Юрий Никитин. Далекий светлый терем
страница №11
... угрюмых молодцов. Я растеряннооглянулся, но и там, отрезая путь к отступлению, встало двое
мужиков, держа в руках боевые топоры, с оттянутыми в стороны
лезвиями.
— Кидай оружие,-- скомандовал первый, самый здоровенный
из четверки.-- Я Громобой, понятно?
Тверд метнул взгляд на меня, но меч не выпустил, только
еще сильнее согнулся, укрываясь щитом.
— Юрай,-- сказал он коротко,-- это людоловы. Иди в полон,
тогда уцелеешь. Продадут в рабство, а там все в руках богов.
Могут и не принести в жертву.
— А ты? — спросил я.
— Не для того я уцелел под Царьградом, Карфагеном, при
Гавгамелах, чтобы меня вязала эта мразь!
Громобой, выслушав наши переговоры, засмеялся, указал на
нас тем двум, что стояли сзади... Разбойники, откровенно
посмеиваясь, пошли вперед. Я был безоружен, растерян, и они,
сунув мечи в ножны, достали веревки.
Я стоял, ожидая, когда их руки ко мне прикоснутся. Только
за мою короткую жизнь способы нападения и защиты
совершенствовались много раз. Сперва от пленного требовали
поднять руки, этого было достаточно. Потом на горьком опыте
научились поворачивать их спиной, через десяток лет пришла
новая команда: "Руки на голову!", а еще через некоторое время
стали в той же позе сажать на корточки.. Но и тогда оставался
шанс извернуться и напасть на охранника...
Я считал всегда, что мои самые отвратительные годы прошли
в армии. Я ненавидел муштру, изматывающие тренировки, всякий
раз боялся прыгать с парашютом в ночь... Прошло полста лет
после войны, все говорят о мире, мне никогда не приходилось
никого бить в лицо, я всю жизнь буду физиком-теоретиком...
Я истошно завизжал, прием первый — ошеломление, мои руки
ударили как бы помимо моей воли. Оба упали как подрубленные, а
я, выхватив у первого меч, с силой ударил его плашмя по голове.
На втором разбойнике меч соскользнул с кудрявой головы и
вонзился в плечо. Мое сердце болезненно сжалось, я выпустил
рукоять и поспешно отошел в сторону.
Тверд только-только сам сделал первый шаг навстречу
Громобою. Второй разбойник широко раскрыл рот, видя своих
товарищей неподвижными на траве. Потом он с воплем, не слушая
вожака, бросился на меня, поднимая меч.
Фехтовать я не умел. Мне показывали в армии только
основные приемы с винтовкой, саперной лопатой, так что меч мне
помог бы мало. Я шагнул вперед, пропустил удар мечом справа,
мои руки сами схватили противника, тело само изогнулось, и этот
здоровый парень упал на траву с неестественно вывернутой шеей.
Я подобрал меч, тяжело побрел через поляну к сражающимся
Тверду и Громобою. Мое сердце бешено колотилось, я дышал
надсадно. Я не дрался даже в детстве, физических нагрузок
избегал, и сейчас сердце выпрыгивало из груди.
Тверд и Громобой едва успели обменяться двумя ударами. Оба
двигались невыносимо медленно, замысел каждого был виден за
версту. Оба дрались так, как дерутся актеры в кино, один
спортсмен-фехтовальщик мог бы драться против сотни таких
бойцов.
Тверд бросил мне весело:
— Ты великий боец, Юрай!.. Сейчас сомну эту гадину к
праотцам, вымоем руки...
За время его речи Громобой мог бы срубить его десять раз,
но только сопел и бросал угрюмые взгляды на меня. Вид у него
был обреченный, но он держался так, как должен держаться
мужчина этого мира.
— Прекращайте,-- сказал я с отвращением.-- Прекращайте
эту нелепость...
— Сейчас,-- ответил Тверд.
Он ринулся вперед, как бык. Страшно загремело железо. С
минуту они стояли, упершись щитами, старались столкнуть
противника с места, потом разом отступили, и снова застучали
мечи. Оба крякали при каждом ударе, широко размахивались,
двигались тяжело, основательно.
Я старался не оглядываться на троих. Я никого не убил, они
только притворялись мертвыми, но я все равно твердил себе, что
там лежат куклы, макеты. Пусть инструктора сто раз вколачивали
в мою голову, что убивать и совершать убийства — это не одно и
то же, но родители с детства учили, что зверя из себя нельзя
выпускать даже для самозащиты, что лучше быть жертвой, чем
палачом, что зверя нужно загонять вглубь, пока через уйму лет и
поколений не истончится совсем, не растворится без остатка...
— Бросайте оружие,-- обратился я к Громобою.-- С двумя
вам не справиться.
Внезапно он ринулся с поднятым мечом на меня. Я едва успел
отскочить в сторону. Громобой запнулся, рухнул лицом в траву.
Тут же он с проклятиями вскочил, глаза его были налиты кровью,
он сделал быстрый шаг ко мне... и осел на колени. В левом плече
торчала стрела. Она ушла глубоко, и даже я понял, что сердце
она нашла...
Тверд опустил лук, сказал мрачно:
— Погань. Чем живут, изгои, а? Своих же продают в
рабство... Этот Громобой был когда-то в нашей деревне крепким
охотником.
Громобой грузно сидел в траве, неумело зажимая ладонью
рану. Кровь струилась между пальцами. Рубашка на груди
покраснела и обвисла.
Тверд сказал:
— Прикончи его.
— Ты что? — ответил я.-- Оставь. Пойдем отсюда.
— Это же людоловы,-- удивился Тверд.-- Нет хуже пакости!
— Эти свое уже получили. Пойдем отсюда!
Тверд покачал головой, но пошел за мной. На развилке я
остановился, Тверд пошел вперед, зная или угадывая направление.
Так мы прошли с полкилометра, как вдруг Тверд хлопнул себя по
лбу:
— А мечи забыли! Упырь меня возьми, тебе не помешает в
дороге... Жди меня здесь!
Он пропал за деревьями. Двигался он по-охотничьи бесшумно,
я не смог бы успеть за ним, если бы даже хотел. Похоже, что не
только меч заставил его вернуться, но и карманы побежденных
разбойников.
Вернулся он довольно скоро. В руке держал меч, в котором я
узнал оружие Громобоя. Хороший клинок, удобная рукоять.
Драгоценные камни на эфесе. Видимо, драгоценные — у меня их в
жизни не было, а витрины ювелирные я не рассматривал.
— Путешествуй с этим,-- сказал Тверд.-- Пригодится.
— Спасибо,-- сказал я.-- Только ножен у меня нет, а нести
в руке тяжело...
