Юрий Никитин. Далекий светлый терем
страница №14
...ет!.. Единственный из термов, ктопризнается с такой откровенностью... Мудрые члены Совета! Как и
вы, я внимательно слушал Оппанта. В скорости ответов он чуть
отстает от термов нашего стаза. Не так ли? К тому же Оппант, не
в пример остальным, отвечает нерешительно, колеблется с точными
формулировками. Это тоже несвойственно нашему стазу. Верно?
Старцы одобрительно скрестили сяжки. Оппант чувствовал
холодок отчаяния. Если хотят его понизить в стазе, то пусть бы
скорее! Уйти от позора, к тому же работа разведчика дальних
туннелей его всегда привлекала...
— Еще я заметил интересную особенность,-- продолжал
Итторк, не спуская глаз с Оппанта, в то же время не выпуская из
поля зрения членов Совета,-- ответы Оппанта никого не
раздражают! Вы тоже заметили? А как часто бывает именно так,
когда слышишь умничающего терма средних стазов! Вы тоже
заметили? С Оппантом все иначе: появляется желание помочь,
подбодрить.
— Это верно,-- сказал Готр с готовностью,-- мы это
ощутили.
— Более того,-- продолжал Итторк настойчиво,-- такого
теплого отношения не возникает даже в отношении терма нашего
стаза! Чем вы это можете объяснить?
Старцы молчали. Оппант нерешительно переступал с лапы на
лапу, ничего не понимая. Итторк тоже молчал, рассматривая его с
холодноватым интересом.
Первым заговорил Готр. Не отрывая глаз от Оппанта,
произнес медленно:
— А что, если начинается сплав стазов? Мы уже тысячу лет
ведем борьбу за перемешивание. Мы многого ожидаем от
результатов реформы. Не потому ли чувствуем симпатию к Оппанту,
угадывая в нем первый результат?
Итторк поднялся, его голос стал громче:
— Этого мы еще не знаем... Великие, я просил вас
собраться для определенного решения. Предлагаю Оппанта в члены
Совета!
Слышно было как далеко-далеко за северной стеной слышался
неумолчный шорох сотен строителей, что пробивали водозаборную
шахту. Оппант стоял, не шевелясь. Яч первым шевельнулся, сказал
раздраженно:
— Зачем? Только лишь потому, что он переходная... или
сплавная форма?
В его голосе сквозило презрение ко всяким нечистым формам,
ко всякой неясности.
Итторк заговорил резко, дополняя слова каскадом жестов:
— Мир расширяется стремительно. Как только мы перестали
каждую весну посылать десятки тысяч лучших дочерей и сыновей на
смерть, наше Племя стало расти очень быстро. В большом Племени
нужно иметь больше членов Совета. К тому же, чем больше членов
Совета, тем меньше риск неверных решений. Пятеро наших мозгов
хорошо, а шестеро будет лучше... Самое же главное, что нам
важно показать Племени, что в Совет отныне могут входить не
только термы высшего стаза!
Итторк умолк, словно с разбега налетел на стену туннеля.
Старцы недовольно переглядывались, но облечь в слова общий
ответ — явно негативный — еще не успели. Итторк заговорил так
же внезапно, как и замолчал:
— Да, забыл упомянуть... Верно, Оппант в скорости ответов
чуть приотстает, но пройдитесь по его ответам еще раз! Он
строит фразы очень взвешенно, обдуманно. В них есть теплота,
которой абсолютно нет в словах термов двадцатого стаза. Оппант
на своем примере молча доказывает, что быстрый ответ — не
самый лучший ответ. Даже, если абсолютно безошибочен.
Яч недовольно пробормотал:
— Как может быть абсолютно безошибочный ответ не быть
лучшим?
Лица остальных членов Совета были сосредоточенными.
Обладая глубокой памятью, развитой долгими упражнениями, они
восстанавливали каждое слово Оппанта, взвешивали, сравнивали,
сопоставляли...
Готр снова показал себя самым быстроумным: остальные еще
сосредоточенно шевелили сяжками, а он уже сказал Итторку на
языке жестов, чтобы не мешать остальным членам Совета:
— Ты прав. В этом терме есть то, чего нет в девятнадцатом
стазе, но нет и в двадцатом. Оппант думает медленнее, но думает
хорошо. Мне его ответы нравятся.
Итторк снова с холодноватым интересом осмотрел Оппанта.
Оппант отвел глаза. Поддержка Итторка почему-то пугала, в его
настойчивости угадывался скрытый смысл.
— Я против,-- сказал Лонек.-- Система Мира проверена.
Изменения могут нарушить гораздо больше, чем мы сейчас думаем.
— Я тоже против,-- сказал Куцва хмуро.-- Оппант мне
нравится, но в Совете место только для старейших и опытнейших
термов высшего стаза.
Взгляды обратились на Яча. Голоса распределились поровну.
Как скажет Яч, так и будет... Оппант не верил своим глазам и
ушам.
— Мудрые! — взмолился он.-- Выслушайте меня! Я совсем
еще молод, мне ли сидеть рядом с вами? Если же необходимо
увеличить число членов Совета, то мало ли в Племени старых
мудрых термов? Они знают жизнь, у них опыт. А что у меня?.. Да
я буду бояться открыть рот даже при кормлении, ибо на члене
Совета лежит бремя всего Племени. Я не готов решать за Племя! Я
обращаюсь к тебе, Яч! Скажи свое решительное "нет!".
Яч хмуро держал его на прицеле глаз, сказал колеблющимся
голосом:
— Ты мудро сказал, что не готов к решениям. А сколько
блестящих ноостеров рвется в Совет! Они намерены немедленно
проводить реформы, перестраивать, улучшать. Ответственности не
боятся! Убеждены, что все могут!.. Словом, я за то, чтобы...
принять Оппанта.
Закончил он так неожиданно, что все замерли. Только Итторк
довольно вскинулся, его торжествующий взгляд уперся в Оппанта.
Тот подскочил от неожиданности:
— Зачем? Я не готов... Это же так непросто, так сложно...
Испуг его был неподдельнейший. Старцы расслабились,
разулыбались, а хмурый Лонек, который резче всех был против,
шлепнул его голым от старости сяжком по спине и сказал
грубовато:
— Хорошо, что понимаешь... А сколько таких, как верно
сказал Яч, которые берутся управлять чем угодно! У тебя есть
понимание! Не спеши, присмотрись. Может быть, Итторк прав. Если
даже не будет от тебя пользы, то и вреда не будет. А это уже
много.
