Юрий Никитин. Далекий светлый терем
страница №10
... — А что у тебя в книжном шкафу? Полно наркоты!Фантастика, детективы, слюнявые романы про любовь... Разве не
становишься красавцем супергероем с первых же строк?
— Книги не наркота!
— Смотря какие. Вон энциклопедии — не наркота. И
справочники. И классика. Не вся, правда. Раньше над книгой надо
было думать, понимаешь? А сейчас?.. Идиоты. Не знают, даже если
они академики и все в медалях, как породистые собаки, что
книжная наркота потому и пришла с Запада...
— Ага, сел на свой конек о гнилом Западе!
— Дурень, послушай сперва. Ты хоть знаешь, что развитие
литературы на Западе и на Руси шло противоположными путями?..
Нет?.. А я тебе докажу. Это так очевидно, что надо быть
круглейшим идиотом, чтобы не замечать... Но не замечают!..
Идиоты... Страна непуганых идиотов. Да и на Западе их не
меньше. Даже больше, пожалуй.
— Ну-ну, не отвлекайся!
— У них литература пошла от странствующих менестрелей,
бардов, что бродили от замка к замку, пели и рассказывали
баллады. Сумеет развеселить или разжалобить — ему пряник и
кошель с монетами, а нет — в шею. Так искусство и
совершенствовалось. Искусство развлекать!.. А у нас вся
литература пошла от церковной, первые ее образцы — это
"Откровения такого-то святого...", "Поучения такого-то...". Она
так и называлась духовной, ибо писало эти книги духовенство. А
потом когда робко отделилась веточка светской, она осталась
духовной, такова сила традиции! Точно так, как на Западе
осталась традиция развлекать богатых феодалов. Сейчас там
феодал всякий, кто может купить книгу. Его и развлекают, из
него выжимают слезы, а заодно и монеты.
Константин недоверчиво поморщился:
— Ты глубоко забрался...
— Ничего подобного! Духовная литература была при князьях,
потом при многочисленных царях, при советской власти... Потому
у нас немыслимы авторы вроде Вальтер Скотта, Дюма, Жюль Верна,
Уэллса, Эдгара По, массы всех этих вестернов, детективов,
ужасников, фантастики, триллеров... У нас читать книгу --
работа. Так и говорили "работает над книгой". А у них шло
усиление спецприемов как воздействовать сильнее на читателя, на
его чувства, на его инстинкты... То есть, сперва узаконили чай
и кофе, вот-вот узаконят марихуану, а сейчас книги по мощи
воздействия приближаются к двойной дозе героина, а некоторые и
превосходят... Так что иные книги уже помощнее тех оранжевых
пилюль, которые слабаки глотают, как лошади.
Константин пожал плечами:
— Я не читаю на языках. А такие книги у нас не переводят.
Пилюли же дают человеку возможность жить в роскошной квартире,
общаться с интересными людьми, как вот ты, к примеру... могу
бывать везде, где захочу...
Павел усмехнулся, глаза остро блеснули:
— Но зато не знаешь... только веришь!.. есть я на самом
деле, или же игра твоего воображения? С которым ты споришь
умно, умело, а я остаюсь в дураках?
Константин сказал кисло:
— Ну, я не сказал бы, что побеждаю в споре...
— Значит, я не воображение? Или твое воображение начало
давать сбои? Все ли у тебя в порядке, дружище?
— Не сомневаюсь!
Похоже, ответ прозвучал излишне резко. Павел всмотрелся
внимательнее, покачал головой:
— А не переел ли ты их... Неустрашимый рыцарь, герой
Галактики, чей гордый девиз — защищать слабых, беречь женщин?
Константин скользнул по коробочке с оранжевыми пилюлями
жадным взглядом. Через мгновение окажется в своем уютном мире,
а она, эта женщина, останется в этом неприспособленном,
отравленном выхлопными газами, где работы выше головы... Он,
мужчина, уйдет в тыл, оставив эту слабую, ведь слабую же, на
передовой?
Он еще не знал, что принял то решение, к которому давно
шел. Пилюльки часто-часто застучали о раковину. Он
автоматически открыл кран, но вместо воды закапала ржавая жижа.
Она жадно смотрела ему в лицо. Он шагнул к ней, взял за
плечи. Глаза ее были трагически расширены, лицо бледное, как
мел.
— Да куда ты без меня? — спросил он, уже не замечая в
своем голосе слабой нотки.-- Пропадешь, мой жалобный зайчик.
Он расправил плечи, чувствуя плотно облегающую кольчугу.
Пальцы правой руки обхватили рукоять двуручного меча, а на
левой чувствовал привычную тяжесть щита с его красивым и гордым
девизом. Он, рыцарь этого мира, остается в нем охранять и
защищать свою женщину!
ПСЕВДОНИМ
Перелом произошел как-то сразу. На столе лежали почти
готовые к сдаче три повести, два десятка невычитанных
рассказов, со стола не исчезал роман — уже готова первая
треть. Лампов готовился отдать все вместе, приближался первый
юбилей — пятидесятилетие. В редакциях отнесутся благосклоннее,
хотя вещи Лампова и так обычно проскальзывают в печать как
намыленные, но юбилей надо выделять хотя бы количеством... но
тут Лампов неожиданно для себя поднялся на следующую ступеньку
в творчестве.
Он был уверен, что та, на которой находился ранее, и есть
самая-самая высокая, и, глядя на предыдущие, говорил себе с
добродушной улыбкой: "Каким же дураком я был!", подразумевая,
что уж сейчас он точно не дурак, но теперь произошло некое
внутреннее изменение, и он с радостью и страхом ощутил, что
может писать намного лучше, что сейчас действительно видит
больше, умеет больше, а до того был все же дурак, да какой еще
самовлюбленный дурак!
Мгновенно увидел свои же произведения такими, какие на
самом деле, и впервые рецензенты показались не идиотами, что ни
уха ни рыла в творчестве, штампующими отрицательные рецензии по
сговору с редактором, а людьми, опередившими его в понимании.
Мелькнула полувосхищенная-полузавистливая мысль: они ж еще
тогда знали! Понимали! Умели! Стояли на этой высокой ступеньке!
А он тогда жил еще червяк-червяком...
Он пометался по комнате, принялся дрожащими руками
запихивать эти недоповести, недорассказы, недороман в старые
папки. Хорошо, не успел развезти по редакциям! Ладно, для
читателей он останется автором трех заурядных книг, благодаря
которым вполз в Союз Писателей, а затем вдруг совершившим
изумительный творческий взлет. Если бы отдал в печать эту лихую
чушь, то вышла бы в журнале через полгода, а в издательстве
через два, и потом — страшно подумать! — по ней бы судили о
нем, Лампове... Стыдно было бы смотреть в глаза тем, кто умеет
и кто понимает.
