Майн Рид. Квартеронка
страница №10
...шелек!Глава LVII. ЧАСЫ И КОЛЬЦО
Я встал с места и с отчаянием взглянул на д'Отвиля. Мне
незачем было сообщать ему печальную весть: взгляд мой был
красноречивее слов, к тому же юноша следил за игрой,
наклонившись через мое плечо.
— Что ж, пойдемте, мсье? — сказал я.
— Нет еще, постойте минутку, — ответил он, кладя руку
мне на плечо.
— Но зачем? У меня ничего не осталось. Я проиграл все --
все до последнего доллара! Это надо было предвидеть. Нам нечего
тут делать!
Возможно, я произнес эту фразу слишком резко. Сознаюсь, я
был взбешен. Помимо страшной перспективы завтрашнего дня, я
вдруг усомнился в своем новом друге. Его знакомство с этими
людьми, совет играть здесь, наша по меньшей мере странная
встреча с пароходными шулерами, быстрота, с какой опустел мой
кошелек, — все эти соображения молнией пронеслись в моей
голове, и я невольно подумал: уж не обманщик ли д'Отвиль? Я
старался припомнить наш последний разговор. Навел ли он меня на
мысль посетить именно этот притон, сделал ли что-нибудь для
этого? Играть он мне, во всяком случае, не предлагал, а скорее
отговаривал, и я не мог припомнить, чтобы он убеждал меня сесть
играть в фараон. Кроме того, он не меньше моего удивился,
заметив этих господ за столом.
Но что из того? Разве так трудно разыграть удивление? Что,
если, подобно торговцу свининой, который так ловко меня провел,
мсье д'Отвиль тоже состоит пайщиком в достойной фирме Чорли,
Хэтчера и Кo? Я повернулся к нему, с моих губ готова была
сорваться ядовитая фраза, но тут я сразу понял, что
заблуждался. Устремив на меня свои чудесные глаза, молодой
креол снизу вверх глядел мне в лицо — он был ниже меня ростом
— и ждал, когда я приду в себя. Что-то сверкало в его
протянутой руке. Это был вязаный кошелек. Сквозь его шелковую
сетку поблескивали желтые монеты. Он протягивал мне свой
кошелек с золотом!
— Возьмите! — проговорил он нежным, серебристым голосом.
Сердце у меня болезненно сжалось. Я с трудом выдавил из
себя ответ. Если б он знал, о чем я думал всего секунду назад,
он понял бы, почему щеки мои внезапно залила краска стыда.
— Нет, сударь, — пробормотал я. — Вы слишком
великодушны! Я не могу принять этих денег.
— Ну, ну, пустяки! Возьмите, прошу вас, и рискните еще
раз. Фортуна была к вам сурова в последнее время, но ведь она
— богиня непостоянная и еще, может быть, улыбнется вам. Берите
же кошелек.
— Право, сударь, я не могу после того... Простите меня!..
Если бы вы знали...
— Так, значит, мне придется играть за вас. Вспомните,
ради чего вы пришли сюда! Вспомните Аврору!
— О!
Это ``о'', вырвавшееся из моей груди, было единственным
ответом молодому креолу, который уже повернулся к столу и
поставил свои золотые.
Я смотрел на него с изумлением и восторгом, к которому
примешивалась тревога за исход игры.
Какие маленькие белые руки! Какой великолепный перстень с
алмазом сверкает на его безымянном пальце! Игроки, словно
зачарованные, смотрят на драгоценный камень при каждом движении
руки, щедро рассыпающей по столу золотые. И Чорли с Хэтчером
тоже заметили перстень. Я видел, как они многозначительно
переглянулись. Оба отменно вежливы с молодым креолом. Он сразу
же завоевал их уважение своими крупными ставками. Они с особой
почтительностью и вниманием называют карту, когда он
выигрывает, и вручают ему фишки. Весь стол любуется им, дамы
кидают на него вкрадчивые и коварные взгляды. Каждая готова
броситься ему на шею ради сверкающего брильянта.