Умма была счастлива, но Оппант прислушивался к себе и к
другим с недоверием. Ощущение опасности растет, чувство такое,
словно всех обманул, но обман вот-вот вскроется. Почти все
ноостеры превосходят его в умении стремительно мыслить. Они
ярче, богаче разумом, умеют точнее передать оттенки мысли,
используя не только сяжки и ножки, но даже подвижные волосики
на брюшке. Почти любой из них мог бы заменить его в Совете...
Что задумал Итторк?
Ускользнув от Уммы и друзей, он заспешил в дальний
туннель, где сейчас трудились тысячи рабочих. Самые знающие из
стаза запоминателей насчитывали тысячи существ, которых термы
встречали в глубинах земли. Иные сами прорывались к ним, пока
стены еще не были укреплены схватывающимся слоем. В большинстве
случаев это были более крупные животные и, что казалось первым
исследователям обидным, более приспособленные к жизни.
Около двух десятков известных живых существ насчитывали и
на поверхности, но тот мир был изучен очень плохо. Там термы
вообще могли находиться всего несколько минут, даже ночью,
когда нещадный Истребитель уходил с неба.
Когда-то существовало учение, что первые термы прибыли
вообще из другой вселенной. Попав в непривычные условия, они
вынужденно зарылись в землю, построили Купол, чтобы там
поддерживать необходимые условия для жизни... Но миллион лет
спустя удалось доказать, что термы оказались под землей лишь
потому, что они — самые древние существа на свете. Когда-то
вселенная была иной, воздух был влажным и в нем почти не было
ядовитого кислорода. Тогда термы жили на поверхности вселенной,
были ее властелинами. Но десятки миллионов лет летели друг за
другом, появлялись другие существа. Они сражались за выживание,
слабые погибали, от сильных появлялось еще более жизнеспособное
потомство... Через сотню миллионов лет и они исчезали, уступая
место еще более свирепым и быстрым хищникам. Одновременно и
воздух становился суше. Наконец однажды в небе появилось
кровавое пятно... Еще через несколько миллионов лет небо стало
совсем голубым, а кровавое пятно превратилось в нещадного
Истребителя, который сушил воздух и перегревал все живое...
Не желая вымирать, как случилось со всеми старыми видами,
термы стали отступать под землю, где строили жилища с влажным
воздухом, богатым углекислым газом. А на поверхности появлялись
все более свирепые виды существ, быстрые и беспощадные. Термы,
которые проигрывали и в силе, и в скорости, не могли
сопротивляться новым хищникам еще и потому, что продолжали
оставаться все такими же мягкотелыми, незащищенными.
Они все больше времени проводили под землей,
Основательницу Племени теперь прятали особенно надежно, под
каменные плиты, а сверху возводили все более прочные купола. А
когда еще через сто миллионов лет мир тряхнул страшный удар,
после чего воздух стал особенно сух и ядовит, термы вынуждено
ушли под землю почти целиком. С тех пор они строили
несокрушимый Купол, верхушка которого высовывалась на
поверхность, а весь Купол находился в земле, чтобы даже роющие
хищники не могли разрушить Мир... А на поверхность лишь раз в
году выплескивался рой крылатых термов, чтобы попытаться дать
начало новому роду.
Таким образом, думал Оппант напряженно, они в Куполе
сохранили атмосферу тех древних времен, когда на всей земле
было тепло и влажно, когда не было ни зимних холодов, ни
яростного всеубивающего солнца. Они, единственные во вселенной!
А все остальные виды приспосабливались сами...
Окидывая мыслью историю Племени, Оппант всякий раз
чувствовал прилив гордости. Лишенные ядовитого жала, крепкого
хитинового покрова, неуклюжие и очень медлительные, они
проигрывали во всех жизненных ситуациях, отступили под напором
новых свирепых видов... И все же термы существуют! И успешно
развивают свое Племя. А где теперь те страшные Звери-горы, от
поступи которых дрожала вселенная?
От стен веяло приятной сыростью. Оппант бодро мчался по
округлому туннелю, а когда стали попадаться рабочие с комьями
спрессованной земли, перебежал на потолок, оттуда даже лучше
видно, выпуклые глаза позволяют видеть как все впереди, так и
то, что остается сзади.
Все шесть лап цепко вели его по своду, и, хотя там еще не
укрепили клеем, и комья земли то и дело выскальзывали, он
мчался, не срываясь и не падая на головы и спины рабочим. Успел
подумать со смесью стыда и странной гордости, что даже внешне
мало похож на ноостера, слабого и вялого: тело уступает по мощи
только панцирнику, руки мощные как у мэла, глаза крупные и
различают столько оттенков, словно он рожден крылатым, которому
предназначено выйти на поверхность, догнать в полете молодую
крылатую Основательницу, соединиться с нею... и умереть...
Воздух становился плотнее, густой сильный запах работающих
мэлов катил навстречу ощутимыми волнами. Мэлы бежали внизу
двумя встречными потоками: справа — с комьями земли в жвалах,
слева — с готовностью вгрызться в стену, расширяя подземную
вселенную Племени...
Оппанту даже на потолке приходилось лавировать между
работающими носачами. Спокойно и деловито они выдавливали
клейкий сок, промазывали стены, свод, пол, клей тут же
застывал, а следом шла другая волна носачей с раздутыми
брюхами. Проклеивали еще и еще, сквозь сверхпрочную пленку не
прорвется ни чужой запах, ни вода, ни зверь... разве что очень
сильный и хищный, но такое бывает крайне редко, а цанцирники,
хоть и гибнут сотнями, но пока что справляются...
По стенам беспокойно двигались панцирники, огромные и
несокрушимые. В новых туннелях их всегда много, Оппант знал,
что дальше их будет столько же сколько и мэлов, если не больше.
Еще издали услышал шорох и треск, а когда миновал
последний поворот, от восторга и гордости задрожали сяжки.
Туннель упирался в стену, сплошь покрытую белесыми телами. Мэлы
вгрызались в твердую землю, перепиливали толстые корешки
надвселенных существ, что достают щупальцами даже сюда, подло
вытягивают влагу, чтобы бездумно и расточительно прогнать через
себя и сбросить с листьев в сухой воздух.
Правда, теперь он знал, что это вовсе не злобные существа,
а просто такая форма жизни, но с детства знакомое чувство
вражды сразу пробежало по всем членикам, волоски на брюхе
вздыбились и задрожали.
От работающих отделился довольно крупный ноостер, сяжки
обломаны, одна лапа укорочена, на спине следы от тяжелых комьев
земли. Выпуклые глаза без всякого выражения уставились на
Оппанта, жвалы угрожающе раздвинулись, но затем мощный голос
проскрипел:
— А, это ты, Оппант...