Лихорадочно возбужденного, прижимающего к себе обеими
руками стопки папок, его понесло в коридор, там больно ударился
локтем о дверной косяк.
У входа опомнился. Мусоропровод между этажами, а в
"семейных" трусах только выскочи на лестничную площадку --
соседи всю оставшуюся жизнь будут потешаться, пальцами
показывать.
Положив рукописи на пол, он торопливо влез в спортивный
костюм. Завязки папок затрещали, когда он снова суетливо
подхватил всю груду, одна веревочка не выдержала, листки с
шелестом разлетелись по прихожей.
Он ругнулся, опустился на четвереньки. Пальцы сгребали в
кучу листки, а глаза автоматически выхватывали строки,
воскрешали целые абзацы...
Жена, придя с работы, застала Лампова на полу. Он сидел
по-турецки, вокруг лежали, усеивали прихожую, исписанные
страницы. Лампов брал то один лист, то другой, подносил к
глазам.
— Это же не халтура,-- сказал он с раздражением.-- Вот в
продаже сапоги по сто девяносто рэ, а есть и по восемьдесят. За
первыми — давка, а вторые — берут поспокойнее...Но пользу
приносят и те, и другие! От первых — и польза, и вид, и
удобство, вторые — только от грязи охраняют... Все с разной
степенью гениальности сделано, только книги им подай
самые-самые лучшие!
— Алеша, что с тобой?
— С сегодняшнего дня, Маша, я знаю, как писать
по-настоящему! С сегодняшнего. Но сколько воды утечет, пока
напишу по-нынешнему, пока прочтут, отрецензируют, в план
поставят?.. А это, написанное, выбрасывать, что ли?
Жена переполошилась:
— Алеша, такой труд... Вспомни, как ты каторжно работал.
— В том-то и дело. Угрохал годы. Пишешь сразу несколько
вещиц, в издательство несешь те, что вытанцовываются быстрее,
другие оседают, созревают медленнее. Вот и скопилось... А ведь
осталось только крохотную правочку — и можно бы в печать.
Жена спросила опасливо:
— А ты в самом деле... можешь лучше?
— Могу,-- ответил он устало.-- Все, что написал раньше,
чепуха. Критики в своих статьях правы. Я бы себе сильнее
врезал.
Жена просияла:
— Как хорошо... А то ты говорил про первую десятку,
большую пятерку, а себя все считал только в первой сотне!
— А на самом деле я был в первой тысяче,-- сказал он
угрюмо.-- Тачал сапоги по восемьдесят рэ, а сейчас могу по
самому высокому классу... Вот только этих, уже сшитых, жаль!
Все-таки столько за машинкой горбился... Да и без гонораров
насидимся, пока новые напишу, да пока пойдут.
Он с мрачным лицом продолжал перебирать листки. Жена на
цыпочках ушла на кухню. Вскоре оттуда покатили вкусные запахи.
Маша умела на скорую руку приготовить сносный ужин.
Лампов поднялся, сказал твердо:
— Я сказал, что не опубликую!
— Вот и хорошо,-- согласилась она из кухни, немного
встревоженная агрессивным тоном, словно бы с ним кто-то спорил.
— Но это опубликую не я,-- сказал он зло. — Но... чтобы
труд не пропал... гм... пусть в печать все же пойдет.
— Как это? — не поняла жена.
Он пришел на кухню, сел за стол. В прихожей остались на
полу листки.
— Очень просто,-- отрубил он.-- Чтоб имя не марать! В
печать пойдет... под псевдонимом.
Она выжидающе помалкивала. Он сопел за столиком,
устраивался поудобнее, наконец, не выдержал:
— Это же мои заработанные деньги, понимаешь? Я ведь
сотворил эти вещи, не украл же! Почему сапоги можно делать и на
троечку, а рассказы — только на пять?
Она поставила перед ним тарелку с горячим супом. Он
повеселел:
— Я открещиваюсь от произведений, но не от гонорара!..
Давай-ка лучше придумаем посевдоним похлеще. С претензией.
Что-нибудь вроде: Алмазов, Бриллиантов...
— Самоцветов,-- подсказала жена с неуверенной улыбкой.
— Вот-вот! Жемчугов, Малахитов... Да что мы одни камни?
Львов, Орлов, Соколов...
— Львовский, Орловский, Соколовский,-- поправила она.--
Так эффектнее.
— Умница ты моя,-- сказал он и поцеловал жену мокрыми от
супа губами.-- Пусть Орловский. А имечко тоже напыщенно-глупое:
Гай Юлий, например...
После ужина он принялся лихорадочно приводить рукопись в
порядок, придавать ей надлежащий вид. Не терпелось сесть за
настоящую вещь, а потому с повестью, идущей под псевдонимом,
закончил за неделю, отдал машинистке, та тоже потрудилась на
славу, и через десять дней он рукопись отправил в журнал.
И — пришли настоящие дни. Он работал лихорадочно, словно
боясь, что наитие кончится, оборвется, и снова он будет
отброшен назад, в свою первую "тысячу". Утром вскакивал в дикую
рань, хотя всегда любил поспать и поваляться в постели, но
теперь — бодрый и свеженький — тут же бросался к пишущей
машинке, строчил судорожно, выправлял, снова печатал, изумляясь
новому тексту, так непохожему на все ранее созданное...
"Повесть Орловского" проскочила легко, в журнале
намекнули, что на второе полугодие могут взять такую же еще, и
он с неохотой оторвался, вытащил папки, разложил... Еще одна
вещица практически готова, и он, скрепя сердце, пожертвовал
пару недель на правку и подгонку частей, потом велел жене
отнести машинистке.
За женой еще не захлопнулась дверь, а он уже снова был во
власти неистовой работы. Пальцы рвались к машинке, и он,
изумленный раскрывшимся миром, сам с недоверием и восторгом
всматривался в исписанные страницы.
Первую новую повесть он понес в издательство, где отказали
в прошлый раз.
Зав отделом Мордоворотов пристально смотрел на Лампова.
— Алексей Иванович... это вы написали?
— Я,-- ответил Лампов, даже не обидевшись неожиданному
вопросу.
— Очень... очень здорово,-- ответил зав отделом
медленно.-- Даже более того... Вообще-то не люблю хвалить
авторов: сразу наглеете, на шею садитесь, но вы меня просто
ошарашили превосходным романом. Он не похож на прежние ваши
вещи.
— Скачок,-- ответил Лампов коротко, в нем все пело.
— Скачок,-- согласился зав отделом.-- Вам повезло. Такое
бывает, как понимаете, далеко не со всеми. Увы, очень-очень
редко. В стране всего несколько человек достигли этого уровня.
