... исчез, с
такой скоростью был нанесен удар. Гладиатор из команды "Сокола"
даже не успел схватиться за разрубленное плечо.
Публика взревела от восторга. Легионеры орали, топали. Не
в пример зрителям в цирке, здесь больше болели за "Сокол", на
чьих щитах сидел огромный сокол с гордо вздернутыми крыльями,
стилизованный настолько, что я принял его за толстый трезубец.
Когда гонг ударил на перерыв, "Медведей" осталось пятеро.
"Соколы" держались по-прежнему в обороне, но их уцелело семеро.
Трое были ранены, уцелевшие зажимали им раны ладонями, стремясь
сохранить боеспособность игроков своей команды до начала
второго тайма. Или периода. Раны, судя по всему, перевязывать
считалось немужественно или незрелищно.
В перерыве между рядами публики сновали быстрые обнаженные
рабыни, подавая мороженое, ситро, программки.
Прозвучал гонг. "Соколы" неожиданно изменили тактику,
разом перейдя от обороны к атаке. Их раненые шатались от потери
крови, руки едва держали оружие. "Медведи" не смогли
защититься, когда "Соколы" ударили одновременно, целя в головы,
грудь, ноги... В комнате раздался вопль, центурионы вскакивали
на ноги, орали. Кричал Тверд, вопил офицер нашего конвоя.
Несмотря на ужас, на потрясение, когда комната шатается
перед глазами, я не отрывался от экрана и вдруг ощутил, что
боль за гладиаторов вообще незаметно переношу на бойцов в
иссиня-черных доспехах. Сражаются мужественнее, победу
заслужили они, они лучше во всем...
Я закрыл глаза, помотал головой. От стыда пылало лицо. Как
легко нас зацепить на крючок! Даже я, интеллигент из
интеллигентов, гуманитарий, знаток театра и музыки, уже сжимаю
кулаки и "болею", так называется этот позор человеческой
психики, "болею" за одних, желаю поражения другим...
Тверд выкрикивал, размахивал кулаками. Илона смотрела не
на экран, а с нежностью на раскрасневшееся лицо десятника
Салтовского полка. События на арене ее не трогали, а потоки
крови она уже видела, это ее мир.
Как из другого мира услышал радостный вопль Тверда:
— Молодцы "Соколики"! Выиграли! Всухую засадили, три --
ноль!
Выиграли, мелькнуло горькое. Встанут, раскланяются на
аплодисменты... Впрочем, даже у нас бездумно говорят: выиграли
сражение, выиграли Сталинградскую битву, выиграли войну... Не
эти ли меднолобые, которых предостаточно в нашем мире, внедрили
такие чудовищные, противоестественные словосочетания? Тем самым
"выиграли" важное очко у единственно серьезных противников --
гуманитариев...
Офицер конвоя сердито плюнул на пол, растер сапогом. Его
глаза люто сверлили ликующего Тверда.
— Встать! — заорал он на нас.-- Там ждут... с топорами,
а они тут прохлаждаются!
Центурионы пинками подняли нас на ноги. Большинство
сдержанно улыбалось, только один-два, подобно офицеру, были
мрачнее грозовых туч. Мы поднялись на второй этаж и поспешили
по коридору в сопровождении лязгающего железа.
Двери попадались часто, офицер время от времени дергал за
ручки, чертыхался, свирепо гнал нас дальше.
Мы дошли до конца коридора, никого не встретив. Последняя
дверь оказалась распахнутой настежь, за ней просматривался
просторный машинный зал. Каждая из стен — огромная ЭВМ с
экранами, сигнальными лампочками. На экранах пляшут цветные
кривые, на двух из них в бешеном темпе сменяется математическая
символика, на одном медленно проплывают видовые картинки...
Меня осыпало морозом: чужая планета! Настоящая передача с
места...
В центре зала подковообразный пульт управления, за которым
помещалось, судя по сидениям, пятеро. Сейчас там находились
трое мужчин. Мне в глаза сразу бросились ошейники. Два медных,
один серебряный.
Офицер, громко топая, подошел к пульту, опустил тяжелую
ладонь на плечо человеку с серебряным ошейником:
— Эй, головастики! Нам нужна лаборатория параллельных
миров. У нас есть такая хреновина?
Человек вздрогнул от прикосновения, пугливо обернулся.
Лицо его было измученным, а в глазах застыла обреченность.
— Храбрый центурион,-- ответил он подавленным голосом,--
ты уже в лаборатории. Нам сообщили... Только не называй ее так,
иначе гнев всемогущего Юпитера поразит тебя, хотя ты великий
герой, судя по голосу и осанке.
Я уловил скрытую издевку, офицер же приосанился.
— Как же она зовется? — спросил он громко.
