Юрий Никитин. Далекий светлый терем
страница №6
...было, понять в технике звездников, все равно как и вобщественном устройстве, удавалось мало, но теперь даже капитан
при всей своей тревоге за экипаж, убедился, что от них ничего
не скрывают, и лишь свои мозги виной, что не вмещают сверх
того, что могут вместить.
Еще к своему безграничному удивлению удалось выяснить, что
на планете целых шесть государств со своим устройством. Правда,
так и не удалось выяснить, что за устройства и где границы
государств: везде принимали одинаково, везде улыбались, везде
разрешали пользоваться хранилищами информации.
Через неделю капитан выпустил еще две группы
исследователей. Теперь штурман вернулся в опустевший корабль и
оттуда поддерживал со всеми видеосвязь. Максимов похудел, глаза
его ввалились, но он пел за работой, и Даша никогда не видела
его таким счастливым.
Капитан был единственным, кто даже не пытался проникнуть в
сокровищницы знаний. Он взял на себя охрану, как он определил
свои функции, и целыми днями слонялся вокруг информариев, где
трудились земляне, присматривался к всегда приветливым
звездникам.
Высокий, мускулистый, в черном облегающем комбинезоне, с
каменным лицом и холодными глазами, он и раньше вызвал
неприязнь постоянными требованиями соблюдать дисциплину,
порядок, субординацию. Если штурман и механик принимали это как
должное, то остальные, непрофессионалы, чувствовали
раздражение.
У Даши капитан сначала вызывал двойственное чувство. С
одной стороны импонировала суровая решительность,
непреклонность, с другой стороны — отталкивал узколобый
педантизм в соблюдении правил внутрикорабельной жизни. Когда же
в экспедиции появился блистательный Максимов с его абсолютным
неприятием дисциплины, она окончательно сделал выбор и с
капитаном с тех пор здоровалась подчеркнуто вежливо и предельно
холодно.
В работе пронеслась еще неделя. Максимов перешел в дальний
информарий, где накапливались труды по философии, этике,
механик почти неотлучно находился при вездеходе, наотрез
отказавшись знакомиться с транспортом звездников, "чтобы не
расстраиваться зазря", и капитан выбрал момент, чтобы подняться
в отдел техники, где Даша напряженно изучала планы и таблицы,
диаграммы, пытаясь ухватить хотя бы общие принципы работы
механизмов звездников.
Зал был огромный, пустой, экраны и считывающие механизмы
стояли только под стенами. Даша торопливо просматривала
каталог, все больше углубляясь в историю, в надежде найти
аналогию с земными устройствами, капитан прохаживался
взад-вперед, искоса посматривая на девушку. В этот момент никто
не видел его лица, и он мог позволить себе выглядеть не таким
твердым и суровым.
Вдруг в коридоре послышался тяжелый топот. Капитан
напрягся, мгновенно оказался возле Даши.
В зал вбежали золотые гиганты, вспыхнуло сияние. Но лица
звездников были как грозовые тучи, глаза метали молнии. В руках
мелькали металлические прутья, обломки труб.
Капитан инстинктивно закрыл собой Дашу, рука легла на
рукоять бластера. Глаза у Даши были круглые от страха, как два
блюдца.
— Что им нужно?
Мимо пронесся золотокожий гигант. Пахнуло теплом, земляне
ощутили покалывание в теле, но тут в зале грохнуло, а гигант на
бегу ударил железным ломом прямо по экрану информария. Гулко и
страшно ухнуло, посыпались осколки. За черным провалом блеснули
сиреневые кристаллы.
По всему залу гремело, взрывалось. Золотые гиганты
остервенело крушили аппаратуру, рвали провода, ломали приборы,
под ногами жутко хрустели кристаллы. Кто-то с наслаждением
всаживал из короткой трубочки атомные пули в компьютеры,
экраны, аппаратуру, там ахало, плазменно-белые вспышки озаряли
зал, по стенам метались черные тени, на пол рушились обломки
немыслимо сложных приборов, брызгала цветная жидкость, страшно
кричали квазиживые механизмы...
Капитан с силой придавил Дашу лицом к своей груди, не
давая ей повернуть голову. Мускулы его окаменели, ныли,
сжавшись от абсолютной беспомощности, но гиганты не обращали на
них внимания, рушили механизмы, стреляли, ломали, уничтожали,
кто-то зло оттолкнул их, но, видимо, этим спасал их, ибо тут же
на это место с грохотом и лязгом обрушилась целая стена из
крохотных экранов, металлических конструкций, на полу вспыхнули
и рассыпались зеленой пылью детали...
— Что это? — простонала Даша.
— Тихо-тихо, успокойся. Все потом.
— Почему они?
— Да замолчи же!
Пахло горелым железом. В зале вспыхивало багровым. Двое
гигантов прошли мимо землян к выходу. Грохот утихал, звездники
бросали орудия уничтожения, переговаривались, медленно покидали
разрушенный информарий.
Мимо прошел гигант — прекрасный, горячеглазый. Он все еще
сжимал железный прут, болтался по ветру разорванный рукав. Даша
перехватила его взгляд, спросила отчаянно:
— Что случилось?
Звездник на миг остановился, окинул обоих взглядом. Его
губы неохотно разжались:
— Не поймете... Мы — лишь придатки машин. Они нас...
поработили.
Даша вскрикнула:
— Они? Вас?
— Да.
— Но это же вы их рушили...
Гигант, уже уходя, оглянулся, глаза его были глубокие и
грустные:
— Еще не поймете. Не буквально рабство, как у вас, а...
вам, наверное, еще трудно понять.
Он ушел, в зале было мертво. Под ногами хрустело,
помещение усыпали осколки. В стенах зияли дыры, кое-где свисали
оплавленные конструкции.
Вечером капитан устроил экстренное совещание. Максимов,
Даша, механик присутствовали лично, остальные — на экранах.
Капитан нетерпеливо дождался, пока все отрапортуют о готовности
докладывать, и сказал резко:
— Внимание!.. Объявляю чрезвычайное положение. На планете
свирепствует жесточайшая... война.
Он сказал это резко, с нажимом, но все смотрели
непонимающе. Механик прервал молчание:
— Капитан, я правильно понял? Война?
— Да.
— Но кто... установил?
— Я,-- ответил капитан. Заметив недоверие на лицах,
повысил голос.-- Вы занимаетесь своими делами, исследованиями,
а я — безопасностью корабля и... вашей безопасностью. Так что
за свои выводы отвечаю.
— Капитан,-- вскричал механик, ощутив угрозу пребыванию
на планете,-- нигде нет никакой войны!.. Все радушны, все
занимаются своими делами! Наши группы побывали во всех регионах
планеты, и спокойно везде.