— Я, Учитель,-- ответил Оппант почтительно.
Старый Тибюл не был его учителем, но Оппант так часто
проводил время в дальних туннелях, что вожак копателей стал
чем-то вроде друга и наставника.
— Чуешь что-то новенькое? — спросил Тибюл.-- Ты прав...
Земля пошла плотнее, суше. Состав иной, корни попадаются чаще,
хотя идем на большой глубине. Над нами сейчас помимо земли еще
и широкая каменная плита... но все же тревожно.
Оппант повел сяжками:
— То-то столько панцирников!
— Да, пришлось удвоить...
— Один к двум?
— Нет, уже на одного мэла четыре панцирника, один слухач
и три носача.
У Оппанта вырвалось:
— Но так мы не сдвинемся!
— Двигаемся,-- ответил Тибюл спокойно.-- Ты всегда был
слишком тороплив. Слухач опасается разломов там, наверху. Если
вдруг какая глубокая щель, то мы можем нечаянно напороться на
беду. Роем себе на большой глубине, и вдруг — вываливаемся в
сухой воздух, на поверхность!
Оппант поморщился:
— Слухачи чуют такое заранее. Даже я могу определить по
сухости почвы, температуре, ядовитости воздуха... Ведь земля
очень пористая, верхний воздух проникает на большую глубину!
— Определишь, да поздно,-- проскрипел Тибюл.-- Тебя тоже
определят!.. Еще быстрее.
Оппант ощутил, как волна страха прокатилась по ганглиям. В
истории Племени уже были случаи, когда хищные понеры, двигаясь
с молниеносной скоростью, разрывали землю навстречу строителям
тоннеля, врывались, жадно хватая добычу... Единственное
спасение было в том, чтобы на этажах ниже плотно перекрыть все
ходы, залить клеем, оставив тем самым верхних термов на
растерзание...
— Мы должны двигаться,-- прошептал Оппант.
Тибюл подвигал сяжками:
— Оппант, загадочный терм... Аксиома, что спасение и
охрана Племени — в неподвижности. А ты всюду твердишь, что это
жизненная необходимость. А мудрость?
— Не знаю,-- ответил Оппант в затруднении. Мимо пробегали
мэлы, панцири поскрипывали, Панцирники стояли так плотно, что
мэлам приходилось пробираться по их спинам и головам. Слухач
распластался по стене, у него из-под лап выгрызали комочки
земли, а он только неспешно переступал, весь вслушиваясь и
вчувствоваясь в мир, который лежит дальше.
Мимо протиснулся могучий панцирник, отодвинув обоих
небрежно, почти не заметив. Оппант сказал с неудовольствием:
— А жаль, что в такое великолепное тело не вложено
осознания. Вел бы себя...
Тибюл недовольно проскрипел:
— Оппант,ты хочешь учить природу? Ею все предусмотрено за
шестьсот миллионов лет нашей истории. Наделить мозгами всех,
включая и мэлов, было бы безумным расточительством. У природы
не хватило бы ресурсов. Все распределено очень целесообразно:
мэлам — тягловую силу, панцирникам — брюшко и челюсти,
рабочим — средний мозг и мощные руки, а ноостер — высшая мощь
разума, которая мыслит за все Племя... А что было бы, если бы
панцирникам был дан разум?
Оппант внимательно слушал.
— Ну, не задумывался... Просто, так показалось...
— Для чего существуют вообще панцирники? — спросил
Тибюл.-- Для битв и гибели. Не расточительно ли было бы
снабжать их хорошим мозгом, если они идут на убой? Да, на убой!
К сожалению, мир таков, что без сражений пока что не обходится.
Но уж если кому-то суждено погибать, то погибать должны худшие,
а не лучшие. В этом спасение Племени! Так что в панцирников
уходит все худшее. А интеллекта им не надо. Вместо интеллекта
достаточно набора из двух десятков команд.
— Учитель, но так должно быть везде...
— А так и везде,-- ответил Учитель серьезно.-- В нашем
Мире, в Мире до первого Осознания... Специалисты сообщают, что
среди наших злейших врагов — понеров, тоже существуют стазы,
хотя и не такие развитые, как у нас, и у них тоже худших
направляют в панцирники.
— Направляют?
— Да. У них нет такой четкой и богатой системы. Понеры
появились на планете всего двадцать миллионов лет назад, потому
у них возможен переход из одного стаза в другой в любой момент
жизни. Поэтому там самых неразвитых направляют в панцирники!..
Это единственно верно. Каким бы ни был Мир, какие бы существа
ни жили, в панцирники всегда должны направлять худших. Это
единственная непроизводительная сила общества.
От стены, прервав Тибюла, донеся запах тревоги. Слухач еще
не увидел опасность ясно, но сигнал пошел резкий и
недвусмысленный. Оппант ощутил волну ужаса, его лапы сами собой
задвигались, пытаясь унести его вглубь туннеля, но к своему
удивлению ощутил, что остается на месте. От стен отхлынули
рабочие строители, взамен придвинулись носачи, бронированной
стеной встали панцирники.
Тибюл что-то передал сяжками, но Оппант расшифровать не
успел, вожака строителей унесла волна отступающих мэлов.
Панцирники, угрожающе разводя жвалы, ринулись к слухачу. От них
шел мощный запах атаки, Оппант к своему страху и удивлению
ощутил как перед ним хаотично пронеслись жуткие сцены, в
которых он бросается на врага, рвет его жвалами, прижимает к
полу, терзает...
Что со мной, подумал он в страхе. Я недоразвитый
панцирник, что ли? Только бы не это!
Теперь землю выбирал, едва различимый под массивными
тушами панцирников, единственный рабочий. Раздвинутые жвалы
блестели о всех сторон. Оппант приблизился, все еще чувствуя
странное возбуждение, все мышцы напряглись и подрагивали.
Чужой запах стал ощутимее. Рабочий все так же подрезал
острыми жвалами землю, раскачивал, наконец оторвал массивную
глыбу. К разочарованию Оппанта ничего не произошло, а на смену
мэлу, что уносил землю, пришел другой, тоже умело выгрыз, затем
третий..
Запах чужого жилья становился все сильнее. Наконец пятый
рабочий выломал свою глыбу, и запах пошел настолько сильный,
что Оппанг еще ничего не видя за спинами панцирников, понял --
туннель вышел в нечто неведомое...
Он с трепетным чувством всматривался в эти сине-зеленые
водоросли, с которых началась растительная жизнь на планете.