— Пока никак, наша лаборатория еще комплектуется... Но
все подвластно Юпитеру, это аксиома. Потому возможные миры на
всякий случай называй тоже юпитеровыми. Так сказать, во
избежание.
— Возможные,-- вмешался я, выступая вперед.-- Вы еще не
достигли их?
Человек с серебряным ошейником смерил меня взглядом. В его
глазах появилось сочувствие. Голос несколько потеплел, хотя
насмешки не поубавилось:
— Разве в Киеве достигли? Ведь ты судя по грубой речи,
родом из Киевской державы? Гиперборей?
Я, наверное, сильно изменился в лице, если Тверд участливо
подхватил меня под локоть. Все трое ученых-рабов, теперь с
интересом рассматривали меня.
— Мы достигли... — ответил я упавшим голосом.-- Я прибыл
из параллельного мира, или как вы говорите, из возможного.
Только это оказалась не лучшая возможность.
Человек в серебряном ошейнике вскочил. Его глаза изучали
мое лицо, быстро пробежали по комбинезону, кроссовкам, затем
наши взгляды встретились.
— Офицер,-- сказал он отрывисто,-- доставьте этого
человека к Главному Жрецу. Он один? Эти не с ним? Слава
Юпитеру, а то я подумал уже о вторжении... Поторопитесь!
Возможно, вас ожидает повышение!
Через пару минут я уже был на самом верху здания. Тверда с
Илоной оставили обедать с младшими жрецами. Но Тверд предпочел
компанию легионеров. С ними можно было обсудить, как он сказал
мне, шансы "Медведей" на реванш в следующем сезоне. Команда
сильная, из престижных соображений ей помогут. Усилят бойцами
из других гладиаторских школ. Правда, "Сокол" тоже сопли жевать
не будет, обязательно явится с сюрпризом...
Я в кольце легионеров ожидал Главного Жреца. Его кабинет
был заперт, страж объяснил угрюмо, что Главный вот-вот
прибудет, уже сообщили по видео. В углу — бар, если мы
желаем...
Не успел он договорить, как легионеры оказались в нужном
углу. Офицер остался возле меня, раздираемый завистью и
сомнениями. Легионеры, отталкивая друг друга, с хохотом
вытаскивали бутылки. Им не часто приходилось сопровождать
пришельцев из других миров, когда еще здесь побывают в другой
раз!
Главный Жрец вошел крупными шагами. Легкая накидка не
скрывала его широкой выпуклой груди. Плечи у Главного оказались
такой ширины, что стоя перед ним, нужно было поворачивать
голову из стороны в сторону, чтобы их увидеть. Высокого роста,
на щеке два косых шрама, словно следы сабельных ударов. Глаза
ярко-синие, проникающие собеседнику в мозг. Он был красив
настоящей мужской красотой, и явно знал это.
— Пришелец из параллельного мира — спросил он густым
благородным голосом, делая приветственный жест.-- Мне сообщили,
но это невероятно!
Руки его были довольно длинными, жилистыми. Правая рука
чуть толще, такие бывают у легионеров-профессионалов от
многочасовых упражнений с тяжелым мечом. Но взгляд был острый,
оценивающий.
— Пройдем в кабинет,-- предложил он. Офицер дернулся было
за нами, но Главный остановил его: — В этом необходимости нет.
Отдыхайте внизу.
— Но этот человек может быть опасен... — начал офицер.
В голосе Главного зазвучал металл:
— Вот и отдохните в безопасности! А мы здесь справимся
сами!
Страж распахнул дверь перед Главным, пропустил меня
следом. Дверь за нами закрылась. Главный быстро прошел через
кабинет к столу, бросил несколько отрывистых слов в микрофон. Я
стоял у двери, рассматривая кабинет. Справа от стола --
массивная ЭВМ с дисплеем, слева на столике интерком, переносной
пульт управления. На стенах большие телеэкраны. За спиной
Главного в нише гигантская статуя Юпитера. Выполнена настолько
художественно, без навязывания идеи господства Юпитера над
миром, что даже я перенес бы ее в свой кабинет.
Приоткрылась дверь, в кабинет неслышно скользнули два
младших жреца. Присев на корточки, они достали диктофоны, один
направил не меня видеокамеру.
— Итак,-- сказал Главный,-- на чем основывается твое
утверждение, что ты прибыл из параллельного мира? Садись,
рассказывай.
Я сел так, чтобы жрецу было удобнее снимать, чтобы
движения губ на пленке совпадали с произнесенными словами.
Главный внимательно слушал, я видел за его бесстрастными
глазами четко работающий мозг, потому в детали не вдавался,
рассказывая о главном, основном. Иногда Главный прерывал
вопросами, я отвечал быстро, потому что все вопросы касались
технических подробностей, а здесь все ответы простые, легкие...