Капитан холодно взглянул на него, перевел взгляд на
экраны, где возбужденно жестикулировали ученые.
— Повторяю,-- сказал он медленно,-- война жестокая.
Вовлечены все ресурсы... Если мы не видим обмена ядерными
ударами, то это ничего не значит. Кто из вас знает, как воюют
сверхцивилизации?
На миг воцарилась тишина, лишь Максимов выпрямился в
кресле, возразил:
— Война — дикость, высокий разум на нее не способен. Я
не верю.
— Ваше дело,-- сказал капитан холодно.-- Но от вездеходов
больше, чем на сотню шагов, не отходить. Возможно экстренное
возвращение на корабль.
Максимов вскочил как подброшенный катапультой, лицо его
побагровело:
— Вы... вы не смеете такое приказывать! Вы не специалист,
вам не понять как многое мы только-только начинаем понимать...
Капитан сказал жестко, как припечатал:
— Не вам возражать. Кто испортил компьютер в вездеходе?
Подозреваю, что намеренно.
Максимов огрызнулся:
— Ваши кибернетические игрушки — помеха на пути
культуры! Я сумел понять истинный путь, где машинам нет
места...
Капитан остановил на нем долгий испытующий взгляд:
— Ладно,-- сказал он наконец.-- С вами разберемся на
Земле. Сейчас же совещание окончено. За нарушения приказа буду
от работы отстранять.
Он выключил экраны, и Максимов тут же вскочил, ринулся к
выходу. Даша бросилась за ним. Ее волосы рассыпались по плечам,
сделав ее похожей на миниатюрную копию звездницы.
— Готовь вездеход,-- сказал капитан.
Механик вышел вслед за Дашей, а капитан, подумав, вызвал
группу Макивчука:
— Что у вас?
Вспыхнул экран. Неземная красота города выбила дух, и
капитан подумал потрясенно, что никогда не привыкнет, и на
Земле будет тосковать о таком совершенстве...
Он нахмурился, дал увеличение. Улицы приблизились, и он
сразу понял, что здесь что-то ошибочно.
Город явно брошен, хотя люди встречаются часто. Одни
лежат, где попало, другие сидят, кое-кто бесцельно двигается,
иногда даже мелькнет летательный аппарат, но вот один врезался
в стену, хотя скорость черепашья, грянул взрыв, на каменной
стене осталось красное пятно, а к земле медленно полетели
обломки...
— Макивчук,-- резко спросил капитан,-- что происходит?
Голос Макивчука злой, усталый, заполнил помещение:
— Началось два-три дня назад. Эпидемия, что ли? Бросали
все, застывали, на все им наплевать... Мы только наблюдали, а
сегодня не утерпели, когда начали умирать — взяли одного,
выспросили без всякой деликатности... Оказывается, возникла
философская теория, что в мире нет ничего, кроме твоего
сознания. А все остальное, дескать, иллюзия! Тут каждый теперь
считает себя центром мира, пупом вселенной, единственной
реальностью. Все остальное, мол, только мерещится.
Представляете? Даже свои руки-ноги кажутся, а на самом деле их
нет!
Голос Макивчука дрогнул, сорвался:
— Представляю,-- сказал капитан мрачно.-- Чего ж тогда с
миражами церемониться?
— Вот-вот и я о том же! Сами они пусть. А ежели нас за
миражи сочтут?
— Не попадайся под ноги,-- посоветовал капитан.
Он выключил связь, пристегнул бластер. Максимов и Даша уже
сидели на заднем сидении, механик вопросительно оглянулся.
— Гони в нижнюю часть,-- велел капитан.-- Хочу увидеть,
что еще сделали с силовыми установками.
Максимов долго молчал, затем сухо попросил высадить его
возле красочного парка, там как раз вокруг цветочной клумбы
собирались люди. Капитан заколебался, но место выглядело
донельзя мирным, жители с любопытством рассматривали быстро
сменяющиеся картины на небе, да и Максимов держался
оскорбительно вежливо, всем видом намекая на трусость капитана,
и тот велел механику:
— Останови.
За Максимовым, не спрашивая разрешения, выпрыгнула Даша.
Уже на земле она обернулась и сказала подчеркнуто вежливо:
— Капитан не будет возражать, если я помогу доктору
Максимову в его исследованиях.
— Не возражаю,-- ответил капитан с усилием.
Механик тронул машину, двое остались позади. Капитан
заставил себя смотреть вперед, механик деликатно помалкивал.
Максимов уловил какой-то смысл в символах, которые
появлялись на небе, и весь ушел в расшифровку. Когда Даша
попыталась напомнить о своем существовании, он резко оборвал
ее. Да и понятно, что вовсе возненавидит, если она оторвет его
еще хоть раз, когда он едва-едва начинает понимать ход мыслей
жителей могучего звездного мира...
Она сперва держалась в стороне, потом вышла на улицу. От
сверкающей красоты в который раз перехватило дыхание. Не скоро
такое будет на Земле, немало смениться поколений, да и то --
если у каждого поколения вкус будет улучшаться сразу на
порядок...
Сквозь низкое огромное окно она видела комнату, хотя это
могло быть цехом, мастерской или еще чем-то, а сердце сжималось
от тоски: слишком прекрасно, не скоро так будет на Земле...
Вдруг в помещение как ветер влетела женщина, вся в
золотом, светлая, и Даша сжалась от неловкости, ощутив себя
безобразной мартышкой. Женщина сдернула со стены картину, и
Даша с изумлением, затем с ужасом увидела, как эта женщина, вся
— одухотворенная красота, зло рванула полотно, с хрустом
разбила раму, затем лихорадочно стала доставать с полок древние
богато украшенные книги. Она люто вырывала страницы, и пол был
усеян хрупкими быстро тающими листочками, так же ожесточенно
срывала со стен и колонн украшения, разбивала хрупкие каменные
кружева, от ее рук грохнулась на пол и разлетелась на куски
статуэтка.
Даша вздрогнула, огляделась. На улицу высыпала толпа
звездников. Всеми владело грозное веселье. Со смехом,
шуточками, кое-где и с грозными возгласами они начали сбивать
со стен барельефы, ломать старинные статуи, швырять камни в
окна, где блестели разукрашенные стекла.
Неподалеку глухо бухнуло, дрогнула земля. Вокруг
сброшенного с постамента памятника человеку в древней одежде
прыгали люди, били по нему прутьями, и после каждого удара
часть статуи исчезала бесследно...
Справа загрохотало. Группа звездников выволокла на площадь
громадный компьютер, Даша не успела поразиться, что при такой
сверхтехнике тащат волоком, но тут компьютер уже был водружен
на постамент. Подошла молодая женщина и бросила к подножью
охапку цветов.