— Приладим,-- пообещал он рассеянно.-- Только не знаю,
где. Души храбрых попадают в дружину Перуна, а куда попадают
эти? Еще говорят о переселении душ. Трусливые и подлые, мол,
возрождаются в червях, в нечисти. Если проживут хорошо, то
могут возродиться людьми. Если же и людьми еще раз проживут
достойно, то останется возможность попасть в небесную дружину
Перуна..
Я спохватился:
— Ты... ты зарезал их?
Он подтолкнул меня, сказал участливо:
— Если обеты волхва не позволяют проливать кровь, то я
таких обетов не давал. Для чего же рождаются мужчины, как не
для драк, подвигов, гибели в бою? Позор для мужчины умирать в
постели!
У меня в глазах потемнело от боли и унижения. Недосмотрел,
теперь четверо убиты. Да, разбойники, но тоже люди! Теперь эти
человеческие ростки срублены мечом Тверда. Не хитри, эти жизни
отняты твоей рукой, твоим равнодушием, твоей озабоченностью о
себе любимом.
— Ты расстроен? — слышался рядом участливый голос
Тверда.-- Вот уж не кровь воина в тебе... Но что за племя, где
даже волхвы умеют так сражаться? Ведь без магии, дрался
по-воински, я видел... Или ты был великим воином? У нас старые
рубаки уходят иногда в капища. От слабости, видать. Хотя они
говорят мудрено, что как раз от великой силы идут... Никогда их
не понимал. Но ты еще молод... Что гложет тебя, Юрай?
— Все-таки уходят,-- проговорил я блекло.-- Все-таки есть
люди.
— Разве то люди? — хмыкнул Тверд.-- То обломки. Мужчина
рождается для войн и славной гибели! Разве не об этом лучшие
песни?
— Самые лучшие не об этом,-- ответил я коротко.-- Но
таких песен немного даже у нас.
— А где ваше племя?
Я развел руками:
— Трудно сказать...
Его глаза были острыми:
— Зрю, не врешь... В самом деле трудно. Очень далеко?
— Даже представить не сможешь,-- ответил я честно.
Он некоторое время шел молча, двигал бровями, хмыкал.
Сказал раздумчиво:
— Видать, где-то за Рипейскими горами... В стране
гипербореев, где никто не бывал. Или в краю грифов,
песиголовцев, полканов... Говорят, там муравьи размером с моего
кобеля носят из нор вместо песка куски золота..
Я молчал, сохраняя дыхание. Мы углубились в лес, и он
становился все дремучее и страшнее.
К вечеру мы вышли к деревне, которую можно было назвать
уже селом. Хотя, если память мне не изменяет, тогда еще не
знали таких слов, как "деревня" или "село", любое малое
поселение называлось весью, а крупное, огороженное частоколом
— городищем.
Домов здесь больше, чем в веси Тверда, а главное же — на
самом высоком месте виднелось несколько идолов, а в центре
поднимается четырехгранный каменный столб. Ближайший к капищу
дом выше других, сложен из толстенных бревен. На крыше
вращается жестяной петушок, виднеется что-то напоминающее
параболическую антенну.
У дороги в село вросла в землю приземистая сторожка.
Завидя нас, оттуда вышел рослый красномордый парень. Он был в
расстегнутой до пояса вышитой рубашке, на веревочном поясе
болтался тяжелый меч. Меч явно мешал, но парень таскал его
гордо, передвинув чуть ли не на живот.
— Кто такие и откель? — крикнул он зычно.
Окно в сторожке распахнулось, оттуда высунулся арбалет. Я
сперва удивился, потом вспомнил, что на Руси они издавна,
только звались самострелами. Тверд покосился на окно, ответил с
достоинством:
— Люди из племени полян.
— Зачем?
— Желательно увидеть тиуна.
Мордастый засмеялся, с интересом оглядел нас. Его глаза
остановились на мне:
— Чего захотели? Самого тиуна! А по какому делу?
Тверд нахмурился, сказал громко, чтобы его расслышали и в
сторожке:
— По важному делу. Со мной волхв из дальних стран. У него
есть вести, которые надлежит знать только князю. Кто
задерживает его, вредит князю.
Мордастый скривился, но голос его потерял раскатистость:
— По важному делу? Многие так говорят. Пеняйте на себя,
если что не так... С тебя шкуру сдерем живьем, я сам это охоче
сделаю, а как твоего волхва богам посвятят, лучше и не
думать...
Арбалет в окне исчез. На пороге появился второй страж. Он
был в кольчуге, выглядел более бывалым, видавшим виды.
— Князь на полюдье,-- сказал он негромко,-- но у старосты
сейчас гостюет тиун. Вряд ли попадете к князю, минуя тиуна.
Мелкая птаха... Во-о-он дом старосты. Никуда не сворачивайте.
Свернете — пеняйте на себя.
Мордастый уже шел к сторожке, повернувшись к нам спиной.
Волхвы из дальних стран его не интересовали. Может быть, и
стран больше никаких нету, только кощюнники много врут, чтобы
заработать на пропитание...
Мы пошли к селу уже не по тропке, а утоптанной дороге.
Тверд выглядел озабоченным, и я держался к нему поближе,
буквально копируя его движения. Меньше всего я хотел бы
потревожить чьи-то религиозные чувства или нарушить местные
обычаи.
Уже входя в село, я спросил осторожно:
— А если бы свернуть немного с дороги? Отдохнуть в поле?
Тверд насмешливо выпятил губу, сказал покровительственно:
— Как в тебе видать чужака... Там самострелы.
— Зачем? — не понял я.
— От зверей, от лихих людей,-- ответил Тверд
равнодушно.-- Целые стада диких свиней приходят ночами на поля.
Если не бить, все изроют.
Дом старосты был самым добротным, как и полагалось
старосте. Стоял он в глубине двора, а мы остановились перед
массивными воротами. Тверд сразу начал колотить в дубовые
створки ногой. Во дворе забрехал пес, не скоро послышались
тяжелые шаги. В воротах открылась крохотная калитка, вылез
огромный молодой мужик. Явно сын старосты, уж очень похож на
сына старосты. У старосты должны быть как раз такие сыны. Да не
один. А хотя бы с полдюжины. От трех-пяти жен. Не все знают,
что наши предки брали столько жен, сколько могли... гм... и
прокормить тоже.
— Чего надо? — проревел он.
— Тиуна,-- ответил Тверд.
Сын старосты пропустил нас через калитку, шагнул следом.
Мне не нравилось чувствовать за спиной так близко нависшую гору
мяса и мускулов, но во дворе я скоро забыл о провожатом.
Мимо пронесся, развевая хвост по ветру, вороной жеребец.