К счастью, Главный, подобно своему коллеге, Верховному Жрецу
Киевской державы, совершенно не интересовался общественным
строем моего мира, нашей философией, этикой, иначе мы застряли
бы на первом шаге. Но дважды два везде равняется четырем,
железная руда плавится при той же температуре, число пи имеет в
этом мире ту же величину...
Постепенно Главный растерял невозмутимость. Лицо его
побагровело, не сразу вернулось в норму.
— Я верю,-- сказал он. Голос его чуть дрогнул, но в
следующий миг он уже обрел свой обычный тон.-- Удивительно, что
отыскался мир, где Юпитер еще не установил свою власть! Видимо,
наш прародитель в благородной рассеянности проглядел его среди
многочисленных миров!..
— Вы достигли других миров? — спросил я.
— Только в линейном пространстве,-- объяснил Главный.--
Планеты, согреваемые нашим Фебом, их мелкие спутники... Пробуем
дотянуться до ближайшего звездного острова. Но в параллельных
мирах у нас никто не бывал. О них даже не думали! Полагали,
абстракция, игра ума... Впрочем, теперь срочно начнем
исправлять положение.
Он перевел взгляд на жрецов, один тут же вскочил:
— Прикажешь отправить заказ на аппаратуру, Великий?
Главный кивнул. Голос его был ровен, каждое слово падало,
как тяжелый молот на наковальню?
— Немедленно. С грифом "Императорский заказ". За малейшую
задержку — казнь на кресте. За умышленную отсрочку — сдирать
кожу с живого. Эксперименты начнем сразу же, когда прибудет
оборудование. Сейчас — всех на подготовку места!
Я спросил осторожно, не давая разрастись надежде:
— Вы полагаете... Вы начнете пробивать Дверь?
Главный усмехнулся, но глаза его оставались колючими:
— Вы еще не высадились даже на Марсе!.. А мы уже основали
там две колонии рабов-каторжников. И к звездам подбираемся.
Дорогу в параллельные миры вы открыли раньше вас по чистой
случайности. Это отставание мы ликвидируем в считанные недели!
Оборудование начало поступать к концу дня. Я был потрясен
эффективностью императорской власти. Противоречить никто не
смел, увязывать и согласовывать не приходилось, уже на второй
день в храм Кроноса нагнали массу жрецов разных специальностей.
Никто не возражал, не роптал, не ссылался на оставленную
работу. Когда приходит пора государственной необходимости, кто
говорит о своих правах? Впрочем, я уже видел права в этом мире.
Офицер с легионерами сторожил ходы-выходы, а за мной
ходили два жреца, записывали каждое слово, каждый жест, взгляд.
С помощью мощной ЭВМ жрецы-аналитики из касты авгуров
расшифровывали, толковали.
В каждом зале теперь царила суета. Людей толпилось
множество, словно здесь был не храм науки, а овощная база, куда
прислали физиков-теоретиков. Время от времени кого-то
уволакивали центурионы, на заднем дворе деловито пороли,
заколачивали в колодки. Все происходило быстро, отлажено, даже
рутинно.
Подготовку к эксперименту взял под личный контроль сам
император Прокл, по слухам. Теперь в институте постоянно
мелькали преторианцы, по коридорам проплывали, шурша шелковыми
занавесками, носилки высокопоставленных лиц, сенаторов,
консулов, императорских фавориток. Однако вся полнота власти и
полная ответственность лежала на Главном Жреце. Столкнувшись с
ним в коридоре, я сказал потрясенно:
— Как вам все удается... Теперь верю, что в ближайшие
месяцы вы откроете дверь в мой мир!
Главный посмотрел снисходительно, слабая улыбка
промелькнула на его сильно похудевшем лице:
— В ближайшие месяцы? Через пятнадцать дней мир отмечает
день рождения нашего августейшего императора! Вся империя в
этот знаменательный день рапортует о достижениях. А мы должны,
просто обязаны совершить прорыв в честь этой даты!
Он говорил громко, четко произнося слова. Я тоже ответил
четко и отчетливо:
— Но не рискованно ли? Через полгода все бы прошло более
благополучно, а так могут быть неполадки, аварии.
Главный снисходительно хлопнул меня по плечу, одновременно
отстраняя с дороги:
— Тебе о чем беспокоиться? В нашем мире технология
совершеннее вашей. К тому же мы отправим двух испытанных
героев! Потом перебросим армию! Все миры должны ощутить могучую
руку императора Прокла! А тебе обеспечено сытое существование
от императорских щедрот. Живи и радуйся. Когда-нибудь тоже
можем переправить обратно, хотя вряд ли у тебя самого возникнет
такое странное желание.
— Благодарю за милость,-- прошептал я ему в спину
омертвевшими губами.-- Я это учту.