— Ну, уж скажете,-- засмущался Лампов.
— Теперь поговорим о самой повести,-- продолжал зав
отделом.-- Гм, вы назвали ее повестью, но тут на десять
романов... гм... Мне, честно говоря, еще не приходилось держать
в руках столь умную и глубокую вещь. В рукописи, естественно. К
тому же написанную с таким накалом, страстную, хватающую за
душу!.. Однако, вещь не доделана. Часто встречаются провалы,
небрежности, отдельные моменты абсолютно не прорисованы...
Показать?
— Не надо,-- ответил Лампов со спокойной и ясной
улыбкой.-- Сам знаю. Когда перепечатывал начисто, увидел. Хотел
переделать, а потом решил на вас проверить. У нас с вами не
очень удачно складывалось, помните? Я ваши рецензии на клочки
рвал, а сейчас вижу — правы.
— Тогда понятно,-- протянул зав отделом.-- Вот что...
Если хотите, возьмем рукопись в таком виде. Редактор подправит
сам. И в ближайший номер! Однако, я бы не советовал... У
редактора нет вашей головы, мысли читать не умеет: что
непонятно — сократит, а остальное сведет до своего понимания.
Я сам взялся бы, но я не бог, могу только упростить, а разве
это нужно вам или произведению? Решайте.
Лампов поднялся, протянул руку:
— Спасибо. Конечно же, я поработаю еще.
Вышел номер журнала с повестью Орловского. Лампов
усмехнулся, получив гонорар. Первый раз в жизни даже не взял
авторские экземпляры, настолько чужая эта простенькая повесть,
состряпанная профессионально гладко, со всеми нужными местами,
однако без того, чем он владеет сейчас. То уже не его повесть,
то творение Гая Юлия Орловского...
Работал в счастливом упоении. Мысли приходили весомые,
зрелые, ложились на бумагу во всей красе. Конечно, без правки
не обойтись, кое-что придется вообще переписать, а то и не один
раз, но даже сквозь шелуху впервые видна умная проза.
Жена сказала встревожено:
— Ты загонишь себя... Вон исхудал как!
— Ничего.
— Нет,-- возразила она решительно.-- Кому надо, чтобы ты
отправился на кладбище? Только-только нащупал настоящий путь, и
вдруг?.. Нет, я не позволю.
Он сперва сопротивлялся ее натиску, потом ошарашено
уставился на всегда кроткую жену. А ведь права! Теперь как раз
и должен беречь себя, ведь только начал, все написанное ранее
— обречено на забвение.
— Ладно,-- сдался он нехотя,-- сделаем маленький
тайм-аут.
— Поедем на юг? — спросила она обрадовано.
— Нет,-- ответил он, подумав.-- Там сидишь слишком долго.
Не выдержу безделья. Махнем на недельку за город. К твоим.
— На недельку, так на недельку,-- согласилась она.
Когда они тащились с раздутыми сумками к электричке, на
перроне встретили Чинаевых. Загорелые, довольные, те вывалились
из вагона, таща упирающегося добермана, который явно
предпочитал жить на природе подальше от города.
Чинаевы лицемерно расцеловалась с Машей, мужчины
обменялись сдержанными поклонами. Чинаева с ходу затараторила:
— Мы выбирались на выходные!.. Всего два дня, а как
отдохнули, как загорели! Все-таки лето проводить надо на своей
даче.
— Мы выезжаем часто,-- ответила Маша мило.-- У Саши труд
творческий, ему работать можно где угодно, был бы карандаш и
бумага.
Это был ответный камешек в огород Чинаевых, которые при
всем своем фантастическом окладе главы семьи тем не менее
привязаны к месту службы: от и до, на дачу можно только в
выходные
— Творческий — это замечательно.-- лицемерно восхитилась
Чинаева.-- Кстати, перед отъездом мы вот тут повстречали одного
писателя... Орловский, не слыхали?
— Орловский? — удивились Ламповы в один голос.
— Он самый,-- сказала Чинаева с ядом в голосе.-- Красивый
такой, энергичный! Только-только приехал, шел с фирмовым
чемоданчиком, весь в импорте. Еще дорогу у нас спросил...
Говорит, отныне будет здесь жить. Жить и творить, как он
выразился.
— Вы уверенны,-- спросил Лампов ошарашено,-- что это был
Орловский?
— Уверена,-- ответила Чинаева победно.-- Он же так и
назвался. Современный такой, раскованный. И красивый: как
глянет своими глазищами, так в дрожь бросает, а внутри бежит
такое сладкое, легкое... Даже имя у него замечательное,
победное — Гай Юлий!
Уже вскочив в вагон, Лампов трясся от смеха:
— Ну и дали!
— Не смейся над людьми,-- заступилась жена.-- Завидуют,
вот и стараются чем-то ущемить, придумывают знакомства с
несуществующими писателями. Видно, попалась им на глаза эта
повесть. Будь к людям снисходительнее...
— Да это я так. Орловский, надо же!
У родни пробыли три дня. Больше Лампов не выдержал --
умчался в город к пишущей машинке. Жена уговаривала побыть еще,
клялась, что сама привезет ему "Эрику", но его тянуло в тесный
кабинет. На природе много помех: сад, пасека, гостеприимная
родня, домашняя живность — все это украшает жизнь, но
отвлекает от работы.
Он трудился с недельку в одиночестве. В конце месяца вышли
два номера с его рассказами, то бишь — Орловского, и Лампов
равнодушно бросил деньги за публикации в стол, на журналы даже
не взглянул.
Жена приехала загорелая, радостная, с двумя корзинами
деревенской снеди. Тут же кинулась кормить его: исхудавшего,
почерневшего, заговорила с завистью:
— Чинаевы нос дерут не зря... Все-таки надо иметь свою
дачу.
— Тебе не нравится у твоих родителей?
— Не очень,-- призналась она.-- Я бы по-другому разбила
сад, посадила бы цветы и клубнику, не стала бы держать кур, что
так пачкают двор...
— Там еще немного пришло,-- сказал он рассеянно, все еще
находясь во власти белого листа.-- В столе на кухне.
С этого дня жена мягко, но настойчиво урезала творческую
часть дня, "чтобы не загнулся", отмыла, откормила, уже через
недельку он снова выглядел сносно, а от вечерних прогулок --
жена настояла! — порозовел, стал засыпать сразу.
Однажды жена вернулась из магазина веселая, рассказала с
порога:
— Встретила Майку. Говорит, что Гай Юлий Орловский,
писатель, раздавал автографы прямо на окружной дороге! Яркий
такой, высокий и цыганистый, а глаза как маслины. Веселый.