На спине еле держался мальчонка. Жеребец несся по кругу,
красиво разбрасывая ноги в стороны. Направлял его чернобородый
лохматый мужик с проседью на висках. Был он огромен, массивен,
на таких коротких и толстых ногах, что еще больше, чем его
сыновья, напоминал медведя, вставшего на дыбы. Рубашка была
распахнута до пояса, могучая грудь сплошь заросла, как звериной
шерстью, густыми черными волосами.
Третий сын старосты чинил коновязь, с легкостью ворочая в
яме, как соломинку, громадный столб.
Мы постояли в сторонке, наблюдая, как староста приучает к
коню своего младшего. Малыш устал, но слабости не выказывал.
Мужчина должен быть сильным, ибо что слабый заслуживает кроме
презрения? Староста сына не щадил, ибо сын должен идти дальше
своего отца. От вида старосты берет страх, от взгляда сына
должны приходить в ужас. В доме живут богатыри и герои!
Когда ребенок уже почти терял сознание, отец неохотно
остановил жеребца. С крыльца птицей слетела крупная женщина,
сняла мальчишку с коня и быстро унесла в дом, шепча ласковые
слова.
Староста повернулся к нам:
— Чего надо?
Тверд коротко рассказал нашу историю. Староста запустил
пятерню в расстегнутую рубаху, с треском почесал крепкими
ногтями. От него несло крепким лошадиным потом.
— Тиун почивать изволит,-- сообщил он наконец.-- Ждите
вон там на колодце у ворот. Проснется, скажу о вас. Изволит
выслушать — ваше счастье. Нет — затравлю собаками.
Голос его был густой, спокойный. Даже равнодушный, ведь
это так естественно, что докучливых посетителей надо травить
собаками.
Он ушел, а мы, усевшись на колоде, нет-нет да и
посматривали на дюжих кобелей. Целая свора бесновалась в
запертом сарайчике... Даже не лают, рычат, обнажая желтые
клыки. Никто не станет отбивать, если насядут. А что выпускали
на людей, видно и по собакам, и по старосте.
— Береги горло,-- прошептал Тверд.-- Старайся не упасть,
когда псы прыгнут на плечи. Упадешь — хана.
— А ты?
— Меня уже травили собаками,-- ответил он хрипло.
Я искоса посматривал на озлобленный собак. С ними я не мог
драться, даже работая с макетами. Для меня, горожанина 90-х,
каждая собака — друг человека. Это старые люди все еще
содрогаются при словах "немецкая овчарка", но я вырос в другом
мире.
Ждали мы долго. Солнце уже зашло, тиун мог почивать и до
утра, если он не поздняя пташка... По двору ходили стражи,
широко загребая ногами, расставив толстые мускулистые руки.
Разговаривали и ржали чересчур громко, показывая не только
зубы, но и десны. Шрамы обезображивали почти каждого. Впрочем,
здесь наверняка считают, что шрамы украшают, как и нарочито
грубоватые манеры, гогот вместо смеха, наглые взгляды, которыми
окидывают каждого незнакомого... Здесь это признаки мужества,
здесь настоящие мужчины. А лучшие из настоящих мужчин,
естественно, носят мечи и служат воинами.
Тиун вышел, когда начало смеркаться. Это был дородный
мужчина, холеный и величавый. На груди у него висела серебряная
гривна. На нем сверкало украшениями дорогое платье, однако и у
тиуна на поясе висел меч. Короткий, легкий, с узким лезвием, но
все же меч, не кинжал.
— Ко мне? — спросил он.
Мы встали, Тверд заговорил:
— Мудрый тиун великого и достославного князя Святохолма!
Я бывший десятник войска Салтовского. Ныне живу охотой и жду
зова воевод на ратный труд. В нашу деревню явился этот волхв из
чужих земель, и я, радея о племени нашем, тут же повел его к
тебе.
Тиун перевел взгляд на меня:
— Ты волхв?
В его голосе было явное недоверие. Я ответил уклончиво:
— У каждого народа мы называемся иначе: жрецы,
священники, шаманы, ведуны, муллы... Все мы отличаемся друг от
друга. У нас вместо касты волхвов есть мы, естествоиспытатели.
Тиун слушал рассеянно. Его пальцы перебирали золотую цепь
на поясе.
— Говоришь складно,-- обронил он.-- Откуда прибыл?
— Очень издалека,-- ответил я медленно.-- Я даже не знаю,
в какой стороне наша страна. Мы пробовали новое заклинание,
если пользоваться вашими терминами, и вот оно забросило меня
сюда... Я прошу доставить меня к вашим верховным волхвам. Вдруг
им удастся отправить меня назад? Сам не могу, я младший волхв,
больших тайн я не ведаю.
Глаза тиуна заблестели интересом:
— Уж не выпал ли ты из тучи, что пронеслась вчера?
Гремело, град пошел вдруг, никто ни ждал...
— Нет,-- ответил я поспешно, предвосхищая обвинение в
ущербе посевам,-- заклинания наших волхвов никому не вредят.
Взгляд тиуна стал презрительным... Такими словами я не
прибавил себе уважения. В этом мире со слабыми не считаются.
— Ждите,-- велел он отрывисто.-- Поразмыслю, решу.
Мы снова вернулись к колодцу. Отсюда был виден и задний
двор, куда в это время гридни выносили широкие лавки... Я
решил, что готовится вечерняя пирушка, но тут пришли мужики,
легли на лавки, а гридни принялись деловито стегать их
батогами. Те из мужиков, которым не хватило лавок, терпеливо
ждали очереди. Все шло так обыденно, что я некоторое время
следил за происходящим, не осознав всего ужаса и нелепости
происходящего. Мужики лежали покорно, задрав рубахи и свесив
головы. Некоторые даже острили, переговаривались с друзьями и
экзекуторами, но я слышал только резкий свист батогов. Кожа
лопалась под ударами, во все стороны летели пурпурные капли. У
ближайшего ко мне мужика спина уже превратилась в ярко-красное
месиво, кровь текла на лавку и капала на землю, но гридни так
же деловито продолжали работу, останавливаясь только на миг,
чтобы смахнуть пот со лба.
Когда порка закончилась, только один слез с лавки бодро.
Остальные шатались, поддерживали друг друга, натужно шутили.
Один встать не смог, его спихнули на землю. Лавки не убирали,
мужики уходили со двора гурьбой, завязав очкурами портки,
рубахи не одевали. За воротами их уже ждали причитающие бабы.
Мужики вышли к ним, расправляя плечи, им-де нипочем.
Я чувствовал холод во всем теле. Сердце словно бы вовсе
перестало биться. А Тверд только покосился, отвернулся
равнодушно. Он успевал с недоимками. Или с бывшего десятника
войска Салтовского налогов не брали.