К концу второй недели основная часть аппаратуры была
смонтирована. Они спешили получить результаты, потому
совершенно не разрабатывали теоретическую базу, оставив "это"
на потом, а я не стал указывать, что это только часть
необходимой аппаратуры. Она сработает лишь в том случае, если
на "той" стороне будет ждать мощнейший приемник. Обязательно
включенный!
Все равно скорость работы потрясала и даже тревожила. У
нас ушли бы годы. Даже с готовой аппаратурой еще долго
выдерживали бы натиск комиссий, убеждая, оправдываясь, уточняя,
согласовывая... Куда проще здесь. Дан приказ — выполняй!
На следующий день империя готовилась ликовать по случаю
дня рождения императора. В институте уже украшали лентами его
статуи, готовили жертвенные столы. Император был приравнен к
живому богу, ему полагаются жертвы не меньшие, чем самому
Юпитеру, его предку. Я отправился проведать Тверда, место
которого было на нижнем этаже вместе с охраной и младшими
жрецами.
Тверд жил на положении младшего жреца. Правда, ночевал он
не в институтской казарме, а снял квартиру в городе, где
поселил Илону. Он бы вовсе не заглядывал в храм Кроноса, но
здесь ему выдавали каждый день по золотому на прокорм, и Тверд,
хоть и с проклятиями, но появлялся.
— Мне нужен славянин, с которым я прибыл,-- объяснил я
обоим сопровождающим.
Меня постоянно сопровождали два младших жреца. Когда-то
они были легионерами, об этом сами рассказывали с гордостью,
служили в особых десантных отрядах, которым запрещено брать
пленных, теперь прошли переподготовку и занимали промежуточное
положение между техниками и вышибалами.
— Мне нужен Тверд,-- повторил я тому, который казался
поразвитее. Его звали Агапом.-- Если его здесь нет, придется
поискать на квартире... Кто знает, где он живет?
Второй жрец, Петроний, рослый, светлоглазый детина похожий
больше на викинга, захохотал:
— В это время твой Тверд уже сидит в третьей таверне! Он
настоящий парень. Вчера разнес двери одного заведения, куда его
пытались не пустить... Как он их отделал! Одного прямо в морг
уволокли. И все законно: его спровоцировали.
Они довольно заржали. Я сказал решительно:
— Что делать. Придется искать в тавернах. Я давно не
видывал друга.
Агап усмехнулся:
— Наше дело сопровождать тебя. Ограничивать приказа не
было. Только потом не скажи, что это мы тебя потащили по
скверным местам!
В первой таверне Тверда не оказалось, но нам сообщили
услужливо, что гиперборей был тут, выпил кувшин пива, разбил
нос сармату и сломал руку раба хозяина, после чего заплатил
ущерб и ушел без помех. Во второй таверне объяснили, что Тверд
был совсем недавно. Здесь он выпил кувшин вина, съел бараний
бок с кашей, подрался с центурионами — вон там замывают кровь
— и ушел, никем не задержанный.
Мои жрецы радостно ржали. Тверд им нравился все больше. А
я смотрел на этих бородатых мужчин, и сердце сжималось. Я их
понимал, более того — видел свое отражение. В детстве не мог
понять, почему после победы не перебили всех немцев, почему не
нападали на страны, которые меньше нас, почему не пошлем
Красную Армию освобождать негров... В том возрасте я отвергал
симфонии и одобрял марши, я бы тогда выпускал книжки только про
шпионов и войну, я бы снес все театры и заменил их стадионами,
где играли бы в хоккей, футбол, дрались бы боксеры, самбисты,
дзюдоисты, каратэки. Я не знал о гладиаторских боях, но если бы
знал? Милое жестокое детство, выбирающее кратчайшую прямую.
Дать обидчику в морду! Сокрушить! Прыгнуть выше всех, выжать
самую тяжелую штангу! Вперед, к звездам! Мы самые сильные,
значит — мы и самые умные, и во всем самые лучшие...
Римляне остались взрослыми детьми. Скорострельные пулеметы
еще не говорят о взрослости их создателей. Дети дошкольного
возраста иной раз лучше нас с вами разбираются в технике,
блещут в математике, делают опыты по химии, но все равно это
еще не люди, а только личинки людей. Имаго станут не раньше,
чем пройдут через сложнейшую, мучительную раздвоенность души,
через понимание Достоевского, через бог знает какие сложности,
которым не сразу отыщешь название, но без которых нет
взросления, нет человека. И никакой технический прогресс еще не
говорит о прогрессе вообще...
Тверда мы отыскали в шестой по счету таверне. Здесь в
низком помещении за широкими столами насыщались крепкие
мужчины. Одни были в легких доспехах, на поясах болтались
акинаки и лазерные пистолеты, другие носили экзотические
одежды. На поясах у каждого висело оружие, назначение которого
с первого взгляда я понять не сумел. Хотя не сомневался, что
это оружие. Здесь собирались настоящие парни, а без оружия их,
похоже, не пускают даже в туалет.