— Опять Орловский? — удивился он.
— Да,-- рассмеялась она.-- Вот так-то, дорогой... Ты
вкалываешь, а раздает автографы он!
— Молодец! — рассмеялся он.
— Вот, оказывается, как создаются легенды!
Он обнял ее, с удовольствием поцеловал в прохладную с
улицы щеку. Что ни говори, а слухи об Орловском льстят. Слухи и
сплетни говорят о популярности.
С интервалом в месяц, вышли одна за другой последние две
повести. Естественно, тоже Орловского. Лампов велел машинистке
перепечатать заново все три: пойдут под одной обложкой в
издательстве. Весомый кирпичик, штук на двадцать, как раз на
новую "Волгу", а то на стареньком "Москвиче" уже как-то
неловко.
Все еще нарушал режим, сидел за пишущей машинкой подолгу,
"каторжанился". Жена, чтобы как-то отвлечь, назвала гостей.
Лампов вынужденно задвинул машинку в стол, одел галстук,
приветливо улыбался и кланялся в прихожей, а из раскрытых
дверей большой комнаты тянуло ароматными запахами, там
выстроились бутылки с затейливыми наклейками.
Последней пришла Изольда, новая подруга Маши. Статная,
породистая, очень красивая, она и Лампову улыбалась на всякий
случай обещающе: кто знает его взгляды и запросы, а дружить с
милой Машей ей хотелось без помех со стороны ее мужа. А еще
лучше — при тайной поддержке.
Они расцеловались с Машей, Изольда отвела ее в угол и
возбужденно затараторила:
— Сегодня ко мне на "Академической" подошел один!..
Высокий такой, еще не старый, в импорте, батник тоже оттуда...
Оглядел меня с головы до ног, раздел глазами, снова одел, а
потом и говорит: "Такие женщины в метро не ездят..." "Почему
же?" — огрызнулась я. А он: "Я — писатель. Заметил, что ряд
женщин никогда не спускается в метро. Их увидишь только на
машинах, да и то не на всяких... Вы одна из таких женщин". Ну,
слово за слово, познакомились. Он такой нахватанный! Только
циничный и напористый. Сразу прощупывает степень податливости.
Ну, у писателей, говорят, нравы вольные. Он много издается.
Орловский, не слыхала?
— Гай Юлий...-- сказала жена бледным голосом.
— Вот-вот,-- победно подтвердила Изольда.-- Вы его
знаете, не так ли? Не правда ли, душка?
Они прошли в комнату. Лампов хмуро проводил их взглядом.
Подумаешь, Орловский... Что в нем кроме эффектной фамилии и
нелепого имени?
Когда в желудках появилась приятная тяжесть, и все чуть
забалдели, естественно, пришла очередь поговорить на темы
искусства. Обсудив новое платье Аллы Сычовой, попробовали
вычислить нового фаворита Жестянщиковой, прошлись по молодым
писателям, ибо при Лампове как-то странно не упомянуть
писателей. Вспомнили и Орловского. Оказывается, один из гостей,
Бабаев, прочел две его повести.
— Лихо пишет,-- сообщил он. Его руки безостановочно
работали, накладывая себе на тарелки из разных блюд, умело
отправляли в жующий рот, но говорить не мешали.-- Раскованно!
— Талант? — спросила Изольда заинтересованно.
— Еще какой,-- ответил Бабаев.-- Талант делать деньги.
Карплюк стрижет купоны на перетягивании родни и земляков в
столицу, Сипов комбинирует с автомобилями, наша Дора Михайловна
что-то умеет с валютой... Каждый химичит по своим данным. Так
Орловский, будучи работником интеллектуального прилавка,
отыскал свою золотую жилу.
Лампов с ним не спорил. Правда, желание подтрунивать
пропало, и он спокойно пробовал вина, деликатесы, а душа уже
сидела за пишущей машинкой и нетерпеливо стучала по клавишам.
Когда гости разбрелись, он закрыл дверь и с усмешкой
обернулся к жене:
— А этот Орловский начинает встречаться все ближе и ближе
к нашему дому. Сперва на вокзале, потом на Кольцевой, а теперь
на "Академической"... Того и гляди, сам встречу.
Она вздрогнула. Он обнял ее за плечи, поцеловал в щеки:
— Глупышка... Что с тобой? Орловский — это фантом. Мы
сами его создали. Забыла?
Его первая настоящая повесть разрасталась. Он увидел, что
необходимо ввести две боковые линии и расширить начало,
расписать кульминацию. Вырисовывался роман: добротный, ни на
что не похожий — яркий, с новыми героями, новыми ситуациями,
даже вместо осточертевшего треугольника походя создал
принципиально новое, до жути жизненное, а уж среди острейших
конфликтов сумел выявить именно те, от которых предстоит
поплакать новому поколению, если вовремя в них не разобраться
сейчас... Странно даже, что никто не заметил их раньше. Правда,
а сам куда смотрел? А ведь был типичным нормальным писателем,
которых на страну семь тысяч. Значит, есть проблемы, которые
видны только с этой высоты.
Жена ходила на цыпочках, кофе ставила возле пишущей
машинки. Подавала и незаметно исчезала, но однажды он заметил
ее появление, с хрустом потянулся, сказал весело:
— Звонили из "Молодого современника"! Спрашивали, нет ли
повестушки листов на восемь. Увы, уже все пристроил. Конец
Орловскому!
— А "Трудный разговор на дороге"? — спросила жена.
— Так он едва начат.
Она робко взглянула на него, сказала медленно:
— Ты говорил, что сделал почти половину...
— Если считать те отдельные листки,-- ответил он
беспечно. Посмотрел внимательнее.-- Ты хочешь, чтобы я
закончил?
-Ты сам этого хочешь,-- ответила она тихо.-- Если под
псевдонимом, то сделаешь очень быстро. Под псевдонимом
стараться не нужно...
Он помедлил, беззвучно пошевелил губами.
— Да,-- ответил он наконец.-- Смысл есть...Сделаем
тайм-аут, а то настоящий роман меня просто высасывает. В
"Трудном разговоре" присобачу два-три листа, сделаю хэппи-энд,
свадьбу, перевыполнение плана, чтобы сразу в набор!.. Как раз
выплатим за кооператив.
Во время тайм-аута писалось удивительно легко, "одной
левой". Увидел, где можно всобачить пару ультраположительных
героев, аж самому смешно и тошно, это еще один-два листа, то
есть шестьсот рэ, не считая тиражных, да и кое-где текст можно
"подуть", а то по-молодости писал чуть ли не телеграфным
стилем, теперь же в ходу слог раскрепощенный, с повторами, с
внутренними монологами, отступлениями... А теперь все как надо:
все поют и на картошку едут добровольно, в набор влетит как
намыленная, а что еще от псевдонима надо?