Я стоял возле него, с волнением следя за игрой, с большим
волнением, чем если бы ставил сам. Но ведь это была и моя
ставка. Он играл для меня. Для меня этот великодушный юноша
рисковал своими последними деньгами.
Но я недолго томился неизвестностью. Вот он ставит и
проигрывает — и еще повышает ставку. Он занял мое место у
стола, и вместе с местом к нему перешло и мое невезение. Почти
каждую ставку сгребал крупье, пока наконец последняя монета не
была поставлена на карту. Еще немного — и вот она звякнула,
падая в шкатулку.
— Идемте, д'Отвиль! Идемте отсюда! — шепнул я,
наклоняясь к нему и беря его за руку.
— Во сколько вы оцените это? — спросил он банкомета, не
обращая на меня внимания.
И с этими словами он снял через голову золотую цепочку с
часами.
Этого я и боялся, когда предлагал ему уйти. Я повторил свою
просьбу, я молил его, но он не желал ничего слушать и торопил
Чорли с ответом.
Чорли, видно, не любил тратить слов на ветер.
— Сто долларов за часы, — отрезал он, — и пятьдесят за
цепочку.
— Великолепно! — воскликнул кто-то из игроков.
— Они же стоят вдвое больше, — пробормотал другой.
В огрубевших сердцах собравшихся здесь людей все же
сохранились человеческие чувства. Тот, кто проигрывает, не
вешая головы, неизменно вызывает общее сочувствие, и возгласы,
сопровождавшие каждый проигрыш юного креола, свидетельствовали
о том, что все симпатии на его стороне.
— Правильно, часы и цепочка стоят значительно больше, --
вмешался высокий человек с черными бакенбардами, сидевший в
конце стола.
Внушительный и твердый тон, каким были сказаны эти слова,
возымел свое действие.
— Разрешите, я еще раз взгляну, — сказал Чорли,
перегибаясь через стол к д'Отвилю, который сидел с часами в
руке.
Д'Отвиль снова вручил часы шулеру, а тот, открыв крышку,
внимательно осмотрел механизм. Это были изящные часы с
цепочкой, какие обычно носят дамы. И стоили они, разумеется,
много больше той суммы, что предложил за них Чорли, хотя
торговец свининой придерживался на этот счет иного мнения
— Сто пятьдесят долларов — немалые деньги, — протянул
он. — Шутка сказать — сто пятьдесят долларов! Я, правда, мало
что смыслю в таких финтифлюшках, но мне сдается, полтораста
долларов — красная цена за часы с цепкой.
— Вздор! — закричали несколько человек. — Одни часы
стоят никак не меньше двухсот. Взгляните на камни!
Чорли положил конец пререканиям.
— Вот что! — сказал он. — Не думаю, чтобы часы стоили
больше того, что я за них назначил, сударь, но поскольку вы
хотите отыграться, пусть будет двести за часы и цепочку. Это
вас устраивает?
— Мечите! — кратко ответил пылкий креол; он выхватил
часы из рук Чорли и поставил их на одну из карт.
Дешево обошлись часы Чорли.
Он открыл с полдюжины карт, и часы перешли к нему.
— А во сколько вы оцените это?
Д'Отвиль снял с пальца перстень и протянул его Чорли,
который так и впился глазами в брильянт.
Я снова попробовал вмешаться, но д'Отвиль опять не стал
меня слушать. Нечего было и пытаться обуздать пламенного
креола.
Перстень был алмазный, вернее — в филигранную золотую
оправу было вделано несколько брильянтов. Так же как часы,
кольцо походило на те, что носят дамы, и я расслышал, как
перешептывались остряки: ``У молодого повесы, видать, богатая
зазноба!'', ``Спустит этот — другой подарят'', и так далее и
тому подобное.
Перстень был, вероятно, ценный, потому что Чорли после
внимательного осмотра предложил посчитать его в четыреста
долларов. Высокий человек с черными бакенбардами опять
вступился и заявил, что он стоит все пятьсот. Его поддержали
игроки, и банкомет в конце концов согласился дать за кольцо эту
сумму.