Офицеры пировали во втором зале. Здесь чуть почище, народ
покрепче, но могучая фигура гиперборея выделялась даже здесь.
Тверд как раз шел от стойки, держа в каждой руке по грозди
кружек с пивом. За столом, куда он направлялся, шумно
веселились могучего сложения светловолосые мужчины. Все крепко
сложенные, примерно одного возраста. Судя по внешнему виду --
германские наемники. На столе ни одной амфоры с вином, зато от
кружек с пивом не видно крышки стола.
Тверд расплылся в улыбке, широко развел руки, словно
пытаясь обнять меня, не выпуская кружек.
— Юрай, дорогой! Рад тебя видеть. Эти двое с тобой?
— Со мной,-- вздохнул я.
Тверд понимающе кивнул. Германцы негромко переговариваясь,
с интересом присматривались ко мне. Тверд поставил кружки на
стол, что-то сказал собутыльникам. Двое рассмеялись, поднялись,
уступая мне место. Агапа и Петрония долго уговаривать не
пришлось, оба позволили увести себя к другому столу, где тут же
заказали большой кувшин вина. Впрочем сели так, чтобы отрезать
мне дорогу и к выходу, и к задней двери через кухню.
— Как твои дела? — поинтересовался Тверд, усаживаясь
рядом.-- Есть возможность вернуться на родину?
— Хороший вопрос,-- ответил я искренне.-- Я рад, что
спросил именно об этом.
— А что я мог спросить еще? — удивился Тверд
— Стал бы допытываться, какое мне отвалили жалование, в
каких апартаментах живу, сколько рабов и рабынь дали в
услужение, какие льготы причитаются...
Тверд отмахнулся:
— Это все для ненастоящих людей. А ты — настоящий. И
племя твое близкое нам, чую. Значит, для тебя благополучие
родины важнее.
Германцы рядом весело спорили, орали песни. Нас никто не
слушал, а микрофоны не ставят в подобных заведениях, рыбешка
здесь мельче крючка.
— Если я стоящий человек,-- сказал я,-- то лишь потому,
что родом из стоящего племени. Поверь, в моем племени
большинство куда лучше меня...
Тверд довольно крякнул, залпом осушил половину кружки.
— Достойно говоришь! Пей, пиво здесь варят здорово. Эту
корчму держит немец.
Я пригубил пиво. Оно напоминало перебродившие щи.
— Римляне вовсе не собираются отправлять меня обратно,--
сказал я, понижая голос.-- Я им открыл путь, а они тут же
подготовили десантников! По их следам двинут армию!
Тверд спросил, сразу посерьезнев:
— Твой мир слаб? Отбиться не сумеете?
— Мы давно не воюем,-- ответил я неохотно, понимая, что
таким заявлением унижаю племя людей в глазах настоящего парня
Тверда.-- Мы взрослые, мы воюем доводами, идеями... Конечно же,
мы справимся, в конечном счете. Но много людей все-таки
погибнет! А нельзя, чтобы погибали даже красиво, по-геройски...
Я лепетал жалкие слова, у Тверда глаза становились
недоверчивыми. Мой голос был слаб еще и потому, что меня не
покидало нелепейшее беспокойство. Я боялся вторжения. Лазерные
автоматы — не главное, но вот идеи... Да, бесчеловечность
этого строя видна, но только человеку, а наш мир заполнен все
же недочеловеками. Хоть они этого не знают, гордо именуют себя
гомо сапиенсами. Но ведь гомо сапиенс — это еще не человек, а
всего лишь "разумный". А разумный в нашем мире тот, кто умеет
ковать мечи, пулеметы, атомные бомбы... Или, как говорят, не
тот, кто изучает философию Достоевского, а кто изучает автомат
Калашникова... Это нам только кажется, что симпатий к
рабовладельческому строю быть не может! Никогда. Ни за что. Ни
за какие пряники... Однако здесь уже основали города на Марсе,
Венере, Ганимеде, в поясе астероидов... Пусть из ссыльных
рабов, но все же колонии существуют! Здесь запустили
межзвездную экспедицию. Здесь приказы выполняются мгновенно.
Здесь правит железная рука, что так любезно простому
человеку...
А еще неизвестно, где в моем мире вынырнут оба десантника!
На Земле есть режимы, которые ухватятся за идею вот так же
решить все проблемы, все сложности, одеть медные ошейники на
интеллигенцию, плебс купить хлебом, зрелищами, победами в
спорте, обогнать другие страны в гонке к звездам...
— Я должен успеть раньше их,-- закончил я совсем жалко.
Тверд осушил тем временем четвертую кружку, лицо его
покраснело, чуть оплыло...