Рано утром с подорожной грамотой от тиуна мы двинулись на
главную дорогу. Тропинка шла через лес, но вскоре вывела на
широкий тракт, почти прямой, вытоптанный и выбитый множеством
ног и колесами телег.
В какой-то миг мне послышался странный звук, от которого
кровь бросилась в голову. Механический звук, напоминавший
прежде всего о детстве, потому что я жил вблизи Южного вокзала,
к голосам паровозных гудков привык с пеленок. Потом их стало
меньше, а теперь там носятся быстрые электровозы...
Через час мы вышли на просеку. Посреди просеки тянулась
невысокая насыпь, поверх которой было уложено железнодорожное
полотно. По краям насыпи, как и положено, тянулись глубокие
канавы для отвода воды во время дождей.
Не веря глазам, я опередил Тверда, взбежал по насыпи.
Настоящие шпалы, старые и промасленные, рельсы прижаты
накладками, те прибиты гостовскими костылями. Рельсы тоже
привычной формы. Похоже, ширина колеи тоже уложится в наш ГОСТ!
— Нам влево,-- сказал Тверд буднично, догоняя меня ровным
шагом.-- Там корчма, где собирается народ. Там же
останавливается потяг.
— Ты знал об этой дороге? — спросил я потрясенно.
Он удивился:
— А кто не знает? На войну с хазарами как ехать? Пехом
месяц топать! А тут раз-два и целое войско перебрасывается из
воеводства в воеводство! По этой дороге ехал на войну с
печенегами, с аварами... Потом от ушкуйников боронил, норовили
рельсы растащить... По этой же линии возвращался, когда
кончилась великая война с Карфагеном...
— Вы воевали с Карфагеном? — удивился я.
Тверд засмеялся, показал желтые крепкие зубы:
— Мы?.. Киевская держава от Карфагена далековато, нам
делить нечего. Но вот у Рима руки загребущие, а мы --
союзники... Нет-нет, настоящие союзники, не данники. Рим
покоренных зовет друзьями и союзниками, чтобы тем не так
позорно было, но мы истребили в наших лесах с десяток римских
легионов, а Рим сильных уважает. Впрочем, кто не уважает
крепкий кулак?
Просека была прямая, как стрела. Похоже, римские инженеры
поработали. Или местные умельцы по римским чертежам. Немножко
чужим веет от железной дороги: наши розмыслы, так в старину
звали инженеров, построили бы более красочную. Наша дорога
взбегала бы на холмы, ныряла в низины, петляла по красивым
местам... Здесь же холодный расчет гаек и железа, холмы срыты,
дорога спрямлена для экономии времени и топлива!
Рельсы привели к станции. Это было деревянное строение.
Перрона нет, но на утоптанной земле множество широких лавок, на
которых сидят и лежат люди. Под навесом тоже стояли лавки.
Здесь чище, лавки с резными спинками. Чуть дальше виднелась
харчевня, тоже разделенная на две, даже на три части. В самой
просторной части толпились люди, оттуда несло брагой,
перепревшей кашей, во втором отделении шумно пировали
заморскими винами княжьи дружинники, за отдельным столом чинно
веселились хмельным медом купцы. Третье отделение оставалось
пустым. Кто там смеет находится, я спросить не решился.
Мы с Твердом сели на горку шпал. Тверд развязал узелок,
сунул мне ломоть ржаного хлеба и кусок жареного мяса. В
молчании мы подкрепили силы. Я посматривал по сторонам,
запечатлевая в памяти особенности одежды, поведения, обрывки
разговоров. Пожалуй, я поспешил, решив, что меня забросили на
тысячи лет назад.
Перекрывая все звуки, донесся оглушительный свисток
приближающегося поезда. Вскоре он вынырнул из-за деревьев, и я
чуть не ахнул, увидев огромный мощный паровоз. Не толстячка
моего детства, а паровоз сегодняшнего дня, каким он был бы,
если бы не уступил дорогу электровозам... Вагоны отличались
меньше, разве что бросалось в глаза разделение на четыре
группы: шикарный вагон, три чуть попроще, пять обычных,
остальные те, которые у нас называли "телятниками". Во время
войны, когда вагонов не хватало, в таких отправляли на фронт
солдат.
Когда поезд, называемый здесь потягом, остановился,
первыми со ступеней спрыгнули, гремя доспехами, крепкие воины с
мечами наголо. Народ галдел, рвался в вагоны, но с бравыми
проводниками держался почтительно.
Мы заспешили к своему вагону. Стоянка, предупредил Тверд,
очень короткая. Из вагонов уже выбирались пассажиры, тащили
вещи. Возле каждого вагона напряженно бдило двое проводников --
одни с мечом наголо, второй взимал плату.
Наш вагон оказался "телятником". Подорожная, объяснил
Тверд, не высокого ранга, только и того, что дает бесплатный
проезд, прокорм по низшему разряду и две постели на чердаке.
Проводник хмуро повертел подорожную, спросил
подозрительно:
— По какому делу?
— По важному,-- огрызнулся Тверд, теряя терпение,
настолько часто нам задавали этот вопрос.
— Гм... ладно. Вагоны полны ратниками. Солдатня, чего с
них возьмешь... Едут на войну, не все вернутся. Потому
куражатся, никого не страшатся. По дороге разносят все на
станциях... На прошлой станции растащили винный склад, теперь
немного угомонились. Надолго ли?
Тверд просветлел, засуетился:
— Так что же мы стоим?.. Это же хорошо, что ратники! Я
соскучился, давно не общался с настоящими парнями. И вино,
надеюсь, не все вылакали.
Он нетерпеливо подсадил меня в вагон, быстро вскарабкался
следом. В вагоне когда-то были деревянные нары, но настоящие
парни половину разнесли в щепу. Им явно потребовалось свободное
пространство. Вряд ли для диспутов о защите окружающей среды.
Несмотря на раскрытые двери, в вагоне стоял спертый запах вина,
браги, немытых тел. Ратники лежали на нарах, но большинство
расположилось на полу. Лежали и сидели, кто-то вяло играл сам с
собой в кости, почти все были в стельку пьяными.
— Мой мир,-- сказал Тверд довольно.-- Настоящие парни!
Я потихоньку выбрал свободное местечко под стеной. Тверд
обратился к ратнику, что играл с собой в кости:
— Куда направляетесь, дружище?
Тот поднял воспаленные глаза, оглядел Тверда, сплюнул ему
под ноги:
— Сыграем?
— В другой раз,-- ответил Тверд, не смущаясь
недружественным приемом или просто не замечал такой мелочи.--
До Киева доедем вместе?
Лицо ратника скривилось, то ли от мук похмелья, то ли от
пренебрежения разговором с простым смердом, не имеющим чести
воевать и быть убитым, каким сейчас выглядел Тверд.