— Прикажете выдать фишками? — спросил он д'Отвиля. --
Или поставите всю сумму сразу?
— Сразу! — последовал ответ.
— Нет, нет! — раздались голоса доброжелателей д'Отвиля.
— Сразу! — решительно повторил д'Отвиль. — Поставьте
перстень на туза.
— Как вам будет угодно, сударь, — невозмутимо ответил
Чорли, возвращая перстень владельцу.
Д'Отвиль взял перстень в свою тонкую белую руку и положил
на середину облюбованной карты. Это была единственная ставка.
Другие игроки бросили игру — каждому любопытно было увидеть,
чем кончится этот поединок. Чорли начал метать. Каждую карту
ожидали с лихорадочным волнением, и когда из коробки
показывался край туза, двойки или тройки с широким белым полем,
напряжение достигало высшего предела.
Прошло немало времени, прежде чем наконец вышли два туза,
словно при такой крупной сумме игра должна была длиться вдвое
больше, чем обычно.
Но вот исход решен. Вслед за часами и перстень перешел к
Чорли.
Я схватил д'Отвиля за руку и потащил его к выходу. На этот
раз он беспрекословно последовал за мной — у него не осталось
ничего, ровно ничего, что бы поставить на карту.
— Ах, не все ли равно! — беспечно бросил креол, выходя
из зала. — Впрочем, нет, — спохватился он и добавил уже
совсем другим тоном: — Нет, не все равно! Вам и Авроре это не
все равно!
Глава LVIII. НАПРАСНАЯ НАДЕЖДА
Как приятно было вырваться из душного зала на свежий
воздух, увидеть над собой ночное небо и мягкое сияние луны!
Вернее, было бы приятно при иных обстоятельствах, но сейчас
самая роскошная южная ночь и самая восхитительная природа не
произвели бы на меня никакого впечатления.
Мой спутник, казалось, разделял мое чувство. Слова
утешения, которые он говорил мне, смягчали мою душевную боль; я
знал, что они идут от чистого сердца. Тому доказательством были
его поступки.
Ночь и вправду была чудесная. Светлый диск луны то исчезал,
то снова показывался из-за пушистых облачков, разбросанных по
темно-синему небу Луизианы, легкий ветерок резвился на затихших
улицах города. Чудесная ночь, но слишком мягкая, слишком
идиллическая. Мне больше пришлась бы по душе гроза. Как
радовался бы я черным тучам, огненной молнии, грохочущим в небе
раскатам грома! Как радовался бы завыванию ветра, барабанной
дроби дождя! Ураган был бы сродни бушевавшей в моей душе буре.
До отеля было всего несколько шагов, но мы прошли мимо.
Куда лучше думать и беседовать на свежем воздухе. Ни я, ни мой
спутник не помышляли о сне, поэтому, снова миновав окраину
города, мы машинально направились в сторону болот.
Некоторое время мы шагали бок о бок в глубоком молчании.
Оба мы думали об одном — о завтрашнем аукционе. Завтрашнем?
Нет, уже сегодняшнем: большие часы на соборной башне только что
пробили полночь. Через двенадцать часов состоится аукцион,
через двенадцать часов мою невесту выведут на помост и продадут
с молотка.
Шоссе вело к Ракушечной дороге, и скоро под ногами у нас
захрустели двустворчатые и одностворчатые, целые и битые
раковины и ракушки. Природа здесь больше гармонировала с нашими
мыслями. Вокруг высились темные торжественные кипарисы --
эмблема печали, которые казались еще мрачнее под саваном седого
испанского мха, свисавшего с их ветвей. Да и здешние звуки тоже
успокаивали наши смятенные души. Унылое уханье болотной совы,
скрипучий стрекот древесных сверчков и цикад, кваканье лягушек,
хриплый трубный глас жабы и высоко над головой пронзительный
писк гигантских летучих мышей — все эти голоса смешивались в
нестройный концерт, который при других обстоятельствах терзал
бы слух, но теперь казался мне чуть ли не музыкой и даже
навевал сладкую грусть.