— Я бы помог тебе, Юрай,-- ответил он просто.-- Даже,
если бы с меня за это содрали шкуру. Интересы племени должны
быть выше личных. Но что ты можешь? Я не люблю римляшек,
слишком задирают нос, но они смелые и умелые солдаты. И хорошие
хозяева. Что можно придумать, чего они бы не предусмотрели?
— Пока не знаю,-- признался я.-- Но они не все знают. Как
не знали о моем мире вовсе. Я лучше умру, чем останусь купаться
в золоте.
— А мы здесь уже мертвые,-- сказал Тверд очень трезвым
голосом.-- Разве здесь живут? Жрут, паруются, гадят да спят.
Одна гадость... А мой мир светлый, цветом украшенный,
радостный. Боги улыбаются, когда смотрят на славянский мир. Я
тоже не хочу оставаться в этом мире живых мертвецов. Но что мы
можем сделать?
— Можем погибнуть при попытке к бегству,-- сказал я.
Тверд помрачнел, и я поспешно поправился: — Погибнуть с
оружием в руках, прорываясь на родину!
Лицо Тверда просветлело.
На следующее утро в храм Кроноса прибыли два десантника. В
первый момент мне стало чуть ли не смешно. Собираются забросить
этих громил, у которых лба не видно, зато кулаки размером с
детские головки. Да их раскусит любой ребенок!
Затем волна смертельного холода пробежала по телу.
Конечно, раскусит. Но у нас по всему миру, благодаря свободе
печати и телевидения, узнают также о городах на Марсе, о
прыжках в высоту на три метра, о толчке штанги весом в
полтонны... Несерьезно? Но так ли уж крепко стоит на обеих
ногах наша система ценностей? В моем мире многие ли знают о
работах великолепнейшего ученого, немало вложившего в развитие
нашей цивилизации, академика Блохина, часто ли видим его
портреты? А вот футболиста с такой фамилией знает каждый.
Посмеиваемся, что в старину знали титулы каждого князька,
барона, графа, а незамеченными жили Авиценна, Ломоносов,
Кулибин, но разве не заняли места царственных баронов
спортсмены, киноактеры, бравые десантники? Кого видим на
телеэкранах ежедневно? Детишки играют не в творцов, а в
разрушителей, гоняясь друг за другом с тщательно сработанными
на заводах автоматами. Нет, этих супердесантников в наш мир
пускать не следует. У них остается шанс навредить гораздо
больше, чем Главный Жрец предполагает.
— Перед отправкой,-- заявил я Главному озабоченно,--
очень важна четко фиксированная поза.
— Какая? — насторожился Главный.-- Об этом ты не
говорил.
— Я не мог оговорить все, иначе рассказ длился бы годы.
Но верная поза необходима. Иначе все пойдет вразнос. Будет
взрыв, здесь все разнесет в пыль. Воронка образуется больше,
чем занимает весь Рим с его пригородами.
— Что за поза? — потребовал Главный.
Я попытался показать. Главный терпеливо следил за моими
движениями, затем нетерпеливо прервал:
— Покажешь в кресле. Перед самой отправкой.
Я смутно почувствовал, что хитрость слишком проста. Здесь
примут меры, чтобы в нужный момент я не прорвался к креслу
отправки. Хотя и уверены, что я предпочту остаться в их мире на
привилегированном положении с радостью.
За несколько часов до запуска один из младших жрецов
подбежал к Главному, упал на колени:
— Великий! Подключаем главную установку. Прикажешь
опробовать?
Главный мельком посмотрел на часы:
— В сроки укладываемся, даже опережаем. Принесите жертву,
затем подключайте к сети. Для начала дайте половинную нагрузку.
Жрец подхватился с коленей, поклонился:
— За жертвой послать в казармы?
Главный досадливо отмахнулся:
— Это далеко...
Взгляд его упал на нас. Ко мне только что подошел Тверд,
возле него держалась робко улыбающаяся Илона. Она выглядела
милой, как и всегда, глаза ее сияли, лучились радостью... Я
мысленно поздравил Тверда.
— Возьми этого варвара,-- сказал Главный, указывая на
меня. Тут же спохватился,-- хотя нет, он еще понадобится...
Совсем заработался! Возьмите женщину. Самый лучший материал для
жертвы.
От стены к нам метнулись два центуриона, мигом ухватили
Илону. Мы не успели шелохнуться, как они, приподняв ее над
полом, почти бегом понесли к выходу. Я стоял ошеломленный,
потрясенный, я еще не верил... Потом услышал свой крик, меня
бросило вперед, мелькнуло перекошенное страхом лицо центуриона,
я услышал страшный хруст костей, в моей руке появился меч. Со
всех сторон набежали широкогрудые, меднолатые, но мною
руководила неуправляемая сила, я снес центуриона с пути, Илона
была рядом, мы пробежали вниз по лестнице. Нам загораживали
путь, но в моих руках было уже два меча. Илону пытались
оттащить в сторону, но страшная сила все еще не выпускала меня
из своей власти, и центурионы разлетались, как кегли.