— Это военная тайна... А вдруг, ты лазутчик? Ждешь, когда
проговорюсь, что прем на войну со стратигом Исхолом, что нас
полворона, а на вооружении, не считая мечей и копий, триста
автоматов, двенадцать пулеметов и две шестиствольные ракетные
установки?
Я подпрыгнул, а ратник уже ржал во всю глотку, довольный
бородатой остротой.
Мои глаза привыкли к полумраку. В темном углу вагона
проступили очертания двух легких ракетных установок, какие
создал генерал Засядько в 1815 году. Они несли боевые и
зажигательные ракеты на три версты, и были приняты на
вооружение русской армии, с успехом применялись в
русско-турецкой войне 1828-1829 гг., генералом Ермоловым на
Кавказе... Их потеснило только появление нарезного оружия, и то
ненадолго. Там же в углу блестели медными боками длинные
снаряды. Цилиндры, тщательно выточенные шесты для стабилизации
полета... В какой год я попал?
Вагон дернулся, мимо раскрытой двери поплыла станция.
Паровоз загудел, набирая скорость. В вагон ворвался свежий
воздух, и, чем скорее несся поезд, тем быстрее выветривался
застоявшийся запах грязи и нечистот.
Я подошел к раскрытой двери, облокотился на перекладину.
Толстый брус отполирован множеством рук: локтей, ладоней, я
долго стоял так, глядя на проносившиеся мимо островки деревьев,
поля, далекие деревни, мелкие речушки...
Тверд перебудил многих, отыскивая однополчан, из его угла
слышался гогот, звучные шлепки по спинам. Что не любил я в
армии, так это нарочитую, просто показную, грубость. Даже
закомплексованные интели, к которым я относил себя, в армии
стыдливо прятали врожденную и плюс приобретенную
интеллигентность, начинали искусственно смеяться грубым шуткам,
сквернословили, о женщинах начинали говорить так, как раньше
никогда бы себе не позволили даже в мыслях. Может быть,
готовясь к таким недобрым делам, как убийство себе подобных,
иначе нельзя, но хотелось бы, чтобы даже в таких вынужденных
делах было подостойнее и попристойнее.
В вагоне висела ругань, иногда вспыхивали потасовки. Не
всегда спор решали кулаки. Когда есть оружие, всегда хочется
его использовать. Возле огнестрельного оружия ели и спали
сотники, но острые мечи имелись у каждого. Здесь любой умел
пользоваться разящей сталью, и у всякого меча рукоять удобно
подогнана по ладони хозяина.
Иногда двобойцев успевали разнять, иногда не успевали. В
вагоне слишком тесно, скученность повышает раздражительность, а
здесь ехали настоящие мужчины, которые лучше работают острыми
мечами, чем языком... Шла естественная убыль, а жалование
отцы-командиры наверняка получили вперед на каждого, зато
выплачивать научились у римлян после битвы...
Поезд двигался все-таки медленно, подолгу стоял на
разъездах, ожидая встречного. На станциях мы вместе с ратниками
выбегали за кипятком, иногда успевали перекусить в корчме,
прежде, чем ее разнесут разгулявшиеся парни, дважды купались в
озерцах.
Однажды поезд остановился возле небольшого поля. Прошел
слух, что здесь живут упрямые радимичи. Те самые, что
отказались платить дань князю.
Ратники с гиком вытоптали пшеничное поле, срубили яблони,
десятка два тут же рысью поспешили в лесок, за которым, по
слухам, скрывалась деревушка. Воевода дал потешиться на поле,
потом вместе с сотниками пинками и ударами мечей плашмя
загоняли гуляк по вагонам. Все было готово к отправлению,
наконец из леса вынырнул отряд налетчиков. Они гнали коров,
коз, тащили в мешках поросят, гусей, несли связки отчаянно
кудахтающих кур. У многих свисали окровавленные мечи, в глаза
бросались красные пятна на одежде. Двое сильно хромали, голова
вожака была обвязана окровавленной тряпкой.
Чем дальше к югу, тем станции становились просторнее. В
вагонах среднего класса народ успевал смениться несколько раз,
в телятниках же все чаще вспыхивали короткие жестокие драки.
У раскрытых дверей всегда кто-нибудь торчал, наблюдая за
проносящимися станциями. Тверд еще не мог вдоволь наобщаться с
настоящими мужчинами, я чаще сидел у двери, свесив ноги из
вагона. Однажды меня разбудил веселый вопль:
— Киев! Вижу Киев!
Все бросились к дверям. Если бы не брус, половина народу
вывалилась бы, стремясь поскорее увидеть столицу Киевской
империи. Паровоз дал три длинных гудка.
Далеко-далеко блестели золотом крыши дворцов. Киев
располагался на семи холмах, но за пару тысячелетий разросся
так, что теперь там остался только старый центр, а каждое
последующее столетие наращивало новое кольцо зданий. Правда,
архитектура, судя по всему, здесь не менялась, просто в центре
сосредоточилась правящая знать, и вокруг сказочно прекрасного
княжеского дворца высились здания одно другого краше...
На крутом берегу над Днепром возвышался над миром
колоссальнейший каменный столб. Целая гора, обтесанная в
один-единственный обелиск, на вершине которого свирепо смотрело
на подъезжающий поезд огромное яростное лицо. Перун, самый
молодой из славянских богов, покровитель воинов, истребитель
врагов, бог настоящих мужчин!
Я невольно передернул плечами. Показалось, что нещадное
лицо бога повернулось ко мне. Высечено грубо, словно
двумя-тремя ударами топора. Нашлись мастера ювелирной работы --
вон какая резьба на стенах дворцов! — но разве бог войны и
настоящих мужчин позволит себе изнеженность затейливой работы?
Поезд споро катил через пригород. Дома здесь поднимались
простые, скорее похожие на казармы, хотя гордо крышами задевали
тучи. Улицы тоже бедные, проложенные с минимумом индустриальных
затрат...
Потом замелькали дома пониже, зато кирпичные,
толстостенные, выстроенные с выдумкой, каждый дом иначе, чем
соседний. Зелени больше, в нижних этажах — лавки, прачечные,
магазины.
Центр ошеломлял. Дворец за дворцом! Здания располагались в
глубине дворов, но из поезда, проносящегося по насыпи, я
успевал схватить глазом белоснежные колонны, мраморные ступени,
богато отделанные цветными изразцами стены. Били фонтаны, на
деревьях сидели павлины, попугаи, фазаны... Несколько раз я
замечал дворцы из дерева. Явно особый дикарский шик, такое чудо
из дерева обойдется дороже ансамбля из белого мрамора.