И все же я еще не испил до дна чаши страданий. Еще горшие
муки ждали меня впереди. Хоть положение было безнадежно, я все
еще цеплялся за смутную надежду. И как бы ни была призрачна эта
надежда, она все же поддерживала меня. Возле дороги лежал
поваленный кипарис, мы присели на него.
С тех пор как мы вышли из игорного притона, мы не сказали
друг другу и двух слов. Я был поглощен мыслью о завтрашнем дне;
мой юный спутник, которого я теперь считал верным и испытанным
другом, думал о том же самом.
Какое великодушие! Ведь я ему совершенно чужой человек.
Какое самопожертвование! Ах, я и не подозревал тогда всей
глубины, всего величия этой жертвы!
— Теперь остается последний шанс, — сказал я. — Будем
надеяться, что с завтрашней или, вернее, с сегодняшней почтой
прибудет мое письмо. Может быть, оно еще поспеет вовремя: почта
обычно приходит в десять утра.
— Да, конечно, — рассеянно отвечал д'Отвиль, занятый,
видимо, собственными мыслями.
— А если нет, — продолжал я, — остается еще одна
надежда — перекупить ее у того, кому она сегодня достанется на
торгах. Я уплачу любую сумму, лишь бы...
— Ах! Вот это-то меня и тревожит, — перебил д'Отвиль,
выйдя из своей задумчивости. — Об этом-то я и думал сейчас.
Боюсь, сударь, очень боюсь, что...
— Говорите!
— Боюсь, что тот, кто купит Аврору, не захочет ее
уступить.
— Но почему же? Даже за большие деньги?..
— Да, боюсь, что тот, кто купит Аврору, не захочет
уступить ее ни за какие деньги.
— О! Но почему же вы так думаете, д'Отвиль?
— У меня есть основания предполагать, что одно лицо
намеревается...
— Кто же?
— Доминик Гайар.
— О Боже! Гайар? Гайар?
— Да, я заключаю это из того, что вы мне говорили, и из
того, что знаю сам, ибо я тоже кое-что знаю о Доминике Гайаре.
— Гайар! Гайар! Господи! — бессмысленно твердил я.
Страшное известие оглушило меня. Я весь застыл, охваченный
каким-то оцепенением, будто грозная опасность нависла надо мной
и ничто уже не в силах отвратить ее.
Удивительно, как эта мысль не пришла мне раньше в голову? Я
почему-то предполагал, что квартеронка попадет в руки обычного
покупателя, который охотно переуступит ее мне за хорошую цену,
пусть даже за огромную цену, но ведь со временем я буду в
состоянии уплатить любую сумму. Удивительно, как я не подумал,
что Гайар захочет купить Аврору! Впрочем, с той минуты, как я
узнал о банкротстве Эжени Безансон, я совсем растерялся и не
мог рассуждать хладнокровно. А теперь у меня открылись глаза.
Это были уже не пустые домыслы и догадки. Несомненно, Гайар
станет господином Авроры. Еще до вечера он будет распоряжаться
ею, как своей собственностью. Но душа ее... О Боже! Уж не сплю
ли я?
— Я и раньше подозревал нечто подобное, — продолжал
д'Отвиль. — Я знаю кое-что о семейных делах Безансонов — об
Эжени, об Авроре, об адвокате Гайаре. Я и раньше подозревал,
что Гайар захочет приобрести Аврору. А теперь, когда вы
рассказали мне о сцене в гостиной, я не сомневаюсь в его
гнусных намерениях. О, какая низость!.. Мое предположение
подтверждает и то, — продолжал д'Отвиль, — что на пароходе
находилось доверенное лицо Гайара. Этот человек обычно
обделывает для адвоката все подобные делишки — вы его,
вероятно, не заметили. Он работорговец — самая подходящая
фигура для этой цели. Конечно, он ехал в город, чтобы
присутствовать на аукционе и купить эту несчастную для Гайара.