Жена часто выезжала за город, подыскивала дачу. Он с
усмешкой относился к ее наивным запросам: чтобы не хуже, чем у
Чинаевых! Ладно, пусть. Все это не важно. Самое главное — вон
на столе. Это не творение Гая Юлия Орловского — удачливого
писаки, хамовитого удальца и умелого деньгоделателя...
Среди ночи он проснулся от неясного шороха. Со стороны
прихожей что-то щелкнуло, и его облило страхом. Сон слетел
мгновенно, нервы стянулись в тугой комок. Затаив дыхание и
мерно дыша — если грабитель, пусть думает, что спит,-- он
напряженно прислушивался.
Снова скрежетнуло, кто-то вставлял ключ в замочную
скважину. Напрягся, не сразу вспомнил, что дверь на цепочке,
два замка, обе собачки спущены, снаружи не открыть.
На площадке топтались. В замке шелестнуло еще и еще,
заскрежетало. С той стороны двери раздраженно ругнулись, и
Лампов еще больше сжался: грабитель даже не таится!
Прошло еще несколько долгих минут. За дверью ругнулись
громче, наконец шаги стали удаляться. Внизу гулко хлопнула
дверь, под окнами наглый голос затянул похабную песню, но не
дошел и до угла, как пьяно заорал: "Эй, такси!.. Э-ге-гей!..
Гони сюда, собачий сын!"
С бешено бьющимся сердцем он лежал почти до утра, потом
ненадолго забылся коротким неспокойным сном, но и там мелькали
странные тени, кто-то хватал за горло, со всех сторон тянулись
крючковатые лапы, истошно кричала полураздетая женщина, потом
ему стало легко и по-звериному радостно, он опрокидывал стол с
бутылками и закусками, с размаху бил в чье-то лицо...
— Что с тобой? — послышался от порога голос жены.
Он сильно вздрогнул, в страхе проснулся. Жена была в
комнате, закрывала за собой дверь. В руках у нее были раздутые
сумки.
— Спишь до сих пор,-- сказала она с неудовольствием. — А
я уже на Курском направлении три дачи посмотрела! Вот продукты
привезла. Садись завтракать, а я опять поеду. Еще с Павелецкого
надо успеть по одному адресу...
Она оставила сумки и, проходя мимо окна, выглянула,
сказала с некоторым напряжением:
— Вчера ночью в ресторане напротив некий гуляка устроил
дебош. Одна женщина отказалась с ним танцевать, так он ее
отшвырнул, а когда его пытались урезонить, орал: "Я писатель, а
вы все червяки, ничтожества!" Милиции показал членский билет,
где написано, что он — Гай Юлий Орловский, и названы его
книги, и тем пришлось его отпустить... Все собравшиеся
возмущались, так возмущались!
— Чушь! — пробормотал он, не вставая.-- Во-первых, в
членском билете книги не перечисляют, а во-вторых, менты
утащили бы в ментовку любого: писателя, грузчика или
министра... Писателя — охотнее всего, они писателей не любят
особенно.
Она попробовала улыбнуться, но глаза ее были тревожными:
— Так говорят. Мало кто видел, какой на самом деле
членский билет у писателя, вот и придумывают правдоподобные
детали.
— Ладно, беги, смотри дачи. Оттуда позвони.
Жена ушла, а он еще некоторое время лежал, прислушиваясь к
тупой боли в голове. Трещит, как с похмелья. Пошатываясь,
подошел к столу. Роман почти закончен. Вычитать, исправить
несколько корявых фраз и... можно в бой!
Прислушался, но привычного прилива бодрости не
последовало. Он представил себе, как войдет к Мордоворотову,
положит перед ним роман... Тот, ясное дело, раскроет пасть,
забалдеет. Заговорит о романе века... Нетрадиционно,
революционно, пойдем к главному, будем пробивать, проламывать
стену!..
А на кой оно, сказал внутри четкий и очень трезвый голос.
Одинаково платят и за ценную вещь, и за подделку. Платят за
лист, не за качество... Год каторжанился над этим романом, а за
это время два других написал с легкостью, левой ногой. Мог бы и
пять, если бы не задался целью сотворить грандиозный роман,
войти в лидирующую пятерку. А лучше — тройку.
Романы под псевдонимом идут с легкостью, а с этим еще
попортишь нервы. И сейчас, и потом... Сейчас, пока пробьешь,
потом отбивайся от разозленных гусей. Многие из них залетели
высоко, орлам бы впору...Нужны ему эти неприятности, когда
можно жить так легко и просто?
Он туго перевязал рукопись и забросил на дно самого
дальнего ящика.
Фаланги на правой руке саднило. Он рассеянно поднес ее ко
рту, пососал костяшки пальцев, которые вчера расшиб в
ресторанчике напротив.
ДЕСАНТ ЦЕНТУРИОНОВ
Мы помалкивали о готовящемся эксперименте. Дело не в
скромности — Кременев, руководитель лаборатории, панически
боялся наплыва комиссий. Очередная чистка общества от
бездельников только начиналась, многие умело имитировали
напряженный труд, проверяя, перепроверяя, уточняя,
согласовывая, увязывая, запрещая, отодвигая решение и т.д.
Допустить в лабораторию таких имитаторов — это отложить
эксперимент еще бог знает на сколько лет.
А вообще-то Кременев был не робкого десятка. Крупный,
широкоплечий, с длинными мускулистыми руками, он подходил на
благородного пирата, авантюриста-землепроходца или капитана
галактического звездолета, какими их рисуют художники. Лицо
волевое, мужественное. В синих, как небо, глазах горит отвага.
Они чаще всего смеются, но могут мгновенно становиться
холодными, как лед. О его физической силе рассказывают легенды.
Он поднимает сдвоенный модуль, который трое подсобников еле
сдвигают с места, в отпуск поднимается на высочайшие горы,
плавает с аквалангом ниже допустимых глубин, и, говорят, дрался
с акулой, вооруженный одним ножом.
Но он наделен особой отвагой, которая позволила ему
наперекор авторитетам взяться за абстрактнейшую идею
параллельных миров. Он мог на этой скользкой теме загубить свою
блестяще начатую карьеру: кандидатская степень — за дипломную
работу, докторская — в двадцать пять, научные работы
переведены на многие языки.. Но Кременев пошел к цели как
таран. Он не знал сомнений в выборе пути, не знал терзаний, не
отвлекался на театры, выставки, в результате чего в свои сорок
лет создал первую в мире лабораторию по изучению параллельных
миров. А мы, обремененные гуманитарным наследием, стали его
подчиненными.