Поезд остановился опять же в пригороде, краем задев
"чистую" часть города. Перрон оказался по обе стороны, и
ратники, не дожидаясь полной остановки, спрыгивали на ходу,
бежали к харчевне, у входа которой уже стояли крепкие угрюмые
молодцы с автоматами наизготовку. Власти знали, чего ждать от
едущих на войну, и недвусмысленно дали понять, что порядок
поддержать сумеют.
Вдоль вагонов пробежал старшой, крича во всю глотку:
— Стоим полчаса! Нужные места в правом здании, харчевня в
левом, базар прямо через улицу!
Тверд весело оскалился мне, потряс кулаками:
— Слава!.. Ни разу еще не был в Киеве. Все проездом да
проездом... Спасибо тебе, Юрай!
— За что?
— Благодаря тебе я здесь. Будет что рассказать дома...
Дежурный по вокзалу указал дорогу к княжескому дворцу, и
мы оба с трепетом вступили в город.
Военный патруль дважды проверял нашу подорожную грамоту.
Проверяли профессионально: один читал, другой держал нас на
прицеле. Ходили по двое, на широких поясах позвякивали короткие
мечи, но один из стражей всегда держал в открытой кобуре
пистолет знакомой модификации, который в считанные секунды
легко раздернуть в ручной пулемет.
Княжеский дворец высился в самом центре города. Массивный,
сложенный из циклопических глыб, мрачный, он давил, от него
веяло ощущением недоброй силы. Как и другие дворцы, он тоже
находился в глубине сада, а сад и обширный двор были обнесены
высоченным металлическим забором в три-четыре человеческих
роста.
Улица показалась непривычно тихой, пустынной. Ни
магазинов, ни лавочек, почти нет прохожих. Возле главных ворот
княжеских владений взад-вперед дружно топают парами гридни.
Парни на подбор, рослые, как сказочные богатыри, молодцеватые,
закованные в блестящие доспехи. На шлемах желто-голубые еловцы,
высокие забрала, панцири сверкают так, что глазам больно.
Декорация декорацией, но я сам одевал пуленепробиваемые жилеты,
а наш инструктор лишнего патрона не давал взять..
Нас встретили цепкими, оценивающими взглядами. Краем глаза
я заметил, что во дворе на ступеньках дворца сидят еще пятеро
крепких ребят, любовно держа в руках боевые топоры. Видимо,
настоящие мужчины без холодного оружия здесь никуда. Оно
украшение, гордость, хобби, атрибут мужества. Впрочем, даже в
моем мире, который вроде бы малость поумнее, разве не ходят
вполне взрослые, зачастую уже седые с кортиками, парни в
беретах — с финскими ножами в чехлах, а дети гор — с
гигантскими кинжалами?
— К кому? — спросил один из настоящих парней.
У Тверда, по-видимому, уже язык заболел отвечать на этот
вопрос. Он протянул грамоту. Гридень быстро пробежал ее
глазами, отступил на шаг. Второй страж быстро ощупал наши
карманы, одежду, не пропустив ни одной складки, ни одного шва.
— Можете идти,-- сказал он коротко.
Первый отпер незаметную калитку в воротах. Пока мы шли
через двор, стража на ступеньках с интересом наблюдала за нами.
Когда до них оставалось несколько шагов, один бросил отчетливо:
— Стоять на месте!
Двое поднялись, подошли вразвалку, растопыря руки, словно
бугры мускулов не давали им прижаться к бокам. Впрочем, этим в
самом деле мешали. Один ловко выдернул меч из ножен Тверда:
— Эту кочергу получишь, когда пойдешь обратно!
Второй хохотнул, сказал многозначительно:
— Если вернешься...
Он провел нас в просторный вестибюль здания. Там было
прохладно, на лавке под стеной сидело в небрежных позах еще
пятеро настоящих парней. Все в полном боевом, только забрала
подняты. Вооружены длинными мечами, кроме того двое из них с
копьями, трое с арбалетами.
Наш страж звякнул мечом, с лавки поднялись сразу трое. Они
повели нас вверх по лестнице. На каждом этаже нас встречали
стражи выше ростом и шире в плечах и всякий раз свирепее на
вид.
Тверд пробормотал вполголоса:
— Князь живет на верхотуре?
— Наверное,-- предположил я.-- В пентхаузе. Так удобнее,
модно, респектабельно.
— И всякий раз карабкается на крышу?
— Тут лифт,-- сказал я, указывая на зарешеченную шахту.--
Это нам не по чину, да чтобы лифт не портили. Или по ритуалу.
— Ну даешь! — усомнился Тверд.-- Слов таких отродясь не
слыхивал. Что такое лифт?
Страж молча поднял кулак ему под нос, и Тверд сразу понял,
что такое лифт и многое другое. Мы поднялись на пятый этаж.
Широкий коридор был заставлен огромными статуями воинов,
героев, и через каждые три шага под стеной стояли, как
изваяния, самые огромные воины, каких мне когда-либо
приходилось видеть.
Нас обыскали еще раз и велели ждать. Напротив скамьи, где
мы сидели, была огромная дверь, покрытая украшениями из золота.
За дверью было тихо, но стража здесь держалась в полной боевой.
Мы сидели молча. Тверд тоже знал, что стены имеют уши,
даже лицо у него стало торжественное. Впрочем, похоже, что он в
самом деле благоговел в княжеских покоях.
Неожиданно дверь распахнулась. Огромного роста воин в
кольчуге, при мече, но без шлема, вырос на пороге:
— Заходите!
Мы вошли, дверь за нами неслышно захлопнулась. Страж в
кольчуге остался в коридоре. В огромном зале, богатом и
увешанном картинами, беседовали у камина в низких креслах двое
мужчин. Черноволосый, крепкоплечий, с ястребиным лицом и злыми
глазами — несомненно князь,-- ибо второй сидит в белом
балахоне, длинные седые волосы перехвачены обручем, сандалии
надеты на босу ногу. Ясно, как день — волхв! У служителей
культа много общих признаков.
Они прервали разговор, повернули к нам лица. Князь
поинтересовался, не вставая:
— Что привело ко мне?
Грамоту он, не читая, передал волхву. Тот изучал ее долго,
время от времени бросал на меня острые взгляды. Возвращая
бумагу князю, спросил меня неожиданно:
— Чем докажешь, что прибыл издалека?
Я ответил с некоторым затруднением. Вещественных
доказательств у меня не было, а комбинезон из синтетики, судя
по всему, тут умели делать тоже.
— Спрашивайте. Если я чужак, то знаю о дальних странах
больше, чем ваши жители.
Князь хмыкнул:
— Но как проверить твои басни?
— Есть знания,-- ответил я,-- которые простому народу
неизвестны. Неведомы, то есть. Тайные, оккультные,
эзотерические... Известные только посвященным. А в нашем мире
они могут быть не тайными.