— Но почему... — спросил я, хватаясь как утопающий за
соломинку, — почему, если он хотел купить Аврору, он не
заключил обычной сделки? Зачем ему понадобилось посылать ее на
невольничий рынок?
— Этого требует закон. Невольники обанкротившегося
землевладельца должны быть проданы с публичных торгов тому, кто
даст за них самую высокую цену. А потом, сударь, хотя Гайар
негодяй и мерзавец, но он дорожит общественным мнением и не
смеет действовать в открытую. Он лицемер и, творя свои грязные
дела, желает сохранить уважение общества. Ведь многие искренне
считают Гайара порядочным человеком! Поэтому он и не смеет идти
напролом и держится в тени. Во избежание лишних разговоров
Аврору купит подставное лицо, этот самый работорговец. Какая
мерзость!
— Невообразимая мерзость! Но что, что же делать, чтобы
спасти ее от этого ужасного человека? Что делать для моего
спасения?..
— Над этим-то я и ломаю голову. Не падайте духом, мсье!
Еще не все потеряно. Есть еще одна возможность спасти Аврору.
Есть еще одна надежда. Увы! Я тоже изведал горе — я тоже
перенес немало... да, немало! Но не в том дело. Не будем
говорить о моих печалях, пока несчастны вы. Может быть,
когда-нибудь потом вы узнаете больше обо мне и моих горестях,
но сейчас довольно об этом! Есть еще одна надежда, и вы и
Аврора — вы оба будете счастливы. Так должно быть. Я так
решил. Безумный шаг, но ведь и все это разве не безумие? Однако
хватит! У меня нет ни минуты времени, надо спешить. Ступайте к
себе в отель. Отдохните. Завтра в двенадцать я буду с вами.
Итак, в двенадцать в ротонде. Спокойной ночи! Прощайте!
И не успел я попросить объяснения или сказать слово, как
креол быстро отошел от меня, повернул в узкую улочку и скрылся
из виду.
Размышляя о бессвязных словах д'Отвиля, о его туманных
обещаниях и странном поведении, я медленно направился к отелю.
Очутившись в своем номере, я, не раздеваясь, повалился на
постель. Но мне было не до сна.
Глава LIX. РОТОНДА
Всю эту бессонную ночь в моем мозгу проносились тысячи
мыслей, тысячи раз надежда, сомнение и страх сменяли друг
друга, и я строил сотни всевозможных планов. Но когда настало
утро и в глаза мои ударил яркий свет солнца, я так ничего и не
придумал. Все надежды я возлагал на д'Отвиля, ибо я понял, что
рассчитывать на почту бесполезно.
Однако, чтобы удостовериться в этом, я, как только
наступило утро, еще раз отправился в банк Брауна и Кo. Получив
отрицательный ответ, я не почувствовал разочарования — я его
предвидел. Когда человек попадает в беду, бывало ли хоть раз,
чтобы деньги пришли вовремя? Медленно катятся золотые кружочки,
медленно переходят они из рук в руки, и никто не расстается с
ними по доброй воле. Почта должна была доставить деньги в срок,
но друзья, которым я доверил управление моими делами, видимо,
опоздали с отправкой.
``Никогда не доверяйте своих дел друзьям! Никогда не
надейтесь получить деньги в обещанный срок, если вы поручили
отправку их другу!'' — так сетовал я, покидая Брауна и Кo.
Было уже двенадцать часов, когда я вернулся на рю Сен-Луи.
Но я не пошел в гостиницу, а направился прямо в ротонду.
Перо не в силах описать мрачные чувства, терзавшие мою
душу, когда я ступил под ее высокие своды. Сколько я себя
помню, никогда не испытывал я ничего подобного.