— Опять парфюмерную фабрику строят! — орал он время от
времени возмущенно.-- Кому это нужно? Ка-а-акие деньги гробят
на духи!.. А если взять по стране? По всему миру? Совсем с ума
посходили!.. Нам бы на лабораторию хоть десятую часть, уже с
Марса плевали бы на выжившую из ума планету по имени Земля! Эх,
была бы моя воля!..
К счастью, его воля была только в пределах лаборатории. Да
и то с девяти до пяти. В остальное время мы читали, ходили в
театры, балдели у телевизоров. Кременев же мог прожить без
философии, он просто не заметил бы исчезновения театров,
литературы. Что делать, у нас стремительно нарастает
обожествление науки и техники, все чаще свысока поплевывают на
гуманитариев и вообще на культуру. В обиход вошли слова:
контркультура, антикультура, контркультуртрегерство, но мы все,
за исключением Кременева снисходительно посмеивались. Увлечение
НТР — временное, чем только человечество ни увлекалось, в
какие крайности не впадало, какие панацеи ни искало! А культура
— это вечное, медленно и настойчиво улучшающее все
человечество по важнейшим показателям.
Но все же мы живем в мире, где преимущество за
технофилами. Потому Кременев громогласно распоряжался, а мы
метались по залу, выполняя его указания.
— Все готовы? — рявкнул Кременев.
— Первый блок готов!
— Второй блок...
— Третий...
Когда отрапортовал девятый, последний, Кременев опустился
за пульт. До момента, когда энергостанции города отдадут нам
энергию, оставалось пять минут. Крайне важно, чтобы энергию
дали все энергостанции. Если ее окажется хотя бы на треть
меньше, мы не просто потерпим неудачу с проколом Барьера между
мирами. Энергия, не в силах проломить барьер, мгновенно
высвободится здесь. Будет небольшой вакуумный взрыв. В
образовавшейся воронке поместятся пять таких зданий, как наш
институт.
Все мы мечтали о хотя бы крохотной приемной камере на "той
стороне". Перемещение было бы безопасным, а энергии требовалось
бы в десятки раз меньше. Теперь же я нервничал, боялся
шевельнуться, чтобы не повредить хрупкую аппаратуру. Все в
первый раз!
Для гостей платформа, на которой я находился, была всей
установкой, но мы помнили о трех подземных этажах, начиненных
сложнейшей аппаратурой, которую своими руками собрали и
установили за пять долгих лет. Для Кременева это были
мучительнейшие годы, он говорил с горечью:
— Руки опускаются с рохлями... Зачем только живут? Тратят
драгоценнейшее время на рыбалку, баб, хоккей по телевизору...
Уйти бы в оборонную промышленность. И средств больше, и
сотрудники не спорят со старшими по званию.
С его точки зрения работники из нас были хуже некуда. У
нас в библиотеках стояли наряду с работами Винера, Колмогорова,
Терещенко — томики Достоевского, Толстого, Сартра. Нередко на
более почетном месте. Кременев же не признавал иных богов,
кроме богов физики, а уж хобби — если это можно назвать
хобби,-- у него оставалась только любовь к маршам и духовым
оркестрам. Ему вообще нравилась армия.
— Порядка нам не достает,-- говорил он часто.-- Был бы
порядок, давно бы с Марса на Землю плевали...
Достижения в космосе, по Кременеву, символизировали
прогресс. Не только в технике, а вообще. За успехи в космосе
Кременев простил бы бог знает какие грехи и упущения. В минуты
раздражения он говорил нередко:
— Знаете, зачем я стремлюсь проломиться к параллельникам?
У них там наверное больше порядка!.. Почему так уверен? А хуже,
чем у нас не бывает!.. Вот и хочу ткнуть наших носом, показать,
как надо жить!
И вот теперь я замер на платформе, нервно косясь на часы.
Мэнээс, тридцать два года, русский, снова холост, сравнительно
здоров. Владею английским и латинским. Последним — как хобби.
Физик без хобби — не человек, а я физик, хотя не такой
гениальный, как Кременев, не такой технофил, как Кременев, не
такой здоровяк, как Кременев... но шефу идти на эксперимент
нельзя, ибо кто лучше его обеспечит запуск?
Кременев тоже косится на секундную стрелку, говорит чуть
быстрее, чем обычно:
— Перенос туда и обратно займет долю секунды. Но с
допуском на ваши черепашьи реакции, кладем несколько секунд. Но
не больше минуты, согласны? А энергию нам дают на пять минут. С
многократным запасом.
Попав в параллельный мир, я в считанные секунды должен
запечатлеть картину в памяти, ибо фото и кинокамеры Барьер не
пройдут. Как и одежда. Отправляюсь в комбинезоне, вернусь в чем
мать родила. Хотя бы Стелла не присутствовала, у меня ноги
кривые, как у обезьяны, а уж волосатые...
— Вполне вероятно,-- слышал я голос Кременева,-- что
попадете в объятия коллег, которые тоже совершили или совершат
такой же запуск. Там тоже свой Кременев и его ассистенты,
которым хоть кол на голове теши, хоть орехи коли... Эх!
Возле Кременева в позе готовности застыл Лютиков с
раскрытым купальным халатом в обеих руках. Едва я появлюсь в
зале, набросит мне на плечи. Так задумано, но если Стелла
все-таки придет, то Лютиков наверняка, замешкается, уронит, а
то и вовсе сделает вид, что отвлекся в момент моего появления!
— Даю отсчет,-- предупредил дежурный.-- Шестьдесят
секунд, пятьдесят девять, пятьдесят восемь...
На четвертой секунде дали энергию. Я едва не нажал кнопку,
так прожужжали уши про необходимость уложиться в отведенное
время. Еще три долгих секунды я ждал, наконец при счете "ноль"
мой палец дернулся вниз.
Я увидел искаженный фигуры застывших сотрудников,
растянутые наискось лица, и тут же мною словно выстрелили из
ракетной пушки. Я застыл от ужаса, чувствуя впереди невидимые
скалы...
Под ногами оказалась неровная почва, и я обессилено
опустился на четвереньки. В легкие ворвался прохладный сырой
воздух, наполненный запахами прелых листьев. Вывод первый:
перенос возможен. Перспектива блестящая!
Я находился в дремучем лесу. На мне все тот же комбинезон,
кроссовки. Открытие второе: перенос возможен не только живых
объектов. Перспектива вовсе ошеломляющая. Вот теперь бы
кинокамеру...
Я стоял неподвижно, только вертел головой, стараясь
запомнить как можно больше. Почва влажная, лес исполинский.