Откуда-то донесся боевой клич. Волчья шкура Тверда
мелькнула рядом. В его руках сверкал как молния, боевой топор с
широким лезвием.
Мы вырвались из храма и, раздавая удары направо и налево,
пронеслись через двор к воротам. Центурионов становилось все
больше и больше, голос Тверда слабел. На выходе нас ожидала
целая толпа меднолатых. Тверд вдруг превратился в берсерка,
вместо меня яростно рубился какой-то мой далекий предок, и мы
прорвались на улицу, оставив в воротах кровавое месиво.
По улице мы бежали, держа Илону посередине. У нее текла
кровь по лицу, глаза были огромные, как блюдца. Она с ужасом
смотрела на Тверда. Я услышал ее слабый вскрик: "Тверд, не
надо!.. Богам так угодно, не перечь им..." Она боялась за него.
На Тверда было страшно смотреть.
Вдруг я начал приходить в себя, меня затошнило от крови на
руках. Пальцы, сжимающие меч, ослабели. Дух берсерка быстро
покидал меня, оставляя в страхе и безнадежности. Впереди на
пересечении с главной улицей уже замерла тройная цепь
центурионов. Первый ряд держал копья, второй был с мечами, а
третий ряд держал на изготовку автоматы с лазерным прицелом. Я
видел их побелевшие лица. Железные легионеры боялись нас.
— Прорвемся,-- прохрипел Тверд. Его грудь бурно
вздымалась, по лицу бежали ручьи пота.-- Мы их, как снопов,
наклали!.. Славный был пир!.. Дивлюсь тебе, Юрай...
— Попробуем,-- ответил я, переводя дыхание.
И тут сверху обрушилась металлическая сеть. Тверд бешено
рванулся, центурионы тут же бросились вперед. Он невольно
запутал и меня, когда я почти сбрасывал сеть. Меня свалили,
набросились сверху, свирепо били ногами, одновременно
закручивая меня и Тверда в прочные металлические нити. Наконец
кто-то угодил сапогом мне в затылок, я рухнул в черноту.
Надо мной сияло чистое синее небо. Я лежал в луже воды на
каменной плите, мокрый комбинезон облепил мне тело. Рядом стоял
центурион, он методично поливал меня водой из кувшина.
Я дернулся, но встать не смог. Руки накрепко связаны за
спиной, тело болит так, словно переломаны все кости. Краем
глаза вижу ступени храма Кроноса. Значит, меня перетащили, пока
оставался без сознания.
У стены храма сидел крепко связанный Тверд. Голова его
была окровавлена, рубашка изодрана и тоже в крови. Встретившись
со мной взглядом, он раздвинул губы в жесткой усмешке, похожей
на оскал:
— Мы им показали, как дерутся гипербореи! На этот раз я
от тебя не отстал... Всю улицу устлали преторианцами, а это
императорская гвардия! Там проходил караван киевских купцов --
они покидали как раз город,-- расскажут о нас, песни споют...
По ступенькам быстро спускался Главный. Лицо его было
чернее грозовой тучи.
— Ты называешь себя волхвом? — спросил он непривычно
визгливым голосом.-- Ладно, проверим позже, на кого работаешь.
Но все же ты дурак, что выдал себя ни с того, ни с сего.
— Вы убьете ее? — спросил я хрипло.
Он отмахнулся:
— Жертва уже принесена. Разве это убийство? Убивают
людей, а рабыня — не человек. Ее кровью уже вымазали
установку, чтобы боги послали удачу. А мясо сожгут или бросят
свиньям — какая разница?.. Это вы двое были... свободными. Но
вы убили квиритов, и вас не защитят даже ваши варварские
князьки! Свидетелей много! Мы вольны казнить вас, это
подтвердит даже могущественный Киев...
Тверд собрался с силами, поднялся. Мы встали плечо к
плечу. Он хмурился, глаза его были тоскливыми. Встретил чистую,
как звездочка, девушку и тут же потерял. Я потряхивал головой,
чтобы кровь с рассеченного лба не попадала в глаза. Тверд
утешил мрачновато:
— Брось! Настоящих мужчин раны только украшают.
Главный хлопнул в ладоши. Нас схватили, растащили в
стороны. Я умело лягался, одному ухитрился перебить ногу,
второму вышиб коленом передние зубы, но меня все же подтащили к
наковальне, холодный обруч сомкнулся на шее. Несколько раз
ударил молот, затем руки, державшие меня, разжались.
Я поднялся, ощущая унизительную тяжесть. Ошейник раба!