Мне случалось стоять под сводами кафедрального собора, и
благоговейный трепет охватывал меня перед его величием; я бывал
в раззолоченных залах королевского дворца, и два чувства
боролись во мне — жалость и презрение: жалость к рабам, на
чьих костях воздвигались эти хоромы, и презрение к теснившимся
вокруг низкопоклонникам и льстецам: я посещал темные тюремные
камеры, и сердце мое сжималось от сострадания, но ни одно из
этих зрелищ не произвело на меня такого удручающего
впечатления, как то, которое теперь представилось моим глазам.
Это место не было священным. Наоборот, оно было осквернено
самым гнусным кощунством. Здесь был знаменитый новоорлеанский
невольничий рынок, где людей, их тело и даже душу, продавали и
покупали с торгов!
Эти стены были свидетелями многих жестоких и мучительных
разлук. Здесь мужа отрывали от жены, дитя — от матери. Как
часто горькие слезы орошали эти мраморные плиты, как часто под
высокими сводами раздавались тяжкие вздохи, и не только вздохи,
но и крики разбитых сердец!
Я уже сказал, что, когда вошел под своды этого обширного
зала, душа моя была полна самых мрачных чувств. И
неудивительно, что сердце у меня сжалось при виде открывшейся
передо мной картины.
Вы, вероятно, надеетесь, что я подробно опишу ее вам. Но
вас ждет разочарование: я не в силах этого сделать. Если бы я
пришел сюда как праздный зритель, как холодный репортер,
которого не трогает то, что происходит перед его глазами, я
заметил бы все подробности и пересказал бы их вам. Но дело
обстояло совсем не так. Меня преследовала одна-единственная
мысль, мои глаза искали только одно лицо, и это мешало мне
следить за тем, что происходит вокруг.
Кое-что все-таки сохранилось у меня в памяти. Так, я помню,
что ротонда, отвечая своему названию, была большим круглым
залом с полом, выложенным мраморными плитами, со сводчатым
потолком и белыми стенами. Окон в ней не было, и она освещалась
сверху. В глубине на помосте стояло что-то вроде кафедры, а
возле нее большая каменная глыба кубической формы. Я сразу
отгадал назначение этих предметов.
Вдоль стены тянулся выступ в виде каменной скамьи.
Назначение его я также понял без труда.
Когда я вошел, в зале собралось уже много народу. Публика
пришла самая разношерстная, всех возрастов и сословий. Люди
стояли кучками, непринужденно разговаривая, точно собрались для
какой-то церемонии или забавы и ждут начала. По поведению
присутствующих было видно, что предстоящее дело не настраивает
их на торжественный лад; наоборот, судя по грубым шуткам и
взрывам громкого смеха, поминутно раздававшимся в зале, можно
было предположить, что они ждут какого-то развлечения.
Однако здесь была группа людей, резко выделявшаяся среди
шумной толпы. Эти люди теснились на каменной скамье или возле
нее, сидели на корточках или стояли, прислонившись к стене во
всевозможных позах. Их черная или бронзовая кожа, густые
курчавые волосы, грубые красные башмаки, одежда из дешевых
хлопчатобумажных тканей, окрашенных в коричневый цвет соком
катальпы, — все эти характерные черты отличали их от остальных
людей, собравшихся в зале; это были существа из другого мира.
Но даже независимо от различия в одежде или цвета кожи, от
толстых губ, широких скул и курчавых волос можно было сразу
сказать, что люди, сидевшие на каменной скамье, были в совсем
ином положении, чем те, что расхаживали по залу. Одни громко
разговаривали и весело смеялись, тогда как другие сидели
молчаливые и удрученные. Одни выступали с видом победителей,
другие застыли с безнадежностью пленников, устремив в одну
точку унылый взгляд. Одни были господа, другие — рабы! Это
были невольники с плантации Безансонов.