Деревья приземистые, с раскинутыми во все стороны узловатыми
ветвями. Часто ветки свисают так низко, что ни конному, ни
пешему... Множество валежин. Одни гниют под зеленым мхом,
другие висят крест-накрест на соседних деревьях, дожидаются
ветерка или любого толчка.
Но где же туземный Кременев, где зал с аппаратурой, где
второй Лютиков, роняющий халат? Или меня снесло метров на
пятьсот к югу в огромнейший Измайловский парк?
Между деревьями белело. Я осторожно шагнул вперед,
надеясь, что это просматривается здание института. Под ногами
чавкнуло, с сочным хрустом разломился толстый стебель.
Пружинит, опавших листьев накоплено несколько слоев, воздух
чересчур влажный, буквально мокрый. Поблизости болото, либо
здесь вообще такие места, словно лес упрямо двигается за
отступающим ледником, но еще не успел осушить новые земли
мощнейшей корневой системой...
Это был не институт. На поляне раскорячилось невероятно
толстое дерево с ободранной корой. По спине пробежали мурашки.
Где я? И откуда мысли о доисторическом лесе, недавно
отступившем леднике?
Сердце мое стучало часто-часто. Часы с меня снял
предусмотрительный Лютиков: "чтобы не пропали!". У меня чувство
времени хромает, но я пробыл здесь уже больше минуты! Даже
свыше пяти..
Когда прошло еще минут десять, я был так потрясен и
напуган, что опустился на землю. Ноги дрожали. Я жил в
безопаснейшем мире, даже к эксперименту отнесся без страха, ибо
все выверено, и что, вообще, может случиться в нашем мире, где
войны нет, преступность почти ликвидирована — во всяком
случае, я за всю жизнь не видел ни одного вора, они для меня
только персоналии детективов,-- где бесплатная медпомощь, где
милиционер на каждом углу?
Я — дитя асфальта, дачи нет, заводить ее не стремлюсь. Я
люблю с книжкой завалиться на диван, за город с ночевкой даже в
студенческие годы ездил без охоты. Лес — что-то пугающее,
реликтовое, дочеловеческое. Даже в армии меня учили защищаться
в условиях города, учили сражаться с людьми, а не с дикими
животными. Я понятия не имею, что делать, какие грибы и ягоды
можно есть, как вообще выжить в такой дикости!
Прошло не меньше часа, прежде чем я поднялся. Мох на
северной стороне ствола, как зачем-то учили в школе, муравейник
более пологий с юга... А что толку? Все равно не знаю, есть ли
здесь люди. А есть, то где они?
Ноги понесли меня по распадку вниз. Через полчаса я
наткнулся, как и рассчитывал, на ручеек, что прятался в густой
траве. Еще через некоторое время ручеек влился в более крупный,
еще чуть погодя слился еще с одним, и я воспрянул духом. Люди
всегда селятся возле воды.
Стало смеркаться, когда мои ноздри уловили запах костра. Я
ускорил шаг, хотя ноги уже гудели, как телеграфные столбы.
Деревья внезапно расступились. На берегу речушки, в
которую впадал мой ручеек, стояло несколько приземистых
домиков. На самом высоком месте над рекой высился огромный
деревянный столб. Даже с этого расстояния я рассмотрел на
вершине грубо вырезанное оскаленное лицо. У подножья темнел
огромный камень с плоской верхушкой.
Я шаг не замедлил, хотя ноги одеревенели. Сердце
превратилось в комок льда. Крохотнейшая деревушка, такие не
меняются тысячи лет. Но высокое место с языческим идолом и
камнем для жертвоприношений — это же капище! Идол смахивает на
Велеса, скотьего бога. Древнейший бог из глубины веков, из
каменного века, где покровительствовал охотникам...
Я шатался не столько от усталости, сколько от горя. Почему
такой зигзаг времени? Я должен был попасть из третьего июня
девяносто девятого года в третье июня девяносто девятого года!
А попал на тысячи лет в прошлое.
В деревушке меня заметили. Я убавил шаг, руки поднял над
головой. Древние славяне иной раз приносили чужеземцев в
жертву, чтобы не "тратить" своих, но, надеюсь, сейчас не
праздник, не подготовка к походу, когда боги требуют
человеческих жертв. В будни славянские боги довольствуются
цветной ленточкой, орехами, цветами...
Навстречу мне перешел речушку вброд крепкий широкоплечий
мужик. Он был в белой полотняной рубашке, белых портках и
лаптях. Типично для прошлого века, однако на спине поверх
рубашки наброшена мехом наружу шкура огромного матерого волка.
Толстые лапы переброшены через плечи и скреплены на груди
резной заколкой из кости. У мужика отважное лицо, смелый
открытый взгляд, а на поясе висит короткий меч-акинак.
Мы постояли, изучая друг друга. Мужик смотрел с интересом,
без страха и угрозы.
— Слава Велесу,-- сказал он первым.-- Ты человек или чудо
лесное?
— Слава Велесу,-- ответил я с облегчением.-- Я человек.
Только из других земель...
Я осекся. Жители многих деревень в прошлые века часто не
подозревали, что помимо их мирка существуют еще и другие.
Мужик удовлетворенно кивнул:
— Вот оно что... Я так и подумал. А то не разберу: ромей
не ромей, эллин — не эллин, сарацин — не сарацин... Говоришь
по-нашему, но чудно...
— Ты прав,-- сказал я, ощущая, как спадает страшное
напряжение.-- Если ты слыхал про те страны, то понимаешь, что
могут быть и вовсе неведомые пока земли.
— Это чудно,-- удивился мужик.-- Ладно, меня зовут Тверд.
Освяти своим посещением мой дом, чужестранец! Гость в дом --
бог в дом.
— Меня зовут Юрай,-- ответил я.-- С удовольствием отдохну
в твоем доме. Боги отметили тебя храбростью, ты много видел,
много знаешь.
Тверд довольно хмыкнул, попавшись на простую лесть, и мы
пошли через реку. Выбравшись на берег, Тверд шуганул ребятню,
что тут же окружила нас плотным кольцом. Повсюду я видел
вытаращенные глаза, раскрытые рты. Все как в старой России, но
что-то не заметно хотя бы сохи, бороны, не видно грабель,
стожков сена... Крыши крыты гонтой, деревянными пластинками.
Занимаются только охотой? Земледелия даже не знают?
Мы вошли в дом Тверда. Я без стеснения таращился во все
глаза. Чужеземцу можно. До петровской эпохи резкого
противопоставления русских и иностранцев еще далеко,
гостеприимство русичей не омрачено, и среди них охотно
селились, растворялись без остатка, берендеи, торки, черные
клобуки, а позднее так же растворились меря, весь, чудь.
— Гость в дом, бог в дом,-- повторил Тверд, подведя меня
к огромной печи, занимавшей половину комнаты.-- Теперь это твой
дом, странник. А мы с семьей — твои гости.