Эти водоросли в те древние времена научились использовать
микроскопическую долю света, которая доходила от Истребителя
через толстый слой влажных облаков, теперь же, как полагают
ноостеры, эти водоросли уцелели только в жилищах термов, в
привычной атмосфере... На поверхности их быть не может. Даже в
океане, туда тоже проникают смертоносные лучи Истребителя.
Впрочем, ряд ноостеров ставит под сомнение само существование
океана, который хоть и дал жизнь всему живому, но потом явно
испарился под мощью Истребителя.
Со спины догнала волна феромонов. Хотя запахом не передашь
все богатство языка звуков или жестов, но Оппант различил
тревожное предострежение Тибюла:
— Оппант... надо возвращаться!
— Сейчас, сейчас...
— Мы и так слишком далеко забрались!
— Еще чуть-чуть... Узнать бы, почему они погибли.
Чужой туннель был похож на их, но слишком груб, узок, а
слой клея был тоньше в пять-шесть раз. Тибюл на ходу коснулся
стены, Оппант услышал в волне запаха пренебрежение:
— Слаб... Наши носачи вырабатывают в десять раз
прочнее!.. Оппант, если не вернешься сам, я велю панцирникам
вернуть тебя силой.
Оппант с трудом заставил свои лапы остановиться:
— Иду. Только знаешь...
— Что?
— Не говори Совету, что мы побывали здесь.
Они медленно вернулись через пролом, а рабочий тут же
заделал отверстие. Панцирников стало еще больше, воздух был
пропитан запахом опасности, битв, крови и ожиданием убийств.
Оппант чувствовал, что ему гадко... и приятно. Одна часть
стыдилась низменного желания, свойственного разве что
панцирникам, но другая жаждала броситься на врага... которого
еще нет.
А Тибюл говорил негромко рядом:
— Не скажу. Ты — сумасшедший терм, уродец, застрявший
между стазами, а вот мне попадет больше. Только бы панцирники
не рассказали!
— Кто их спрашивает? — удивился Оппант.
Тибюл понизил голос:
— Итторк. Зачем, не понимаю.
Маленький термик набежал торопливо на Оппанта, его ждут на
Совете, умчался, гордый важной работой. Оппант нехотя вспомнил,
что теперь член Совета, идти надо, хотя на этот раз есть что
сказать: за всю историю племени не натыкались на другие миры,
хотя страстно жаждали. Разве не для того десятки тысяч крылатых
выплескивались из Племени каждую весну, чтобы дать начало новым
Племенам?
Когда он добрался до зала собрания, его передернуло от
изумления. У входа стояли два огромных панцирника. Длинные
жесткие сяжки касались каждого входящего. Оппант ощутил страх и
беспокойство. Зачем здесь панцирники? Вряд ли кого-то из членов
Совета это встревожит... Но Оппант, после того как был
свидетелем непонятного поведения панцирника...
Главной пещерой по-прежнему считалась царская, но вот уже
последние миллион лет как все жизненно важные решения
принимаются здесь, в пещере Совета Племени!
Итторк вошел стремительно, словно полный сил терм ранних
циклов. Он и был полон сил, хотя среди собравшихся он был самым
старым термом, самым темным, а его сяжки уже обесцветились.
Оппант завидовал Итторку. Тот был словно рожден в самый лучший
год колонии, в самый лучший период и, теперь уже видно, в самый
лучший день. Вместе с ним в один день появились на свет такие
титаны как Итанка и Церд, ныне погибшие, Иттовак — умерший от
старости... Даже пророк Иттодар появился в тот же счастливый
для колонии день...
— Всем счастье! — поприветствовал Итторк одновременно на
всех трех языках: звуковом, идеографическом, феромоновом.
Это было, конечно, нарушение древней кастовой системы, но
Итторк явно торопился, его же чтили, и черные старцы сделали
вид, что не заметили нарушения. Основам общества не грозит.
Панцирники, что сидели в самом конце ниши, порозовели от
удовольствия. Термы высших стазов приветствовали только друг
друга, причем — только на недоступном панцирникам сложном
идеографическом языке, а Итторк уже несколько раз публично
обращался к ним с приветствием. Общался с ними.
— Счастье и тебе, украшение стаза,-- ответил один из
черных старцев на языке сяжек.-- Что за экстренный случай?
Почему ты хотел встречи Высшего Совета?
— О, Мудрые!.. Счастье не покидает наш Мир. Каждый день
теперь святая Основательница откладывает по тысяче яиц. Наш Мир
быстро расширяется, потому что смертность невелика, всем
обеспечено мирное и счастливое существование до глубокой
старости. Потому наш Мир растет так стремительно, не в пример
Темным Зонам...
Старцы благосклонно кивали, их Мир в самом деле шел от
победы к победе. Когда на смену темным инстинктам пришло
Осознание, когда Основательницу наконец-то отстранили от власти
и отвели ей самое почетное место: пусть царствует, но не
управляет! — то наконец-то термы перестали постоянно бороться
за выживание в жестоком мире, впервые ощутили полную
безопасность, возникла и ширилась несколько даже пугающая мысль
о всесилии, о главенстве над всеми мирами...
Тем неожиданнее для старцев были слова Итторка:
— Мир изменился к лучшему, но любое изменение вызывает
противодействие! Мы расширяем свой Мир, но скоро мы придем в
столкновение с другим Миром. Или даже с другими Мирами!
Один из старцев сказал кисло:
— Почему ты так решил?
— О Мудрые!.. Долгие эоны мы жили, не подозревая о других
мирах. Затем, после Великого Осознания, некоторые мудрецы
высказывали мысль о существовании других миров, но мы были
заняты внутренним переустройством, нам важнее было накормить
всех и повысить выживаемость, нам было не до других миров. Так
промелькнуло еще несколько тысячелетий. Но сейчас мы уже на
вершине расцвета. Тысячелетия наш Мир находился в равновесии,
иногда даже схлапывался до ядра, но сейчас расширяется! Еще сто
лет назад расширялся со скоростью два-три сяжка в сезон, но
сейчас мы расширяемся со скоростью... двадцать сяжек!
Он сделал паузу, оглядев потрясенных мудрецов. Из уважения
и тактического расчета пользовался только языком жестов, сейчас
старцев лучше не дразнить, панцирники все равно смотрят с
любовью и обожанием. Впрочем, попозже перескажет на их языке.
— Вот-вот мы войдем в соприкосновение с другим Миром,--
сказал он настойчиво.-- Мы должны быть готовы!
— Что ты называешь готовностью? — спросил старец.