Никто не тронул Дашу, когда она шла по улице, никто не
остановил, и она смогла видеть с какой скоростью
распространяется эпидемия внезапного техницизма, техномании,
как без сопротивления берет верх над всеми другими сторонами
человеческой деятельности. Древние храмы разрушались или
переоборудовались под склады, музеи искусств превращались в
лаборатории, но самым чудовищным было то, что звездники
проделывали это со страстью, радостно, вдохновенно, словно
истину жизни узрели лишь теперь.
Она нажала кнопку вызова:
— Вызываю корабль,-- сказала она торопливо.-- Наблюдаю
внезапную вспышку сайонтизма. Техника подавляет все остальные
стороны деятельности...
— Продолжайте наблюдение,-- сказал штурман.-- Странности,
Даша, не только в вашем регионе. На соседнем материке --
наоборот, взрыв антисайонтизма! Громят машины, поголовно
ударились в искусство. Наблюдайте, для общей картины фактов еще
недостаточно.
Она не успела отключиться, как в наушниках щелкнуло, и
далекий голос крикнул с нотками отчаяния:
— Вызываю корабль! Наблюдается внезапный и
неконтролируемый всплеск антинауки, контркультуртрегерства,
взрыв антифункцонализма...
Она выключила связь, постояла на площади и пошла обратно.
Голова шла кругом, а от отчаяния и бессилия перехватило горло.
Конечно, питекантропам не понять людей ХХ века, но и
питекантропы, возможно, смогли бы определить, что такой
человек, скажем, болен или ранен... Или не могли бы?
В скверике неподалеку от информария, где остался Максимов,
собралась группа звездников. Все внимательно слушали высокого
мужчину, что проворно вскочил на возвышение и заговорил быстро,
не давая себя остановить или прервать:
— Величайшая истина состоит в том, что перед лицом Ничто,
которое делает человеческую жизнь абсурдной, бессмысленной,
прорыв одного индивидуума к другому, подлинное общение между
ними невозможно! Экстаз может объединить человека с другими, но
ведь это экстаз разрушения, мятежа, рожденного отчаянием
абсурдного человека...
Вдруг рядом с Дашей, словно из сгустка черного вихря,
вынырнул капитан. Он молниеносно выхватил бластер. Прежде чем
Даша успела схватить за руку, блеснула короткая плазменная
вспышка. Оратор пошатнулся, в груди его насквозь зияла дыра, в
которую свободно прошел бы кулак.
Капитан толкнул Дашу, выводя из ступора, и в следующее
мгновение она уже неслась за ним, тщетно пытаясь вырвать руку.
— Зачем? — крикнула она на бегу.
— Диверсант,-- ответил капитан зло.
— Какой же он диверсант...
— Самый настоящий! Прибавь ходу, как бы не погнались...
Лучше бы он бомбы метал, пусть даже атомные.
Он ворвался в информарий, волоча за собой
полузадохнувшуюся от неистового бега девушку.
— Я больше не могу,-- всхлипнула она.
— Да? — сказал он.-- А вот Максимов на вызов что-то не
отвечает...
Неведомая сила подхватила Дашу и понесла вверх по
лестнице, вышибла ее телом невесомые двери. Капитан бежал
следом, улыбка его была горькой.
Максимов сидел посреди зала прямо на полу, сгорбившись и
скрестив ноги. Он даже не повел глазами в их сторону, и Даша с
ужасом увидела, что они пустые, как у новорожденного или
идиота. Рот его был приоткрыт, из уголка текла слюна.
— Коля! — вскрикнула Даша.
Она бросилась ему на шею, заглянула в лицо. Голова
Максимова болталась, лицо оставалось бессмысленным. Капитан,
все еще держа бластер наготове, с беспокойством оглянулся.
— Как бы не зацапали,-- сказал он с беспокойством.-- Надо
уходить.
— Что с Максимовым?
— Узнаем на корабле,-- бросил капитан коротко.
Он швырнул Максимова на плечо, ринулся к выходу. Даша
бежала сзади, придерживая свесившуюся голову Максимова.
На улице они вскочили в вездеход, где уже ждал
обеспокоенный механик.
— Полный ход! — яростно велел капитан.
Он наглухо задраил люк, и машина понеслась к кораблю.
Механик едва успевал объезжать звездников, что потеряли или
намеренно отказались от защитных силовых полей и теперь
бесцельно выходили, иные даже ложились на проезжей части.
Попадались руины, дважды дорогу преграждали разрушенные
механизмы, но капитан смотрел вперед, челюсти его были сжаты, и
вездеход на скорости проламывался сквозь преграды.
Медики встретили их у трапа корабля, тут же утащили
Максимова. Капитан сунул бластер в кобуру, лишь когда двойная
крышка люка закрылась, сам пересчитал землян.
— Всем в рубку! — он взглянул вслед медикам и
поправился.-- Нет, в медотсек.
Максимова распластали на столе, хирург, бегло просмотрев
данные диагноза, тут же вкатил ему лошадиную дозу тонизатора.
По телу Максимова прошла судорога, он задышал чаще, глаза
подернулись пленкой. Психолог взял другой шприц, всадил в вену
и нажал на поршень. Лицо Максимова оставалось мертвенно
бледным, но губы чуть дрогнули, он прошептал:
— Философские бомбы... сенсуалистский удар...
Остановите...
Психолог поспешно взял другой шприц, но капитан остановил:
— Довольно. Что из него выжмешь?.. Сами разберемся.
Даша взглянула в великом изумлении:
— Без него?
Капитан люто сказал:
— Да, без него! Он и так сказал достаточно, даже если сам
еще не понял. Не ясно? Сверхцивилизации не дерутся дубинками,
будь они деревянными или атомными — для них разница невелика.
Дубинка — оружие дикарей, но даже у нас удачным словом ранишь
больше, чем камнем...
Они стояли вдоль стен, выжидающе смотрели на него.
— С техникой у них в порядке,-- продолжал он.-- Ни одна
сторона не может рвануть другую, а самой уцелеть. Остается
ударить по самому человеку... Вот это победа, так победа! Ведь
цель войны — покорить противника? Унизить его? Доказать свое
превосходство. Вот они и ударили...
Механик кашлянул, прочистил горло и сказал:
— Другая сторона ответила тем же.
— Да.
— Так как же идет война? — спросил недоумевающе один из
ученых. Капитан узнал одного из наиболее заносчивых, не
упускавших случая обвинить его в пришибеевщине.-- Должны же
быть обмены ударами... термоядерными и аннигиляционными!