— Ты волхв?
— Не совсем. Но близок к этой профессии.
Волхв сказал медленно, не спуская с меня пристального
взгляда:
— Ответь, в какую пещеру солнце закатывается на ночь?
Я ответил очень осторожно:
— Прости, великий мудрец, если я задену религиозные
чувства. Чужаки могут нарушить какой-то запрет нечаянно!.. У
нас даже дети знают, что Солнце — ближайшая к нам звезда,
вокруг нее носятся планеты. Одна из них — Земля. Она во много
раз меньше Солнца.
Волхв, не удивившись, спросил спокойно:
— А сколько верст от Солнца до Земли?
Я перевел дух, голова еще цела, в затруднении развел
руками:
— Прости, мудрый... Я был нерадивым учеником. Только и
помню, что свет от Солнца идет к Земле восемь минут. Правда,
можно высчитать! Свет проходит в секунду триста тысяч
километров...
— Точно? — переспросил волхв.
Я спохватился, учуяв ловушку:
— Прости, круглые цифры всегда врут. На самом деле,
299769 плюс-минус четыре километра в секунду...
— Что такое километр?
— Это... гм... наша верста. Она поменьше, но мы, если
хочешь можем сейчас сравнить и высчитать...
Тверд смотрел на меня, выпучив глаза. Князь
заинтересовался разговором, хотя явно для него он всего лишь
помесь тарабарщины с тайными знаниями, привилегией избранных.
Волхв бросил на него взгляд искоса, умолк на миг, затем сказал
мне медленно:
— Мы побеседуем позже. Отдыхай со спутником, а вечером я
тебя призову. Побеседуем... А твоего друга можно оставить при
княжьей дружине. Он поступил мудро, что тут же привез тебя
перед светлы очи князя.
Мы отступили на шаг. Тверд польщено оглянулся, рот его
расплывался до ушей. Я ощутил мурашки страха по всему телу. К
Тверду настолько привык, что без него сразу почувствовал себя
слабым и беспомощным.
— Нельзя ли Тверда оставить пока со мной? Он уже выручал
меня, знает местные обычаи.
Волхв недовольно нахмурился, но князь рассмеялся:
— Ты в чьем войске служил, десятник? В Салтовском? Да, не
все из молодежи знают, что в битве с ханом Кучугуром только
салтовцы не разбежались и тем самым спасли меня от позора... От
салтовцев осталась меньше трети, но победу они вырвали!
Тверд помрачнел, голос его стал глуше:
— Много наших полегло. Даже славный воевода Звенко погиб.
— Он был моим другом,-- кивнул князь. Его голос тоже стал
печальным.-- В том ваша честь, смерды, что без воеводы, без
лучших людей вы устояли, не разбежались, как овцы, а одолели
врага!.. Оставайся пока при чужестранце. Потом возьму тебя к
себе. Сразу старшим дружинником! Мне нужны надежные люди.
Отворилась дверь, на пороге возник все тот же настоящий
парень в кольчуге. Мы вышли, Тверд сиял. Пока нас вели по
коридорам в нашу комнату, он даже мурлыкал военную песенку о
славных казаках, о походах, о верном конике и остром мече.
Наконец-то вырвался из своего медвежьего угла! Старший
дружинник — это маленький феодал. У него свой джура, т.е.
оруженосец, знатные доспехи, мечи и стрелы из лучшей стали,
солидное жалование на прокорм, своя челядь. Это уже положение!
Поздно вечером я снова предстал пред светлы очи волхва.
Хотя нет, это у князя светлы очи, а у волхва — мудры. У этого
тоже были бы мудры, если бы не оказались так хитры.
— Начнем сначала,-- сказал он, велев мне сесть
напротив.-- Или ты волхв высших посвящений, или же... что дико
и нелепо... в твоем племени знания не держат в великой тайне!
— Не держат,-- подтвердил я.-- Да и как утаишь?
Волхв презрительно усмехнулся:
— Будто кто-то рвется к знаниям! Рвутся к благам, которые
они дают. Но знания могут быть опасными, если попадают в руки
дураков или злодеев. Знания легко держать в тайне! Труднее
держать в тайне сплетни, слухи... Во всяком случае, мне уже
ясно, что ты чужак. Теперь надо вытрясти из тебя сведения о тех
странах.
Я ответил, взвешивая слова, потому что мне очень не
понравилась зловещая нотка в его голосе:
— Мы сохраним время, если я буду знать о вашем мире
немного больше. Что именно вам неизвестно?
Волхв несколько мгновений изучал мое лицо. Потом его губы
дрогнули в жесткой усмешке:
— Если ты лазутчик, все равно нам таиться поздно. Ты уже
узнал все, что тебя интересовало. Так что слушай.
Рассказчиком волхв был великолепным. Говорил образно,
эффектно. Он был великим, верховным волхвом, так что выступать
умел и перед массами, и перед отдельными личностями. Дважды нам
приносили охлажденный сок клюквы с медом. Когда подкрались
сумерки, зажгли цветные свечи с полено толщиной, хотя я краем
глаза заметил под потолком прозаические электролампочки.
Вдыхая аромат воска, благовоний, я потрясенно слушал о
мире, который практически ничем не отличался от нашего! Здесь
тоже есть огромные города, метро, автомагистрали,
трансконтинентальные железные дороги, а моря и океаны бороздят
танкеры, лайнеры, китобойные флотилии. Правда, киты и дельфины
под защитой закона, но малый отстрел идет... В воздухе снуют
самолеты. Более того, уже существуют поселения ссыльных рабов
на Венере, Марсе и Меркурии! Месяц тому назад отправлена первая
межзвездная экспедиция!!!
— Я едва могу говорить,-- признался я.-- Это чудо... У
нас мир почти таков же, но все же я из другой страны. Вы можете
произвести анализ моего языка, одежды, я готов спеть песни,
которые у вас не слыхивали... Не мог же я сам их сочинить?
Прочту наизусть много стихов. Даже рад, что в школе заставляли
учить наизусть. Вспомню музыку, я не могу быть еще и гениальным
композитором. Расскажу о различных философских учениях...
— Эти пустяки оставим на потом,-- отмахнулся волхв
небрежно.-- Нас интересует совсем другое. Неужели ты настолько
наивен?
Я потерял счет времени, сколько провел в камере пыток.
Связанного, меня повесили за руки на крюк, вливали в рот
ядовитые настои трав. Язык развязывался, в полубреду я отвечал
на вопросы, рассказывал, объяснял, снова отвечал... Возле меня
неотложно дежурили три волхва. Звукозаписывающая аппаратура
фиксировала каждое слово, а волхвы всматривались в мое лицо, в
глаза, анализировали движение мышц, подергивание кожи. Я был
опутан датчиками, на экране ЭВМ бешено дергались ломанные
линии, но волхвы, судя по всему, в них разбирались.