— Мы не знаем, что нас ждет в том мире. Скорее всего, там
Великого Осознания не было — слишком редок этот дар, если
верить нашим пророкам. Так что там — слепые нерассуждающие
термы, свирепые и жестокие. Словом, какими мы были эоны лет
назад. Но после Великого Осознания мы стали мягче, наша
свирепость ушла. Мы давно не боремся за существование, у нас
все благоденствуют, доживают до старости. У нас выживают и
живут счастливо даже больные термики. Я спрашиваю, что будет,
когда наши туннели достигнут другого Мира?
Он опять замолчал, дав старцам возможность нарисовать себе
картину, как в туннели их Мира врываются голодные, свирепые
звери, рвут на части и пожирают встречных солдат, строителей,
наконец врываются в подземные галереи, где находится молодь,
камеры с яичками... самые быстроногие сминают символическую
охрану у палат Царицы Основательницы и жадно бросаются кромсать
самое сердце их Мира...
— Не исключено,-- закончил Итторк мрачно,-- что в том
Мире с ними все-таки произошло Осознание, хотя шанс ничтожно
мал. Но все равно нет уверенности, что мы с ними поладим. У
каждого Мира свои законы. Вполне возможно, что после Осознания
эти лютые звери станут еще опаснее, хитрее!
Оппант держался тихо. Черные Старцы — самые древние, они
помнят многое, у них готовы ответы на многие случаи жизни.
Итторк — самый талантливый, самый яркий, самый разносторонний
ум среди термов. Даже присутствие панцирников оправдано, хотя
они права голоса не имеют, только слушают то, что им положено
слушать: панцирники начинают играть важную роль в Мире, ибо
ранее застывший Мир расширяется быстро, панцирники необходимы в
каждом новом туннеле для схваток со зверьем, среди которого
бывают очень лютые...
Панцирников на совете было двое. Трэнг и его безгласный
помощник по имени Тирраг. Трэнг сидел как каменная глыба, его
маленькие глазки, защищенные роговыми наростами, осматривали
всех зло и недоверчиво. Он был ветераном многих боев, в которых
погибли лучшие воины, он был первым среди тех, кто ворвался в
первую камеру вормов, огромных злобных чудовищ, он же затем
очищал остальные камеры от вормов, был много раз ранен, но поле
битвы не покидал, и теперь дети даже высших стазов пели о нем
песни и старались ему подражать.
Оппант с неловкостью отводил глаза от Трэнга, когда их
взгляды встречались. Панцырники принадлежали к низшим стазам,
ниже были только мэлы, совершенно неразумные животные, которых
использовали как скот, тягловую силу, и поэтому панцирники
понимали только язык феромонов, наиболее древний и примитивный,
где было не так уж много символов. На Совете пользовались лишь
идеографическим языком, который позволял в считанные секунды
передать массу информации. Этот язык был труден даже для высших
стазов, а все средние стазы пользовались звуковым языком,
удобным и достаточно емким для повседневных нужд.
Мир меняется, подумал он потрясенно. Многие эоны лет было
просто: термы жили на поверхности вселенной, свободно бегали по
деревьям и камням, но постепенно вселенная менялась, воздух
стал суше, вместо мягких деревьев, переполненных водой, пришли
на смену твердые и очень сухие... Исчезали многие виды
огромных, как горы, животных, им на смену приходили другие,
которые затем снова исчезали...
Когда вселенная стала сухая настолько, что пришлось либо
перестраиваться, приспосабливаться, как делали другие животные,
или погибать, как получилось с некоторыми упрямцами, тогда-то и
пришло Великое Осознание. У термов... нет, не у самих термов, а
в племени термов зародилась искра разума, и они нашли третий
путь: не приспосабливаться к природе, как делали неразумные
твари, а приспосабливать ее к себе!
Они ушли в землю, где в туннелях и пещерах, наглухо
замурованных от поверхности, удавалось поддерживать самый
лучший тепловой и влажный режимы. Так шли миллионы лет. Их
подземный мир стал всем Миром для низших и средних стазов.
По-прежнему весной рабочие открывали верхние туннели, оттуда
вылетали тысячи крылатых — надежда племени! — встречались в
воздухе с крылатыми из других Миров, спаривались, затем юная
Основательница поспешно спускалась на землю и торопливо рыла
норку. Сверху заделывала плотной земляной пробкой, и так
зимовала... А весной появлялись первые крохотные мэлы, начинали
углублять и расширять норку, что становилось для них Миром...
Тысячи крылатых поднимались в воздух, но считанные единицы
опускались на землю. Хищники к этому времени уже ждали момента,
и едва открывались подземные туннели, как крылатых еще на
взлете перехватывали, пытались даже ворваться в туннели...
Большая часть крылатых гибла в воздухе, потому что там
стремительно носились огромные монстры, на лету хватали
крылатых сразу десятками. Но даже уцелевшие, которые опускались
на землю, чаще всего становились добычей наземных хищников...
Но даже те, кому удавалось зарыться в норку и даже начать
строить свой Мир, нередко погибали от вторжения хищных чудовищ,
которые тоже рыли туннели...
И тогда появился Великий Пророк Анака. Принято считать,
что с его появления началось Второе Осознание. Он доказал
Племени, что нет необходимости каждую весну отправлять на
верную гибель тысячи, даже десятки тысяч сыновей и дочерей,
цвет Мира. Распространяться можно не таким кровавым и
мучительным способом... И объяснил, как! С той поры рабочие
постоянно роют один нескончаемый туннель, и через равные
промежутки там остается молодая пара, будущие Основатели. Силы
племени резко возросли, потому что не требовалась ежегодная
кровавая жертва. Можно было позволить роскошь увеличить
количество высших стазов...
Только высокоразвитой Мир может иметь высшие стазы.
Сначала, когда изнуренная пара Основателей откладывала первые
яйца, из них появлялись бледные слабые мэлы — самый низший
стаз. Эти животные пригодны только для рытья туннелей и
переноски грузов. Правда, первые мэлы даже для перевозки грузов
не годятся. Они вымирают через два-три сезона. Где-то на
четвертую весну в потомстве появляются первые панцирники. Это
второй стаз, панцирники уже обладают зачатками сознания,
понимают простейшие сигналы, даже владеют языком феромонов, в
котором содержится несколько десятков символов.
Лишь на пятый-шестой сезон появляются фуражиры, и
Основатели с этой минуты полностью передают управление растущим
племенем, переходят к основному своему делу, которое становится
их единственным навсегда. Они перестают сами добывать пищу,
строить новые туннели, направлять мэлов и панцирников. Фуражиры
уже способны взять на себя эти функции.