Капитан вскочил, он был бледен как смерть. От экрана падал
слабый свет, и капитан казался болезненно зеленым. Голос у него
странно изломался, словно мышцы перехватило острой болью:
— Когда на Земле приручили коней, то в мечтах на Луну
летали на крылатых конях... Александр Великий летал туда же на
орлах, Ганс Пфааль Эдгара По добрался уже на воздушном шаре, а
Жюль Верн отправил своих героев на Луну внутри пушечного
снаряда... А когда пришла пора ракет, то простаки решили, что
это и есть ключ во вселенной. Мы же видим, что ракеты остались
в окололунном пространстве, до звезд добираемся только по
силовым полям Вселенной... Не понятно? Они дерутся идеями!
Находят или создают какую-нибудь вредненькую философскую идею,
например, антисайонтизм, умело принаряжают, забрасывают в
лагерь... не cкажу, противника, это грубо, а в лагерь людей,
избравших другой путь развития общества. Тогда-то пораженные ею
и начинают крушить собственную технику, собственные ядерные
бомбы, если они еще есть... Эти в отместку наносят ответный
удар: запускают, скажем, через спутник в рамках культурного
обмена философскую систему, например, что весь мир — иллюзия в
сознании единственно сущего объекта...
— Солипсизм,-- пораженно вскрикнула за его спиной Даша.
— Что? — не понял капитан.
— Солипсизм,-- повторила Даша убито.-- Было такое в
средние века на Земле...
— Свои знания,-- вырвалось у капитана,-- полученные от
нашего дорогого Максимова, приберегайте. Здесь война не землян.
Я тоже могу подобрать аналоги гедонизму, луддизму,
иррационализму и прочим учениям, которые в умелых руках уже
стали бомбами, снарядами, орудиями массового поражения! Да
только все не так просто... Но понять кое-что можно. Например,
город Золотого Кристалла погиб, как только там клюнули на
удочку, что через откровение можно постичь более сложные
истины, чем через знания. Улицы усеяны...
— Трупами? — ахнул кто-то.
Капитан не смог затушить презрение в голосе:
— Можно сказать и так... Если сидят в пыли посреди улиц,
отказавшись от достижений науки и культуры, пытаются достичь
некого сверхзнания путем мистического соединения с Мировым
Разумом, то они мертвы для общества. Кстати, Максимов тоже на
этого червяка клюнул. Так что вам, Даша, лучше знать: солипсизм
это, агностицизм, буддизм или экзистенциализм... Но лечить
будем нашими допотопными средствами, не обессудьте.
Все ошеломленно молчали. Капитан вытер пот, сказал с
горьким смешком:
— Какое там порабощение Земли? Мы все еще предпочитаем
развлекательные книжки, по телевизору — концерты и боевики,
сложных проблем шарахаемся... От умных разговоров нас либо в
сон клонит, дибо на похабные анекдоты тянет. Уцелели же здесь?
Один Максимов ранен. Так что если какую опасную философию
запустить по всемирному телевидению, то абсолютное большинство
наших достойных граждан тут же переключит канал на хоккей или
футбол... Нет, друзья, нашу Землю им не покорить!
ПИГМАЛИОН
— Любимая,-- шептал он в смертельной тоске.-- Любимая...
Слезы застилали глаза. Стало трудно дышать, он прижался
лицом к холодному мраморному пьедесталу. Галатея стояла над ним
прекрасная, холодная, недоступная.
Его сотрясало отчаяние. Он вскинул голову, жадно
всматривался в сказочно совершенное лицо, отказываясь верить,
что эту красоту создал именно он, именно он сумел взлет души и
тоску по недосягаемому воплотить в этот камень!
И вдруг ощутил, что ее лодыжка в его ладони чуть
шевельнулась. Дрогнули пальцы правой ноги, пробежала почти
незаметная волна жизни по левой. Мрамор стал мягче, теплее...
Он смотрел сумасшедшими глазами, как статуя оживает, как,
сохраняя мраморную белизну, шевельнулись руки, мучительно
медленно пошли вниз, опустились к бедрам. Девушка начала
поворачивать голову, ее ресницы дрогнули. Ее взгляд пробежал по
мастерской, задержался на миг на неотесанных глыбах мрамора,
заскользил дальше, пока не остановился на нем — скульпторе.
Ее губы медленно наливались алым. Наконец она раздвинула
их, и Пигмалион услышал голос:
— Где я?
Он молчал, потрясенный. Слаще и удивительнее не слыхал
голоса, уже это могло бы отобрать у него дар речи.
Она легко спрыгнула с пьедестала. Он напрягся в невольном
ожидании тяжелого удара глыбы мрамора о пол, но ее шаги
оказались мягкими, неслышными. Она двигалась легко и грациозно.
— Где я? — повторила она.-- Ответь, создавший меня!
Пигмалион прокашлялся, прочищая горло, сказал хриплым
голосом, который самому показался грубым, как неотесанный
камень:
— Ты у меня в мастерской... Я скульптор Пигмалион, а тебя
я назвал Галатеей. Боги тебе, моему лучшему творению, даровали
жизнь.
Она легко и светло улыбнулась, сказала замедленно, как бы
с удивлением прислушиваясь к своим словам:
— Слава тебе, творец! Ты творец?
— Я только скульптор,-- сказал он растерянно.
— Ты — творец,-- возразила она серьезно.
— Галатея,-- сказал он, делая к ней шаг,-- ты поспоришь
красотой с богинями. Даже не знаю, как мне это удалось! Я очень
люблю тебя.
— И я люблю тебя,-- ответила она.
Он протянул к ней руки, она шагнула навстречу, прижалась к
нему, такая нежная, что у него помутилось в голове, а сердце
едва не выпрыгнуло. Счастье разрывало ему грудь, и странным
было чувство, когда он чуть не разгневался на нее за то, что
она подставила губы для поцелуя ему, такому несовершенному,
грубому, неуклюжему!
С этого дня Пигмалион зажил как в сладком тумане. Так,
судя по хвалебным гимнам, ощущают себя только боги на Олимпе...
По ночам, когда она засыпала, он подолгу смотрел ей в
лицо, всякий раз изумляясь, что ему выпало такое счастье, что
может смотреть на нее, дышать одним воздухом с ней, слышать ее
мерное дыхание...
Галатея оказалась и хорошей помощницей. Готовила по его
вкусу, а немного погодя ознакомилась с работой скульптора и
ранним утром, когда Пигмалион еще крепко спал, ходила далеко к
реке за глиной.
Инструменты Пигмалиона теперь всегда были в полном
порядке, очищены от глины, вымыты. Впервые за много лет одежда
его оказалась заштопана, а вскоре Галатея сшила ему красивые
одеяния, на которые с завистью посматривали городские щеголи.