Сквозь красный туман в глазах увидел схватку Тверда, слышал
яростную его ругань, угрозы, проклятия.
Когда отпустили Тверда, Главный сказал с мрачным
удовлетворением:
— Теперь вы — имущество храма. После запуска займемся
вами, а пока продолжим работу.
Легионеры окружили Тверда и, похлопывая по плечам, повели
в нижние помещения Храма. На ходу ему разрезали веревки на
руках. Этот гиперборей был одним из них, это воин, искатель
приключений, гуляка, и он скор на драку. Он, конечно же, тут же
смирится с превратностями судьбы. Еще повезло! Мог бы сейчас
корчиться в пыли с распоротым животом, как другие!
Меня подхватили под локти два широкоплечих жреца. Оба
новые, смотрят испуганно, оба вспотели. Я не стал спрашивать,
куда делись прежние.
Последние два часа меня держали в соседнем зале. Рядом
кипела бешеная работа по монтажу передаточного блока. Со мной
снова советовались, словно ничего особенного не случилось. И я
снова давал советы, как и что собрать, куда поставить. Они
проверяли, естественно, но уже в процессе работы, так что мои
подсказки монтаж все же ускоряли. Детектор лжи, а меня
прогоняли на нем многократно, давал стопроцентную гарантию, что
я говорю правду. Я и говорил правду, только правду. Умалчивая
только о том, чего не спрашивали, а чтобы спрашивать, нужно
знать, о чем спрашивать.
Установку для преодоления Барьера начали собирать сразу
же, едва услышали о ней. Детектор лжи подтвердил мою
искренность, когда я сообщил, что для взятия Барьера нужна мощь
одной электростанции. Так оно и было, ибо на той стороне --
установка Кременева. Я смолчал, а меня не спросили, что будет,
если там установку выключат. После откровенности Главного, что
вместо меня отправят супердесантников, а потом целую армию, мне
ничего больше не оставалось, как предупредить Тверда, чтобы за
час до запуска покинул город. Я трус, я цепляюсь за жизнь, но
моим родителям удалось втемяшить в меня зачатки понятия о
долге, гражданственности. Ненавижу высокопарные слова, но когда
на одной чаше весов моя драгоценнейшая жизнь, а на другой --
армия головорезов, изготовившаяся к прыжку в мой мир...
Заминка с ускоренной сборкой случилась только на последнем
этапе. Привезли не те кабели, что заказывал Главный. Спешно
послали на завод за нужными. Сенаторы и знатные роптали. Чтобы
их удовлетворить, виновных вывели на задний двор, весь
отделанный каменными плитами красного гранита. У глухой стены
стоял толстый деревянный чурбан, из него целился рукоятью в
небо огромный мясницкий топор. Вдоль стены прямо от плахи шел,
постепенно наклоняясь, широкий каменный желоб.
Виновных по одному подводили к колоде, палач деловито
рубил головы и бросал в желоб, чтобы стекала кровь. Все
продумано, никаких эксцессов не случилось.
Ныли руки, все еще скрученные за спиной. Два жреца держали
меня за пояс, стерегли каждое движение.
Голова горела, словно туда набили горячих углей. А если
загадки нет? Почему обязательно произошло что-то ужасное, если
при таком уровне техники здесь все еще рабство? Привычно
связываю развитой общественный строй и высокие технические
знания, а ведь эти величины существуют сами по себе. Высшую
математику и геометрию знали еще в древнем Египте. Трудами
Архимеда, Эвклида, Пифагора пользуемся и сейчас, автоматы для
продажи воды были в Александрии, паровую турбину изобрел
Хирон... В моем мире многое пришлось открывать заново, здесь же
шло без тысячелетнего перерыва, без христианского изуверства,
без умерщвления плоти, темных ночей инквизиции... Здесь мир
цельных людей!
Дверь с грохотом распахнулась, на пороге возник
преторианский гвардеец в позолоченных латах. На поясе рядом с
мечом висел лазерный пистолет. Из раскрытой двери доносились
бравурные звуки духового оркестра. Снова мне показалось, что я
узнаю знакомые мелодии.
— Варвара в зал! — распорядился он зычно, любуясь собой.
Я замешкался, в тот же миг мускулистые руки моих
жрецов-десантников сдернули меня со скамьи. Почти бегом
протащили в главный зал, а по дороге мы все трое замедлили шаг,
ослепленные.
Гремели духовые оркестры, зал залит ярким праздничным
светом. Установку расположили в центре зала, а под стенами в
два ряда поставили кресла, где сейчас, блестя золотом,
начищенными доспехами, парадными мечами с бриллиантами на
рукоятях, сидела знать. Много крикливо одетых женщин,
драгоценностей на них больше, чем одежды.
Главный придирчиво осматривал установку. Жрецы с...