Все молчали или переговаривались шепотом. Большинство
казались встревоженными. Матери сидели, нежно прижимая к груди
своих малюток, шептали им ласковые слова и старались их
убаюкать. Порой, когда материнское сердце сжималось от страха,
крупная слеза скатывалась по смуглой щеке. Отцы смотрели на них
застывшими от скорби глазами, с выражением беспомощности и
отчаяния на суровых лицах; они знали, что не в силах изменить
свою участь, не в силах отвратить удар, какое бы решение ни
приняли окружавшие их бессердечные негодяи.
Впрочем, не все были печальны и напуганы. Кое-кто из
молодых невольников, юношей и девушек, разоделся в яркие
костюмы и платья с оборками, складочками и лентами. Эти,
по-видимому, не тревожились о будущем и даже казались
довольными; они весело смеялись, переговариваясь друг с другом,
а иногда даже перекидывались словечком с кем-нибудь из белых.
Перемена хозяина не казалась им такой уж страшной после того
обращения, какому они подвергались последнее время. Некоторые
из них ожидали перемены даже с радостной надеждой. Так были
настроены молодые франты и светлокожие красавицы с плантации.
Быть может, они останутся в этом городе, о котором они столько
слышали; быть может, их ждет здесь более светлое будущее.
Трудно представить, что оно будет безотраднее, чем их недавнее
прошлое.
Я окинул беглым взглядом всю группу, но сразу же увидел,
что Авроры там нет. Трудно было спутать ее с кем-либо из этих
людей. Ее здесь не было. Благодарение Небу! Оно избавило меня
от этого унижения. Аврора, наверно, где-нибудь поблизости, и ее
приведут, когда до нее дойдет очередь.
Я не мог примириться с мыслью, что ее выставят напоказ, что
ее коснутся грубые и оскорбительные взгляды, а может, и
оскорбительные замечания толпы. Однако это испытание еще
предстояло мне.
Я решил не подходить к невольникам: я знал их
непосредственность и предвидел, какую это вызовет сцену. Они
встретят меня приветствиями и мольбами, и их громкие голоса
привлекут ко мне внимание всех присутствующих.
Чтобы этого избежать, я стал позади кучки людей,
загородившей меня от невольников, и, наблюдая за входом в зал,
поджидал д'Отвиля. Теперь он был моей последней и единственной
надеждой.
Я невольно следил за всеми, кто входил или выходил из зала.
Тут были, конечно, только мужчины, но самой разнообразной
внешности. Вот, например, типичный работорговец, долговязый
детина с грубым лицом барышника, одетый как попало, в свободной
куртке, в широкополой, свисающей на глаза шляпе, грубых
башмаках и с арапником из сыромятной кожи — эмблемой его
профессии.
Ярким контрастом ему служил молодой, изящно одетый креол в
парадном костюме: в сюртуке вишневого или голубого цвета с
золотыми пуговицами, в присобранных у пояса брюках, в
прюнелевых башмаках, в рубашке с кружевным жабо и брильянтовыми
запонками.
Был там и образец креола постарше — в широких светлых
панталонах, нанковом жакете того же цвета и в шляпе из
манильской соломы или в панаме на белоснежных, коротко
остриженных волосах.
Был и американский торговец во фраке из черного сукна,
блестящем черном атласном жилете, в брюках из той же материи,
что и фрак, в опойковых башмаках и без перчаток.
Был и расфранченный стюард с парохода или приказчик из
магазина — в полотняном сюртуке, белоснежных парусиновых
брюках и палевой касторовой шляпе с длинным ворсом. Здесь можно
было увидеть выхоленного толстяка-банкира; самодовольного
адвоката, не такого надутого и чинного, как у себя в конторе, а
пестро разодетого; речного капитана, утратившего свой суровый
вид; богатого плантатора из долины Миссисипи; владельца
хлопкоочистки. Все эти типы и другие, но столь же выразительные
фигуры составляли толпу, заполнившую ротонду.
В то время как я стоял, рассматривая их разнообразные лица
и костюмы, в зал вошел рослый коренастый человек с красным
лицом, в зеленом сюртуке. В одной руке он держал пачку бумаг, а
в друюй — небольшой молоток слоновой кости с деревянной
ручкой, указывавший на его профессию.