Когда о ней пошла молва, к нему под разными предлогами
стали заглядывать приятели, заходили даже отцы города. К их
любезностям и ухаживаниям Галатея отнеслась холодно, восторги
пропускала мимо ушей, а когда Пигмалиону частые посещения
начали мешать работать, она сумела всех вежливо отвадить.
Пигмалион теперь работал в мастерской исступленно, словно
стремился наверстать потерянное время медового месяца. Если
работа над новыми скульптурами не клеилась, уходил, подолгу
бродил по ту сторону городских стен, лазил по крутым скалам и
забирался в густые рощи, спускался в овраги, домой возвращался
поздно.
Однажды она очень долго ждала его, тщательно приготовила
все на утро, разогрела и поставила на стол любимые кушанья
скульптора, ее создателя. Однако его все не было, и она снова и
снова убирала мастерскую, которая и так сияла непривычной
чистотой, заботливо перепроверила инструменты.
Когда зажглись первые звезды, она набросила покрывало на
голову — иначе мужчины пойдут толпой следом, шушукаясь как
женщины и обсуждая ее красоту,-- закрыла двери мастерской и
бесшумно выскользнула на улицу.
С городской стены видно далеко, и Галатея обошла по ней
вокруг всего города, но Пигмалиона так нигде и не увидела.
Усталые ноги послушно спустили ее вниз на площадь, где она
прошла мимо опустевшей на ночь школы математиков, аллеи логиков
и бассейна философов. Оставалась харчевня, что на краю площади,
оттуда дорога ведет в порт, там часто пируют пьяные моряки и
бродячие солдаты, харчевня пользуется дурной славой, и философы
постоянно требуют от властей, чтобы ее закрыли.
Галатея осторожно заглянула в приоткрытую дверь. В лицо
пахнуло запахами жареного мяса, кислого вина, острых специй. В
грязном темном зале с низким потолком сидели за длинными, грубо
сколоченными столами люди.
Трое обросших грязью и небритых солдат шумно веселились за
отдельным столом, орали, хвастались, обнимались, требовали еще
вина. Возле двери за двумя сдвинутыми столами расположились
пятеро крестьян, а ближе к жарко пылающему очагу ерзала на
лавке спиной ко входу раскрасневшаяся женщина. Когда она игриво
оглядывалась на солдат, Галатея рассмотрела с отвращением, что
лицо женщины густо и неумело нарумянено, и что в глубоком
вырезе платья кожа в тонких морщинках.
Рядом с ней сидел, раскачиваясь в такт песне и обнимая
женщину за плечи, тоже спиной к Галатее, широкоплечий мужчина с
кубком вина в руке. Галатея еще не видела его лица, но сердце
застучало тревожно. Мужчина сделал большой глоток, заглянул в
кубок, крякнул и допил остальное. Женщина взвизгнула, когда он
лихо швырнул его оземь.
Примчался хозяин харчевни. Мужчина выкрикнул пьяно:
— Еще вина, только хорошего! А ту бурду, что покупаешь в
соседних селах, вылей свиньям в корыто!
Крестьяне глухо заворчали. Один из них поднялся, угрюмо
смерил взглядом Пигмалиона, сказал тяжелым, как гром, голосом:
— Это наше вино. Оно впитало все лучи солнца, начиная с
ранней весны и кончая поздней осенью. Это благословение небес!
Если же ты, скотина, еще раз посмеешь сказать о нем
непочтительно, я вобью в твою лживую глотку твои гнилые зубы
вместе с этими словами!
Пигмалион вскочил. Женщина ухватилась за полу его хитона,
но скульптор оттолкнул ее, шагнул к обидчику:
— Что за ворона здесь каркает?
— Это ты ворона,-- ответил крестьянин зло,-- но я научу
тебя говорить с людьми!
Он замахнулся. Сам рослый, жилистый, с длинными
мускулистыми руками, Пигмалион легко увернулся, отбил второй
удар и вдруг быстро и страшно ударил сам.
Крестьянин содрогнулся, словно налетевший на скалу
корабль, переломился в поясе и рухнул плашмя так, что
деревянный пол задрожал. Солдаты оглянулись, одобрительно
ударили рукоятями мечей в щиты.
Пигмалион вернулся к очагу, снова обнял гетеру, что уже
услужливо протягивала ритон с вином, искательно заглядывала в
глаза.
Крестьяне подняли поверженного, усадили за стол, но тот
все падал со скамьи, и лужа крови растекалась по выскобленным
доскам.
Галатея в нерешительности стояла у двери. То бралась за
ручку, то отпускала, а в щель был виден этот странный мир, этот
безумный мир; видела она и безумие своего создателя, а как
поступить — не знала. Веселье то вспыхивало, то угасало,
солдаты заревели походную песню, стучали по столу огромные
глиняные кружки, между столов заскользила юная девушка, она
убирала пустую посуду, и Галатея с ужасом наблюдала, как ее
создатель, не выпуская плеча женщины, повернул смеющееся лицо к
девушке, попытался обнять другой рукой за бедра. Девушка
увернулась, и скульптор едва не упал, глаза его блеснули
странным огнем, но гетера рядом, она не так молода, но рядом, и
вот он с ней, вот он с ней, вот он с ней...
Сердце Галатеи билось отчаянно. Солдаты все еще ревели
вовсю песни, когда создатель повернулся к ним, щеки его
раскраснелись, он зло прикрикнул; солдаты не поняли его, и он
заорал громче, требуя прекратить ослиный рев. И тогда
рассвирепевшие солдаты стали подниматься из-за стола...
Примчавшись домой, она не успела привести себя в порядок,
как услышала царапанье по двери. Скрипнуло, появилась светлая
щель, расширилась. В дверях стоял, пошатываясь, темный силуэт,
а сзади светила огромная луна, и волосы гостя выглядели
серебряными.
Силуэт качнулся, исчез, послышался глухой стук. Галатея
вскочила, разожгла приготовленный светильник.
С пола поднимался ее создатель. В крови и грязи, хитон
разодран, волосы слиплись, под глазом расплывается огромный
кровоподтек.
Галатея подбежала. От создателя несло кислым, хитон
испачкан, от него отвратительно пахло.
Она ощутила тошноту, но, пересилив ее, помогла создателю
дойти до ложа. Он тут же завалился на чистые простыни, на его
умном лице блуждала идиотская улыбка. Он порывался петь, но
слова с хрипом застревали в горле; он тяжело ворочался, мешая
снимать грязную одежду, капризно дергал ногами...
Утром он лежал бледный, тихо постанывал. Галатея
попробовала поднять ему голову, но он взмолился:
— Не нужно! Весь мир переворачивается...
— Создатель, ты заболел?
— Еще как!.. Голова разламывается. Ох, за что я
мучаюсь...