Если в растущем племени все благополучно, появляются стазы
все более и более высокого порядка, пока не приходит очередь
высшего стаза ноостеров, из которых формируются мыслители,
управители племенем. Если у панцирника в головном мозгу
насчитывается всего десяток ганглий, то у ноостеров их
несколько тысяч. Ноостеры почти не пользуются даже довольно
богатым звуковым языком, предпочитая изографический, ибо на
обеих сяжках по двенадцати члеников, изгибая которые можно в
кратчайший срок передать в десятки раз больше информации, чем
звуковым кодом. А если подключить еще движение челюстей, шести
ножек, туловища?
Правда, по словам мыслителей, далеко не в каждом племени
появляется высший стаз. Для этого нужно, чтобы совпали сразу
несколько исключительно благоприятных обстоятельств: вдоволь
корма, изобилие панцирников и рабочих, лишь тогда могли
появиться в потомстве термы, которые не отличаются ни силой
мэлов, ни лютостью панцирников, ни острым нюхом и быстрыми
ногами рабочих... Только обилием высшего продукта — ганглиями!
Естественно, что в любом племени больше всего средних
стазов рабочих, которые делятся на ряд категорий, после них
идут по численности панцирники, мэлы, тични — няньки, нурсы --
образователи молоди, а ноостеры... ну, их количество стало
увеличиваться совсем недавно.
Он вздрогнул, выныривая из глубоких мыслей, ибо Итторк
повысил голос, будто чувствовал, что старцы уже задремали под
монотоную речь:
— О, Мудрые!.. Наступил момент, когда нам просто
необходимо ввести в Совет панцирников!
Среди черных термов пронесся шорох возмущения. Итторк
поднял сяжки, призывая выслушать его внимательно:
— О, Мудрые! Только что наши мэлы, прокладывая туннель в
северном направлении, наткнулись на чужой туннель. К счастью,
он оказался заброшенным или просто пустым в это время суток, и
еще к счастью, там оказался один из ноостеров, Оппант.
Кто-то проворчал раздраженно:
— Опять Оппант...
Итторк сказал быстро:
— Нам повезло, что там оказался именно Оппант.
— Почему?
— Оппант мгновенно велел заделать ход, причем, были
приняты все меры маскировки. Он поступил единственно верно, но
все же это ничего не меняет — мы вступили в решающий период
нашей истории! Если не мы, то в ближайшее время иной Мир
дотянется до нас. И в этот решающий период мы должны быть как
никогда готовы к неожиданностям. К любым. Если тот Мир будет
хорош, прекрасно. Если враждебен — мы должны встретить его во
всеоружии!
Один из старцев сказал напряженно:
— Можно подать сигнал, чтобы из отложенных яиц появлялось
больше панцирников. Это просто. Но вовсе незачем этим
полуживотным присутствовать на равных среди мыслителей! Это
нелепо.
Итторк энергично возразил:
— Старые методы руководства устарели! Сейчас другое
время. Мы уже многое изменили, пора убрать и эту преграду.
Панцирники играют все большую роль в обществе, им по праву надо
дать больше участия в управлении племенем. Особенно сейчас, в
этот критический момент!
Оппакт не думал, что Итторку удастся переломить Совет, но
в конце-концов решение было принято: от стаза панцирников в
Совет допущен Тренг. Когда все расходились, Итторк негромко
окликнул:
— Оппант! Задержись чуть-чуть.
Похолодев, Оппант остановился. Ощущение беды стало таким
сильным, что передние два сердца почти остановились.
— Я слушаю тебя, Учитель.
Итторк проговорил медленно, выпуклые глаза впились в
съежившегося молодого терма:
— И что там было... внутри?
— Где? — переспросил Оппант, все еще пытаясь отсрочить
неприятное признание.
— В чужих туннелях,-- сказал Итторк безжалостно.-- Я
никогда не поверю, что ты туда не заглянул!
Бесполезно запираться, подумал Оппант с отчаянием. Он меня
видит насквозь... К тому же ему могут сказать панцирники. Ему
они скажут все. Итторк для них уже едва ли не важнее
Основательницы...
— Я почти ничего не видел,-- сказал он слабо.-- Только
заглянул чуть... сделал несколько шагов, тут же вернулся.
Итторк кивнул:
— Для такого проницательного терма, как ты, этого
достаточно. Что ты увидел?
— Немного,-- ответил Оппант слабым голосом.-- Они вымерли
давно. Очень! Клей на стенах не просто высох, а окаменел. Это
кажется дико, но я готов предположить,.. пока только
предположить, что их мир не был нашей колонией...
Итторк насторожился, это было видно по серым полоскам на
панцире, а запах потек над полом густой и резкий.
— Как это?
— Возможно, они из более ранних. Мудрец Анана
предполагал, что наше Племя было не первым, а тоже лишь
отводок... Точнее, так же из какого-то Мира выплеснулись весной
крылатые, почти все погибли, а одной молодой самке удалось
спрятаться под камнями, она вырыла норку и стала
Основательницей. От нее и разрослось наше Племя. Но в какой-то
период... от того первого Мира другая самка могла заложить
начало Племени, в чей мертвый мир мы вторглись... Они могли
быть даже более древними, чем мы! Хотя, честно говоря, я сам
это представляю смутно.
Итторк внезапно зябко передернул плечами:
— Подумать только, от какой случайности зависит жизнь
всего Племени! Вернее, зависела. Но твое открытие ставит целый
ряд сложнейших вопросов... Ладно, разберемся с ними потом. А
пока иди... и не особенно рассказывай о своих нарушениях. Я
пойму, но другие?
Он дружески хлестнул кончиком сяжка по спине, Оппант даже
вздрогнул от горячей благодарности. Великий ученый его
понимает!
А потом было третье заседание Совета, оно же и последнее
для Оппанта. Он тогда вбежал в пещеру как всегда резво, словно
термик-гонец, живо огляделся. Под стенами панцирники, члены
Совета застыли на своих местах неподвижные, напряженные. Оппант
прошел к своему месту, заглядывая в лица Старших, но все
отводили глаза, словно страшась чего-то.
Итторк вошел все так же стремительно, но на этот раз за
ним шли два панцирника. Один из них был Трэнг.
Итторк выглядел напряженным, он двигался еще лихорадочнее,
чем обычно. Он остановился в середине круга:
— Мудрые! В этот критический час, когда каждое мгновение
может стать решающим для судьбы Мира, я взял на себя тяжелую и
неблагодарную задачу... Отныне вся власть сосредоточена в моих
руках! Это временно, естественно.