Комната была чистой, просторной. На печи сушилось зерно,
снизу виднелось множество больших и малых заслонок. Пахло
мятой, от печи шел аромат свежесваренного борща. Посреди
комнаты раскорячился грубо сколоченный стол, по обе стороны на
крепких ножках стояли широкие дубовые лавки.
— Добротно живешь,-- заметил я, опускаясь на лавку.--
Боги любят тебя.
Тверд ухмыльнулся:
— Бог-то бог, но сам не будь плох.
— Как это?
— Слабым да неумелым,-- объяснил он,-- никакие боги
помогать не станут. Такие люди — оскорбление для богов.
Он открыл одну из заслонок, и комната сразу наполнилась
запахом горячей гречневой каши. Умело вытащив ухватом темный
горшок, Тверд бухнул его на середину стола... Пока он,
отвернувшись к посуднику, гремел ложками, я рассматривал
чугунок, так в моем детстве называла бабушка горшок из чугуна.
Грубо отлитый, но все-таки уже металл...
Я быстро обежал взглядом всю комнату. Все, кроме печи,
деревянное. Пожелтевшие от времени, прочти янтарные стены,
белые лавки и пол — драят к каждому празднику. У дверей от
печи до стены идут деревянные полати. Затейливой резьбой покрыт
мощный воронец: самый мощный брус, на нем держится полатный
настил. Все, как и должно быть у древних славян, но мои
настороженные чувства улавливали что-то и очень современное.
Гордый взгляд Тверда, раскованность речи, абсолютная
безбоязненность чужаков, а ведь рядом должны быть печенеги,
половцы, хазары...
Тверд сам положил мне каши в миску, и я вздохнул с
облегчением. Из одной посуды было бы естественно, но для
человека моего мира чересчур уж противоестественно...
Тверд себе положил едва ли больше двух ложек. Объяснил:
— Ел недавно. А охотки еще не нагулял.
— Спасибо,-- поблагодарил я.-- Вкусно. Жена готовила?
— Большуха,-- объяснил он. Не уверенный, что пойму,
добавил: — Старшая из дочерей. У меня три девки, а сына боги
не дают.
— Боги сыновей посылают тем, кто в них нуждается,--
утешил я.-- Глядя на тебя, кто скажет, что в этом дому трудно
без мужчины?
Он некоторое время смотрел молча, потом хмыкнул:
— Ишь... А ведь верно. Вон у Хвоста пятеро, все парнишки.
Сам же плюгавенький, разиня, страхополох...
— Вот боги и посылают туда мальчиков,-- объяснил я,
заботясь больше о расположении могучего мужика, который все
больше нравился, чем о точности генной теории.-- Должны же они
как-то возмещать ущерб?
— Спасибо на добром слове.
— Не за что.
Доедали кашу в молчании. Временами мне казалось, что я
вовсе не переносился в параллельный мир, да еще так далеко во
времени. Не вернулся ли в родную деревню, где сижу с двоюродным
дядей, братом. Отдыхаю, вытянув натруженные ноги?
Стараясь удержаться в реальности, я снова пошарил взглядом
по комнате. Холодок прополз по спине, на руках приподнялись
волоски. Нет, я в далеком-далеком прошлом..
И тут глаза зацепились за острогу, что стояла за дверью.
Обыкновенная острога, такой били крупную рыбу еще в каменном
веке. Но здесь наконечник блестит металлом, главное же, тупой
конец заправлен в плотный резиновый тяж с веревку толщиной. И
еще странная труба с рукоятью, очень похожей на рукоять
пистолета. Но откуда у древних славян мощные гарпунные ружья?
Проснулся я в скрюченной позе. Все тело болело. Спать на
деревянной лавке сродни пытке, а лезть на печь я отказался:
гость не должен садиться хозяину на голову, иначе обычай
гостеприимства долго не продержится. Правда, теперь жалел, что
не уступил Тверду. Хозяин подстать своему имени — весь как из
старого отполированного дерева, если не камня. Крупный мужик,
ни капли жира. Когда он раздевался на ночь, я завистливо
вздохнул и украдкой потрогал жирную складку на своем животе.
Под окном кричали петухи. Значит, охота охотой, а домашняя
живность все же имеется?
В доме было пусто. Я вышел во двор умыться. Солнце стояло
над лесом. В деревне безлюдно, только детвора с воплями носится
туда-сюда. Мальчишки постарше сидели над водой с удочками, от
леса прошли две женщины с огромными охапками хвороста за
спинами.
Тверд вернулся, принеся на плечах дикую козу с двумя
стрелами в боку. Пока он разделывал добычу, я развел во дворе
костер и настрогал из палочек шампуры.
— Ты чужеземец из неведомых мне племен,-- сказал Тверд
раздумчиво,-- но ты не враг. Я бывал в разных походах, врагов
чую... Но хоть из неизвестных мне племен, но нашего роду, чую
тоже... Эх, сюда бы волхва! Тот бы враз разобрался!
— Волхв нужнее всего,-- подтвердил я.-- Дело в том, что я
сам волхв в некотором роде. Правда, у нас это называется иначе,
но у себя мы делаем то же самое, что у вас делают волхвы.
— Жрец? — спросил Тверд с интересом.-- Брамин?
— У нас эти люди называются общим словом: ученые,--
сказал я осторожно.
— Гм... Ладно, как бы ни называлось, но тебе надо
добраться до князя или хотя бы до княжеского тиуна. Он два раза
в год объезжает эти края, собирает полюдье.
— Мне надо раньше! — воскликнул я в испуге.
Тверд некоторое время размышлял.
— Добро,-- сказал он.-- Я отведу тебя к тиуну. Закисаю я
в этой деревне! Ничего здесь не случается. А так хоть городище
увижу.
После завтрака Тверд снова набросил на плечи волчью шкуру.
В этом был свой шик, спесь особого рода. Его руки были
свободными, но спину укрывал маленький щит, из-за плеча
высовывались короткий лук и колчан со стрелами. На широком
поясе висел меч-акинак.
Не задерживаясь, мы тронулись в путь. Тверд выглядел
красивым и мужественным, шагал легко, зорко посматривал по
сторонам. Я еле поспевал, хотя на мне ничего, кроме комбинезона
и кроссовок. Но я не воин, выросший в походах, я волхв другого
племени, где другие нравы, другие обычаи, и где вовсе нет
лесов.
Мы были довольно далеко от села, когда раздался лихой
свист. Тверд тут же бросился к толстенному дереву, мгновенно
оказался спиной к стволу, прикрыв живот щитом и выставив перед
собой острие меча.
Из чащи вынырнули двое...