— Что мне нужно сделать для тебя, создатель!
— Ох, не знаю... Разве что снова превратиться в камень.
Галатея не поняла:
— Зачем?
— Ох, не знаю... По голове как будто кто молотом бьет...
— Я хочу понять,-- сказала она медленно,-- что с тобой
случилось? Я самая совершенная на свете женщина... Так ведь? Я
самая совершенная на свете женщина, я твоя жена, а ты сегодня
обнимал другую, старую и некрасивую, очень порочную. Ты умеешь
мыслить и говорить логически, но дрался с пьяными крестьянами,
пил безумящий виноградный сок... Зачем?
Он неподвижно лежал лицом вверх, бледный, похудевший. С
закрытыми глазами.
— Все-таки я сумел сделать тебя, а не бог,-- сказал он
тихо.-- Был такой миг...
— Что с тобой, создатель?
— Это верно, создатель... Сумевший создать более чистое и
светлое, чем я сам. Я слаб духом, грязен, похотлив, труслив и
драчлив. И все-таки создал тебя... Странное я существо.
Она ощутила тревогу, хотя он говорил тихо и бесцветным
голосом. Ее руки уже привычным движением положили его голову
себе на колени, провели ладонями по лбу Пигмалиона.
— Ты мне не ответил,-- сказала она.
Он повернул к ней лицо, и она поразилась отчаянию в его
глазах.
— Любимая,-- прошептал он,-- чистая моя, нежная, зачем ты
пришла в этот мир? Ведь сделал тебя не я. Тебя создала моя
исстрадавшаяся по красоте и чистоте душа, измучившаяся в этом
мире грязи, обмана, скотства, грубости. Но я — это не только
душа, я — больше... но это "больше" не все столь чисто и
свято...
Он попытался встать, но она прижала ему голову.
— Я еще не могу жить одной душой,-- сказал он яростно.--
Сволочь я, но не могу, не получается! И ни у кого в нашем
городе не получится. Да, наверное, и на всем белом свете. Грязь
во мне — тоже я. У души есть свой голос, но он есть не только
у нее.
Он все же поднялся и теперь ходил по мастерской; его
шатало, он хватался за подставки с комьями глины, та рушилась
на пол, а он не замечал, его водила чужая сила; и Галатея
поняла, что отчаяние дергает им как куклой, отчаяние смотрит из
его глаз.
— Я сорвался в обычность,-- сказал он горько.-- Да, в
обычность... Ты создана моим вдохновением, что выше меня! Это
есть у нас, людей, есть...
— Но если ты знаешь,-- сказала она,-- знаешь, как жить
правильно и красиво...
Она поднялась с ложа, прошла к трону и села там, зябко
укуталась. Он в трех шагах от нее жадно пил из посудины, в
которой размачивал глину. Когда оторвался и поставил сосуд на
место, то по подбородку и рубашке сбегала струйка грязной
желтой воды.
— Знаю,-- сказал он, и в тишине скрипнули зубы.--
Наступить слабостям на горло! Жить, как надо, как положено, а
не так, как хочется. Но... не радует меня такая жизнь, не
радует! А почему, сам не знаю...
Она в тревоге следила за ним, а он метался по мастерской
все быстрее. Его движения стали лихорадочными, все валилось из
рук, пальцы дрожали.
— Но если отсечь в себе худшее?
— Нет! Мы, эллины, никогда себя не принуждаем. Смирять
себя, обуздывать, ограничивать? Сделаться твоим рабом? О, нет!
Нет!
Он уже кружил, как в припадке, и вдруг рухнул, упал лицом
на ее босые ступни, прижался губами к розовым пальцам с
розовыми ноготками.
Галатея дотянулась до губки, смочила в уксусе. Его лоб был
горяч и влажен, она бережно вытерла его лицо.
— Что с тобой?
— Ты солнце... Солнце, до которого не дотянуться. Я мог
создать, но не могу владеть! Как мне жить, чтобы дорасти до
собой же созданного?.. Ты родилась из моей лютой тоски...
Родилась потому, что я живу в грязи, понимаю это, грежу о
чистоте и святости! И чем глубже меня засасывает, тем отчаянней
цепляюсь за мечту... Ты создана такой прекрасной лишь потому,
что жизнь моя черная!
— Создатель, опомнись! Что ты говоришь! Я рядом с
тобою...
— Я, слабоумный идиот, что я говорю? Я тебя никогда не
отдам, спасу в любой беде, не пожалею за тебя жизни...
— Бедный мой,-- прошептала она.-- Да, ты не бог...
— Не бог!
— Ты выше, чем бог. Ты — человек...
Голос его, хриплый и исступленный, упал до шепота. Он все
прижимался губами к этим нежным, таким дающим силу пальчикам.
И вдруг ее пальцы начали твердеть.
СИЗИФ
Я катил его, упираясь плечом, руками, подталкивая спиной,
содранная кожа повисла как лохмотья, руки в ссадинах, едкий пот
выедает глаза. И вдруг я услышал голос:
— Сизиф!
Наискось по склону поднималась молодая женщина. Кувшин на
голове, красивая рука изогнута как лук, в другой руке маленькая
корзинка. Женщина улыбалась мне губами, а еще зовущее --
глазами, ее смуглое тело просвечивало сквозь легкую тунику.
Я остановился, упершись плечом в камень. От моей пурпурной
царской мантии остались лохмотья, ноги дрожали от усталости.
Сам я дик и грязен, как последний оборванец.
Женщина подошла ближе, наши взгляды встретились. У меня
стало сухо во рту, а сердце заколотилось чаще.
— Сизиф,-- сказала она певуче,-- нельзя же все время
тащить и тащить этот ужасный камень! Что за блажь?.. Царям
многое позволено, но ты уж слишком... Ушел, а у нас совсем не
осталось красивых и сильных мужчин. Ну таких, как ты. В тебе
есть нечто, кроме мускулов, сам знаешь...
— Знаю,-- ответил я внезапно охрипшим голосом,-- но мне
так боги велели.
Я затолкал ногой под камень обломок дерева, осторожно
отстранился. В груди кольнуло, когда пошевелил занемевшими
плечами.
— Присядь, отдохни,-- сказала женщина мягко.
Раньше я охотно останавливал взгляд на женщинах с ясными
глазами. Таких было мало, но и те оказывались в конце концов
только женщинами и ничем больше. Эта же проще, немного проще,
чуть выше кустика, но все же это женщина, которую я увидел
впервые за долгое время, и я... сел с нею рядом.
Из кувшина шел одуряющий запах вина, корзину распирали
хлебные лепешки, сыр, жареное мясо. Ее родители, сказала она,
несмотря на знатное происхождение, работают в поле, и она несет
им обед.