Мое словоблудие оказалось недостаточным. К тому же сочли,
как выяснилось потом, что поставлен гипноблок, и мой ранг
лазутчика сразу повысился. Жрецы-техники ушли, взамен явился,
как я решил, настоящий палач. Привязав к столбу, меня снова
накачивали ядами. Теперь химическими. Дикая боль выворачивала
внутренности, разбухшее сердце стояло в горле... Но дозы были
подобраны так, что сознание я почти не терял. Что я кричал, что
говорил — не помню. Знаю зато твердо: хотел бы что-то утаить,
не вырвали бы. Сам открыл в себе упрямство интеллигента,
которое не сломить примитивной физической болью.
Без пыток прошел только один день. Я решил, что пришел
конец пыткам, но только теперь попал к настоящему мастеру
заплечных дел. Меня отволокли в другую комнату, где я увидел
дыбу, "испанские сапоги", горн с раскаленными железными
прутьями...
Когда я висел на дыбе, явился неожиданно верховный волхв.
Младшие суетливо посадили его в кресло. Волхв движением бровей
услал их прочь, оставив палача, тупое животное, которое вряд ли
вообще могло говорить.
— Что скажешь теперь? — спросил волхв мирно.
Я боролся с темнотой, которая гасила сознание. Мой голос
упал до шепота:
— Оказывается, ты редкостный дурак... Не знать таких
вещей!
— Чего я не знаю? — заинтересованно оживился он.
— Самого главного... Или у вас этого нет? Это вон его,
палача, пытками можно заставить признаться даже в том, чего он
не понимает... Твои пыточные приемы рассчитаны на животных, а я
человек... Или тебе еще не встречались люди? Или тут все
ломаются перед болью? Или у вас, животных, ничего нет дороже,
кроме тела? Дурак ты, а еще волхв! Не понимаешь... Не по
разуму... Нет, разум тут ни при чем... Тебе не понять... ты сам
всего лишь животное... пусть разумное, но животное...
Последние слова я едва шептал. Чернота сомкнулась над моей
головой.
Когда мне удалось разомкнуть воспаленные веки, я обнаружил
себя в чистой белой комнате. Я лежал в просторной мягкой
постели, на мне было легкое одеяло из пуха. В воздухе сильно
пахло травами. Я чувствовал себя слабым, но боли не было.
Справа на придвинутом столе играла в солнечных лучах
хрустальная ваза, доверху наполненная отборным виноградом. На
столе громоздились сочные груши, яблоки, персики.
Рядом со мной, не шевелясь, лежала девушка. Молоденькая,
миловидная, хорошо сложенная. Видя, что я обнаружил ее,
приподнялась с готовностью:
— Что изволишь, господин мой?
— Оденься,-- велел я шепотом, потому что гортань почти не
повиновалась.-- Ты кто?
— Твоя рабыня, господин.
— Как зовут?
— Илона, господин.
— Илона, меня зовут Юраем. Господином не зови, я не
господин тебе. Если это в моей власти, отпускаю тебя на волю.
Если нет, будь рядом, но рабыней себя не чувствуй. В моей
стране рабов нет.
Она растерянно раскрыла рот:
— Неужели ты из такой бедной страны, госпо... прости,
Юрай?
— Моя страна в сто миллиардов раз... Хотя, это не
измерить... Мы богаче, теперь я понимаю, насколько богаче. Тебя
зачем прислали?
— Я должна помочь тебе обрести силу,-- ответила она не
очень уверенно.
— Я ее не терял,-- прошептал я, чувствуя страшную
слабость и головокружение.-- Я не терял. Зачем я понадобился?
Она наконец выбралась из постели, пошуршала одеждой. Когда
я, преодолев головокружение, открыл глаза, Илона, уже одетая
стояла возле моего ложа. В ее протянутых ладонях были гроздья
винограда:
— Это восстанавливает силы, госпо... Прости, Юрай. Силы,
которые ты не терял. А тебя лечат, чтобы отправить в Рим.
Верховный волхв сказал, что у тебя стоит сверхмощный гипноблок.
Здесь его не сумели вскрыть, зато в Риме настоящие мастера...
Ее щебечущий голос еще звенел в моих ушах, но черное
забытье уже затопило мозг. Свет померк.
Выкарабкивался я несколько дней. Все время я был под
обезболивающими... Точнее, это было даже не обезболивающее, а
более опасное, потому что вместо боли я чувствовал
удовольствие, когда мне вправляли суставы на руках и ногах,
когда отдирали при перевязке пересохшие бинты.
Часто бывал у моей постели расстроенный Тверд. Я был
растроган, видя как он сокрушается. Кто я ему? Да и привык он к
жестокости своего мира, к пренебрежению человеком. А все-таки
навещает, что-то приносит. Рассказывает воинские истории с
жуткими подробностями, в наивной попытке развлечь.
Когда я немного окреп, вместе с Твердом и Илоной меня
отвезли на вокзал. На обществе Тверда я настоял, угрожая в
противном случае остановить себе сердце. Верховный волхв
согласился, скрипя зубами. Я доказал свою крепость, а такой,
как они поняли, в самом деле может заставить себя умереть по
своей воле.
На этот раз мы ехали в княжеском. Половина вагона была в
нашем распоряжении, а стража располагалась в крайних купе с
обеих сторон вагон. Тверд откровенно радовался, предвкушая
рассказы о необычной поездке, о роскоши княжьего вагона, Илона
присматривалась ко мне, не в состоянии понять своей роли. Мне
было не до того, чтобы читать лекции о равенстве. Надо
объяснять с нуля, а я еще не придумал, как спасти свою шкуру.
Духовное раскрепощение Илоны подождет, ей пока неплохо. Главное
— придумать, как миновать застенки Рима.
Мне из вагона выходить запретили даже со стражей. Правда,
ехали мы в самом деле по-княжески. В вагон доставляли лучшие
фрукты, лучшую дичь, несли лукошки, доверху заполненные
земляникой, черникой, брусникой, подносили жареных голубей,
тетерок, глухарей, рябчиков, тащили только что пойманную
севрюгу, стерлядь...
Тверд и Илона выскакивали на каждой станции размяться на
перроне. Они все больше сдруживались. Илона держались поближе к
Тверду, а у меня, когда я видел их вместе, щемило сердце от
жалости и недоброго предчувствия.
Поезд мчался через ночь, через день, а я почти не отходил
от окна. Боль меня не отпускала, но это была другая боль. Из
окна я часто видел просторные виселицы, поставленные на самых
видных местах. Петель было много, они почти никогда не
пуст...