Готр прервал негодующе:
— Ты поставил себя над Советом! Это святотатство. А за
святотатство одно наказание — смерть...
— Дорогой Готр,-- сказал Итторк, но его лицо и голос были
не такими ласковыми, как слова.-- Мы слишком много времени
тратим на пустые разговоры, обсуждения. Это еще терпимо в
мирное время, но в этот грозный час...
— Где грозный час? — прервал его Готр опять.-- Почему ты
пугаешь нас опасностью, которой, возможно, вовсе нет?
— Ты сам сказал "возможно",-- ответил Итторк.-- А если
есть? Для жизни Племени никакие меры защиты не чрезмерны...
Впрочем, что это я оправдываюсь? Опять все хочешь утопить в
пустых словопрениях? Эй, взять его!
Два панцирника оказались возле Готра. Один схватил его
мощными жвалами поперек туловища и бегом вынес из зала. Второй
грозно пощелкал огромными челюстями, словно прикрывая отход.
Все произошло так быстро, что никто не успел шевельнуться.
Члены Совета сидели, как приклеенные. Итторк проводил взглядом
панцирника с брыкающимся Готром, сказал резко:
— Никаких споров в чрезвычайное время! Из-за пустых
прений мы можем потерять все Племя! Отныне, вплоть до отмены
чрезвычайного положения, все мои распоряжения должны
выполняться безоговорочно!
Он еще несколько секунд пристально рассматривал членов
Совета, и те под его взглядом опускали головы или отводили
глаза. Оппант молчал, только в свою очередь рассматривал
бывшего члена Совета, который теперь поднялся над Советом, стал
Первым и Единственным...
Их взгляды встретились. Несколько мгновений Итторк ломал
взглядом Оппанта, но тот с непонятным для себя спокойствием и
горечью рассматривал Итторка. Горечью и чувством стыда...
Похоже, Итторк ощутил, что во взгляде Оппанта нет
ненависти, а есть странная смесь, в которой разобраться
непросто, и где не последнее место занимает сожаление по нему,
блестящему и мудрому Итторку...
— Заседание окончено,-- бросил Итторк.-- Отныне будем
собираться лишь в тех случаях, когда я позову. Уверяю, таких
случаев будет немного! Я еще не встречал проблем, с которыми бы
не справился без многодневных пустых словопрений!
Панцирники разом сдвинулись с мест. На Старших пахнула
волна запахов угрозы. Напор был так страшен, что престарелые
термы подпрыгивали, пятились, затем опрометью начали выбегать
из зала Совета. Панцырники двинулись следом, только двое
остались за спиной Итторка, на Оппанта смотрели зло и
недоерчиво.
Итторк повернулся к Оппанту:
— А теперь разберемся с тобой, самый загадочный из
термов. Ты, так я слышал, не смирился с тем, что ты урод,
калека..
— Я им себя не чувствую,-- ответил Оппант нехотя.-- А что
говорят... Конечно, гадко. Но я мало общаюсь с говорунами.
Когда я ломаю стену в другой мир, стена не говорит, что я урод.
Широкие фасеточные глаза Итторка потемнели, а их нижние
части матово заблестели. Сяжки задвигались:
— Ты не только ломаешь стену.
— А что еще?
— Как я слышал,-- проговорил Итторк медленно,-- ты уже
ломаешь и Купол!
В его словах было столько угрозы, что все сердца Оппанта
дернулись и остановились. Холод пробежал по всем членам. Он с
трудом заставил себя развести мускулы, прогнать сквозь трахеи
теплый воздух, и лишь когда сердца робко запульсировали снова,
сказал с натужной небрежностью:
— О, пока что это лишь игра ума!..
— Так ли?
— Уверяю,-- сказал Оппант горячо.-- Мы мало знаем даже о
подземном мире, в котором живем... и через который теперь
двигаемся со скоростью двадцать сяжек за сезон, а уж о
надземном... Я рассчитал, что если даже с вершины Купола можно
обозреть далеко вокруг, то что будет, если подняться еще выше?
— Крылатые поднимаются очень высоко,-- прервал Итторк
нетерпеливо,-- но что толку? Ни один не возвращается. Да и
вернулся бы... В них же разума меньше, чем в слюне носача,
которой облицовывает стены! Это первое. А второе возражение,
так это восприятие... Чужие запахи нам ничего не скажут. Мы их
просто не умеем еще распознавать. Нужно великолепное зрения, а
мы все слепы... ибо зачем зрение под Куполом и в глубинах
земли, где вечная тьма?
Все шесть сердец Оппанта бились так, что на коже выступили
шарики влаги. Запах пошел тревожащий, хотя Оппант отчаянно
зажимал все железы.
— Крылатые зрячи.
— Еще и панцирники отличают свет от тьмы,-- отмахнулся
Итторк.-- Но крылатым надо в полете успеть увидеть издалека
молодую самку, успеть спариться в полете, а панцирник у входа
должен бдить... и хватать врагов. Но крылатые, как мы уже
говорили, лишены разума, а панцирники... ну, здесь я с тобой
согласен, если даже и увидят, то что поймут?
— Мудрый Итторк,-- проговорил Оппант сдавленно,-- я
урод... ибо у меня зрение... если и уступает крылатым, то
немного. Я уверен, что смогу увидеть очень далеко.
Он увидел, как отшатнулся Итторк. На миг пахнуло запахом
сильнейшего отвращения. По спине пробежала дрожь, но в
следующее мгновение все исчезло, а Итторк бросил без особой
неприязни:
— Я бы не сказал, что это слишком большое уродство.
— Спасибо...
— Верно-верно. Я бы, пожалуй, сам от него не отказался. И
как ты это видишь? Рассказывай!
Он часто прерывал, задавал неожиданные и бесцеремонные
вопросы. Это раздражало, но затем Оппант ощутил, что Итторк
ухватил проблему, вопросы ставит очень точно, уточняя детали,
которые не всегда были понятны даже Оппанту.
— Все ясно,-- сказал Итторк, когда Оппант выдохся и
умолк.-- Ты задумал великую вещь, терм. Совет распущен, но я
тебя оставляю в своих советчиках... А теперь, слушай. Я
направляю сто носачей, которые будут всегда при Умме. Пусть
использует, экспериментирует, пробует. Одному Бюлу трудно, я
поставлю еще десяток рабочих. Да что десяток — сотню!.. К тому
же половина пусть роет встречный ход прямо из грибного сада.
Ясно? Теперь, с тканью... Делайте ткань потоньше, это главное.
А мелкие дырочки носачи пусть заделывают сразу. Это не помеха.