— Спасибо,-- поблагодарил я.-- Ты достойная дочь,
заботливая.
С первых же глотков хмель ударил в голову, а мясо хоть и
гасило его, но сделало мысли быстрыми, неглубокими.
— Зачем боги велели тебе тащить камень? — спросила она.
— В наказание. За то, что так жил.
— А как ты жил? — удивилась она.-- Разве плохо?
— Плохо. Необязательно быть человеком, чтобы так жить.
— Но как они это сказали тебе?
— Как?.. Как слышишь волю богов?.. Ночью вдруг
просыпаешься от боли в сердце, от страшной тоски, от тревоги,
что живешь не так, и слышишь страшный крик внутри, и слышишь
громовый глас, повелевающий...
— Что? — спросила она, не дождавшись.-- Что они велели?
— Глас богов загадочен. Они на своем языке... Мы лишь
стремимся постичь сокровенное, ведомое им. Как повелели жителям
страны Кемт возводить пирамиды? Гробницы тут ни при чем... Это
их камень на вершине горы. А может, и не на вершине еще, но они
выполнили волю богов, сделали человеческое, когда отказались от
жизни червяков, когда обрекли себя тащить камень в гору...
Она не понимала. Спросила:
— Но почему ты решил тащить именно камень?
— Не знаю. Нужно было что-то делать немедленно. Жизнь
уходила, как песок между пальцами, и я страшился ее
никчемности. Но волю богов я, видимо, угадал. Боль не терзает
грудь, не просыпаюсь в страшной тоске и в крике... Понимаешь?
— Нет,-- ответила она.-- Обними меня.
— Эх, только женщина...
Хмель стучал в мозг, а вымоченное в жгучих пряностях
жареное мясо зажгло кровь и погнало ее, кипящую, огненную,
заставило громко стучать сердце.
Земля качалась под нами, и мы оказывались между звезд.
Древняя могучая сила швыряла меня как щепку, и я не скоро
отпустил бы женщину, но она в какой-то миг взглянула на край
неба, где солнце опускалось за лес, охнула и поспешно
выкарабкалась из моих рук.
— Сизиф,-- сказала она, вскочив на ноги,-- возвращайся в
Коринф! Ты сильный, красивый, мужественный... У тебя будет все:
друзья, богатство, уважение, ты выберешь лучшую девушку в жены
и построишь лучший дворец...
Она заспешила вниз, размахивая почти пустой корзинкой. Я
оглянулся на камень. Действительно, лишаю себя простых
человеческих радостей. Нельзя же в самом деле только и делать,
что тащить камень! В город можно спуститься и под чужим именем,
чтобы не указывали, не злорадствовали: ага, оступился, мы правы
— только так и надо жить, как живем мы... Меня любят не за
царскую мантию, я и в лохмотьях — потомок богов: в беге ли, в
кулачных боях или в метании диска — не знаю равных.
А камень? Буду тащить по-прежнему. Но не мешает в городе
погулять всласть, потешить свое молодое сильное тело.
Когда я подходил к стенам города, позади пронесся далекий
гул. Деревья на горе падали все ниже и ниже: тяжелое неслось к
подножию, сокрушая лес, сминая кустарник.
Только один вечер я провел в своем Коринфе. Веселья не
получилось, хотя друзья старались изо всех сил. Упавший камень
прокатился и по моему сердцу, ночью я почувствовал его тяжесть.
Нельзя, нельзя идти по двум дорогам сразу, нельзя искать и
радости людей, и радости богов!..
Камень лежал у самого подножия. Валун уплотнил землю так,
что там, где я его вкатывал, стала как камень. Голый блеск,
после дождя вода скатывается, так и не унеся ни крупинки, разве
что поток протащит тяжелый ствол, сбитый валуном.
Вверх карабкаться с камнем трудно, вниз катиться за камнем
легко. Вроде бы простая истина, но чтобы ее понять, нужно в
самом деле скатиться, чтобы ощутить и легкость, и постыдную
сладость отказа от трудных истин и понять, что человеку жить
легче, чем богам. Легче — это лучше? Долго и я так думал, пока
не услышал гневный голос неба.
А может, и не карабкаться? Живут же люди внизу. Даже и не
подозревают, что можно жить иначе. Люди, не слышавшие гласа
богов. Живут просто, как все в мире. Просто живут, как живут
бабочки, жучки, воробьи. А ведь я уверен, что не только я один
из рода богов, а все люди потомки богов и могли бы тоже...
Я зашел с другой стороны валуна, присел, уперся плечом в
холодную гладкую поверхность. Ноги с усилием стали разгибаться,
кровь ударила в лицо. Валун качнулся, я нажал, каменный бок
ушел из-под плеча вверх, я перехватил внизу, пошел изо всех сил
толкать руками и плечами, упираться спиной, кожа разогрелась на
ладонях. Скоро пойдет волдырями, и соленый пот будет капать со
лба на ссадины...
Я катил его по склону вверх, и тут поблизости послышался
лай. Между деревьями вертелась собачонка, сварливо лаяла,
подбегала ближе, отскакивала. Я не прерывал работы, только
дрыгнул ногой, когда она подбежала слишком близко, но поддеть
не сумел.
Собачонка на миг захлебнулась от ярости, затем, совсем
ошалев, стала подскакивать ко мне с такой злостью, чуть уж не
кусая за пятки, и я при удаче мог бы растоптать ее.
— Пшла! — сказал я громко.
Остановился на минуту, начал брыкаться, пытаясь ее
поддеть, а собачонка совсем озверела: забегала как шальная,
почти задыхаясь от злобы. Я стал отбрыкиваться потише — пусть
приблизится, тогда я садану как следует.
Собачонка и в самом деле обнаглела, крутилась почти рядом,
я уже начал потихоньку отводить ногу, но она все не попадалась
на "ударную" позицию. Я начал злиться, почти остановился из-за
такой мелочи!
Наконец она оказалась совсем близко. Моя нога выстрелила
как из катапульты, но проклятое животное в последний миг
увернулось, я зацепил только по шерсти, и теперь тварь
остервенело прыгала вокруг, однако дистанцию благоразумно
сохраняла.
— Ну держись, дрянь!
Я нагнулся, пошарил под ногами. Собачонка чуть отбежала,
но за моими движениями следила внимательно и все верещала самым
противным голосом, какой только может быть на свете.
На земле попадались только крохотные сучки, веточки,
трава, комочки глины. Сделав пару шагов в сторону, я увидел
крупный булыжник. Собачонка металась вокруг, заливалась лаем, а
я осторожно опустил руку, очень медленно нагнулся, пальцы
нащупали и обхватили обломок...
Я не сводил взгляда с собачонки. Она лаяла мне в лицо, а
тем временем мои пальцы приподняли камень. Рука описала
полукруг, камень со страшной силой вылетел из ладони. Визг
оборвался, глухой удар, и собачонку унесло по воздуху на
десяток шагов, там она задела край обрыва, и ее тело исчезло,
только слышно было, как далеко внизу все сыпались и сыпались
камни.
Наступила блаженнейшая тишина. Я с облегчением выдохнул
воздух, повернулся... и похолодел, как мертвец.
Мой камень, медленно подминая траву и кусты, катился вниз
все быстрее и быстрее. Я крикнул отчаянно, ринулся за ним,
готовый броситься под него, чтобы остановить, но камень уже
несся, подпрыгивал на выступах и, пролетев десяток шагов,
бухался на склон, срывая целые пласты, и все мчался вниз,
мчался, мчался.
Наконец глухой гул и треск у подножия возвестили, что
деревца на пути его не задержали.
Я тяжело опустился на землю, обхватил голову. Еще один
урок дуралею, который не хочет быть животным. Не бросай камни в
лающих собак — их еще на пути много,-- иначе свой камень на
вершину не вкатить. Собаки полают да отстанут, а ты иди своей
дорогой. Что тебе маленькая победа над мелкой псиной? Одну
побил, другую побьешь, третью, да так и разменяешь огромную
победу на эти мелкие. И будешь не Сизифом, а обыкновенным
человечком, который живет себе, как хочется, а живется ему
просто, как живут бобры, олени, волки, лошади, и за всю жизнь
так и не проявит своей солнечной породы...
— Сизиф! Где ты, Сизиф?
Я поднял голову. Снизу по склону спешил человек в
доспехах. Шлем блестел, закрывая лицо, только в узкую прорезь
смотрели глаза, и я удивился такому пристрастию к воинскому
снаряжению: кроме нас двоих, тут никого не было.
Он приблизился ко мне: невысокий, мускулистый, взмокший,
хриплое дыхание с шумом вырывалось из груди.
— Я слушаю тебя,-- сказал я. Спина моя упиралась в
камень, держа его на склоне.
— Сизиф! — воскликнул воин. Он наконец поднял забрало, и
я увидел счастливое юношеское, почти мальчишечье лицо.-- Мы
пришли в Халдею, дальнюю страну, пришли войском. Странные там
народы... Мы завоевали этих жалких дасиев, обратили в рабов. А
чтоб не смешиваться с ними, ибо их как песку на берегу моря, мы
установили у них варну неприкасаемых. Этих дасиев тьма, каждый
из наших там царь...
— Мне этого мало,-- ответил я горько. Камень жег мне
спину.-- Я хочу быть царем над самим собой.
Он выпучил глаза.
— Но ты и так царь над собой!
— Если бы,-- сказал я со вздохом,-- если бы...
Прошли еще годы. Однажды я услышал шум схватки. Снизу он
медленно перемещался вверх, скоро я увидел между деревьями
бегущих по склону людей в тяжелых доспехах, потных, с красными
распаренными лицами. Навстречу засвистели стрелы; нападающие
прикрылись щитами, кое-кто упал, остальные с тяжелым топотом
достигли распадка, там появились другие люди, сверкнуло оружие.
Они сражались яростно, озлобленно, падали с разрубленными
головами. Зеленая трава окрасилась кровью. Один крепкий воин
вломился в куст и завис, подогнув ветви и не достигнув земли,
весь утыканный стрелами так, что стал похожим на ежа, другой --
сильный и красивый, пронзенный копьем так, что острие вышло
между лопаток, жалобно вскрикнул: "Мама!" — и покатился вниз,
его слабеющие пальцы еще пытались ухватиться за траву...
Сколько я ни смотрел, не мог понять, как они различают,
кто свой, а кто чужой? Они настолько похожи, словно дети одной
матери!
Я отвернулся и снова покатил камень. Я тоже когда-то
держал меч, владел им лучше всех в Коринфе и, может, потому
раньше других узнал, что меч — не доказательство. Мечом можно
убить, но не переубедить. А ведь победа тогда, когда противник
побежден твоими доводами... Я — Сизиф, бывший царь
могущественного Коринфа, я тот самый царь, который решил
отыскать силу большую, чем сила, я тот царь, которому мало
власти над людьми, который ищет власть над самой властью.
Как-то во время тяжкого пути наверх я увидел в стороне
огромный явор, который бросился в глаза прежде всего размерами,
но посмотрел еще раз и разглядел, что в одном месте узор коры
нарушен, из глубины дерева словно бы прорастает некий знак, и я
узнал его! Сварга, знак бога Сварога, его несли на прапорах
наши пращуры. Здесь проходил один из древних путей вторжения в
чужие страны, здесь везли обратно несметные сокровища...
Дерево росло, нарастали новые слои коры, но глубоко
вырезанная сварга выступала пока еще ясно. Знак, которым метили
закопанные сокровища, когда на обратном пути возвращались
небольшими группами, подвергались внезапным нападениям местных
племен.
Я укрепил камень, подошел к явору. Мне не так уж и нужны
сокровища, хотя и от них не откажусь. Любопытно больше, какие
диковинки отыскали в чужих краях, из-за чего ходили походами,
клали головы, разоряли и жгли города?
По рассказам старших направление указывает только луч, что
идет на север, на родину предков, шаги я тоже отсчитал,
вычислив соотношение между лучами, вместо лопаты приспособил
широкий сук, землю отбрасывал руками. Солнце дважды поднималось
и падало за гору, а я остервенело рыхлил землю, швырял ее
наверх. В воображении я уже вычерпывал огромные богатства,
вознаградил себя за тяжелый труд, остальным наполнил казну и
щедро одарил справедливость, честность, помогал слабым и
бедным...
Сук ударил в твердое, я поспешно разгреб землю. Толстая
крышка огромной скрыни, выпуклые знаки непобедимого Солнца!
Задыхаясь от волнения, я бросился грудью на крышку, разгреб
землю, отыскивая край, и вдруг услышал гул.
Я рванулся наверх, край ямы обрушился, засыпав землей
сундук, а в десятке шагов катился, медленно набирая скорость,
мой камень.
Он унесся с грохотом, оставив за собой просеку поваленных
деревьев, раздавленные норки, сброшенные с деревьев птичьи
гнезда, и я уткнулся лицом в свежевскопанную землю, сердце мое
взорвалось слезами. Опять я отвлекся на ничтожное!
Я не считал дни, которые провел в тяжком единоборстве с
камнем. Он так и норовил сорваться вниз, давил всей массой,
становился все тяжелее, а на моих ладонях от кровавых мозолей
кожа стала ...