Под Купол я пошлю бригаду строителей, пусть точно над вашим
мешком подготовят на своде участок для вскрытия. Все ясно?
Можешь идти.
Оппант автоматически повернулся, но что-то заставило
воспротивиться бесцеремонному обращению:
— Много рабочих не поможет,-- ответил он, оборачиваясь и
глядя Итторку в глаза.-- Нельзя ускорить работу всех звеньев
сразу. Грибной сад не даст столько газа.
— Почему не даст? — усмехнулся Итторк.-- Я поставлю тебе
в помощники всех остальных специалистов по грибам. Действуй! Ты
когда думаешь запустить первый раз мешок?
— Через год-два,-- ответил Оппант.
— Термик,-- изумился Итторк,-- тебе не хочется поскорее
посмотреть на дело своего ума? Какой же ты ученый? Чтобы через
две недели было готово!
Оппант обратно брел, натыкаясь на стены. Впервые был
поколеблен в своем недоверии Итторку. По-прежнему раздражала
бесцеремонность лучшего, но с какой легкостью Итторк разрешил
его проблемы и походя оказал неоценимую помощь, дав в помощь
сотни квалифицированных рабочих, техников! Конечно, хочется
пораньше увидеть над Куполом взлетающий Мешок, наполненный
газом, очень хочется...
Умма сказала победоносно:
— Вот видишь? А сколько бы сами возились? Теперь же у нас
под рукой даже опытные Куттук и Некка с их сотнями помощников!
— Да, но по приказу Итторка им пришлось бросить свои
исследования...
— А разве наши исследования не самые важные?
Он распределял рабочих, всем надо дать работу, когда
прибежал молодой ноостер по имени Сииб.
— Оппант,-- сообщил он радостно с ходу,-- я сейчас иду на
поверхность! Пойдешь со мной?
Оппант заколебался. Ему нравился всегда увлеченный Сииб,
манил загадочный поверхностный Мир, но сейчас что-то
удерживало, тревожило.
— Некогда,-- ответил он со вздохом.
— Жаль,-- сказал Сииб разочарованно.-- Сейчас мои
исследования продвинулись как никогда... Итторк дал мне целый
отряд рабочих и панцирников в полное распоряжение! Сам дивлюсь,
раньше он моими исследованиями не интересовался. А теперь велел
Трэнгу помогать...
Оппант насторожился.
— При чем здесь Трэнг?
— Не задумывался,-- беспечно отмахнулся Сииб.-- Прозрел,
наверное... Если хорошо подумать, то поначалу вроде бы
абстрактные исследования ядовитого Гигамира могут к чему-то
привести...
— К чему?
— Не задумывался. Я теоретик, практика — удел средних
стазов. Так ты пойдешь со мной? А то я побежал, не хочу терять
времени!
— Я пойду с тобой,-- сказал Оппант мрачно.
Они поднялись на верхний ярус. Отсюда наверх шли только
тоненькие извилистые ходы, где могли протиснуться только два
рабочих, а громадные панцирники вообще закупоривали проход в
узких местах.
Здесь панцирники попадались на каждом шагу. Оппанту стало
неуютно среди бронированных гигантов. Хотя они и отдавали знаки
уважения терму высшего стаза, но ненароком могли толкнуть,
притереть к стене... Впрочем, знаки почтения отдавали все
небрежнее, и это тоже встревожило Оппанта. Хотя он всегда был
равнодушен к внешним признакам почитания.
— Пойдем по этому ходу,-- предложил Сииб.-- Там рабочие
уже прогрызают Купол.
Оппант заспешил за ним. Сииб самозабвенно карабкался, на
ходу сыпал недавно добытыми сведениями. Добытыми, надо
признаться, с большим риском. Сейчас середина лета, в выжженной
нещадным солнцем степи почти замерла жизнь, но все же на Куполе
почти каждый день погибали рабочие. Именно рабочие, потому что
панцирники, мощными жвалами преграждали путь в гнездо, и
неведомые чудовища, чтобы не рисковать, довольствовались малой
добычей.
Когда они поднялись под самый Купол, Оппант ощутил дыхание
чужого Мира. Здесь было жарко, от накаленного свода веяло
зноем. Воздух суше, и Оппант ощутил, что тело начинает
постепенно терять жизненную влагу. Рабочие здесь суровые,
немногословные, сосредоточенные. Двигались они молниеносно.
Панцирники здесь тоже один к одному: громадные, в прочном
хитине, не рассуждающие.
— Начинайте! — крикнул Сииб нетерпеливо еще издали.
Один из рабочих начал быстро сгрызать с верхушки свода
застывший слой покрытия. Оттуда особенно несло жаром, и Оппант
понял, что ждали только Сииба, чтобы проделать выход.
Панцирники уже стояли вокруг будущей дыры, держа челюсти
наготове.
Упали последние комья. Под Купол ворвалась горячая струя
сухого воздуха. Оппант поперхнулся, непроизвольно отступил от
страшного жара, рядом услышал возбужденный голос Сииба:
— Быстрее наверх!
Оппант поспешил, спотыкаясь и хватаясь за края отверстия,
за Сиибом. Раньше них в дыры протиснулись трое панцирников. Они
встали вокруг норы, закрывая челюстями в ней дорогу, и Оппант,
вылезая, почти задевал их подрагивающие от напряжения брюшка.
Сииб, выбравшись на поверхность, пинком отогнал
панцирников на два шага в стороны, там было ниже, и они не
закрывали обзор. Оппант остановился рядом, оглушенный и
растерянный, трогая Сииба сяжками, чтобы зачерпнуть в нем
отваги.
Они стояли на самой вершине Купола. Красный от гнева
Разрушитель висел высоко в синем небе, в ядовитом от обилия
кислорода воздухе носились, трепеща разноцветными крыльями,
хищные чудовища. Высоко-высоко парил вообще невообразимый
монстр, размаха крыльев которого было достаточно, чтобы накрыть
весь Купол, а то и весь Мир.
Во все стороны от Купола простиралось странное
неправдоподобное пространство чужого Мира. Из сухой,
полопавшейся от зноя земли, торчали длинные сухие стебли.
Иногда они росли пучками. Земля была плотная, твердая, но
кое-где виднелись островки прокаленного песка.
— Совершенно неизведанный Мир! — проговорил Сииб
дрожащим голосом.-- Сколько перед нами еще тайн! Как хорошо...
Над ним струился воздух, настолько быстро высыхало его
тело. Даже панцирники начали съеживаться, что придало им еще
более свирепый вид, так как уме...