При его появлении толпа загудела и зашевелилась. Я услышал
слова. ``Вот он!'', ``Он пришел!'', ``Вон идет майор!''
Присутствующим не надо было объяснять, кто этот человек.
Жители Нового Орлеана прекрасно знали майора Б. — знаменитого
аукциониста. Он являлся такой же достопримечательностью Нового
Орлеана, как прекрасный храм Святого Карла.
Через минуту круглое, благодушное лицо майора появилось над
кафедрой, несколько ударов его молотка восстановили тишину, и
торги начались.
Сципиона поставили на каменную глыбу первым. Толпа
покупателей обступила его; ему щупали ребра, хлопали его по
ляжкам, как если бы он был откормленным быком, открывали ему
рот и разглядывали зубы, словно лошади, и называли цену.
В другое время я почувствовал бы жалость к несчастному
малому, но сейчас сердце мое было переполнено, в нем не
осталось места для бедного Сципиона, и я отвернулся от этого
возмутительного зрелища.
Глава LX. НЕВОЛЬНИЧИЙ РЫНОК
Я снова уставился на дверь, пристально рассматривая каждого
входящего в зал. Д'Отвиль все не появлялся. Он, конечно, скоро
придет. Он сказал, что будет в двенадцать, но пробило час, а
его все нет.
Наверно, он скоро явится, он не опоздает. В сущности, мне
было рано тревожиться: имя Авроры стояло последним в списке.
Оставалось еще много времени. Я вполне полагался на моего
нового друга, хотя и мало мне знакомого, но уже испытанного.
Своим поведением прошлой ночью он полностью завоевал мое
доверие. Он не обманет меня. Его опоздание не поколебало моей
веры. Очевидно, когда он доставал деньги, ему встретились
какие-то затруднения, ведь я надеялся, что он выручит меня. Он
сам намекал на это. Вот что задержало его, но он еще подоспеет.
Он знает, что ее имя стоит последним в списке — под No 65.
Несмотря на мое доверие к д'Отвилю, я был очень встревожен.
Да это и понятно. Я не спускал глаз с двери, каждую минуту
надеясь его увидеть.
Позади меня раздавался тягучий голос аукциониста, монотонно
повторявший все те же фразы; время от времени его прерывал
резкий стук молотка. Я знал, что торги уже в полном разгаре, а
частые удары молотка говорили о том, что они неуклонно
подвигаются вперед. Хотя пока было продано только с полдюжины
рабов, я с тревогой думал, что список быстро уменьшается и
скоро — увы, слишком скоро! — наступит и ее черед. При этой
мысли сердце бешено колотилось у меня в груди. Только бы
д'Отвиль не обманул меня!
Неподалеку стояла кучка хорошо одетых молодых людей; все
они, по-видимому, происходили из знатных креольских семей. Они
весело болтали, и я ясно слышал их разговор.
Я, наверно, не обратил бы внимания, если бы один из них не
назвал фамилии Мариньи, которая показалась мне знакомой. У меня
сохранилось неприятное воспоминание об этой фамилии: Сципион
рассказывал мне, что какой-то Мариньи хотел купить Аврору. Я
сразу вспомнил это имя.
Теперь я стал прислушиваться.
— Итак, Мариньи, вы решили купить ее? — спрашивал один
из собеседников.
— Да, — отвечал молодой щеголь, одетый по последней моде
и с некоторым фатовством. — Да-а, да-а, — продолжал он, томно
растягивая слова, и, поправив сиреневые перчатки, стал
помахивать тросточкой. — Это верно... Я думаю ее купить...
— Сколько же вы за нее дадите?
— Гм... Не слишком большую сумму, дорогой мой.
— За небольшую сумму вы ее не получите, — возразил
первый. — Я знаю уже человек пять, которые будут добиваться
ее, и все они чертовски богаты.
— Кто они такие? — спросил Мариньи, сразу теряя свое
томное равнодушие. — Кто такие, позвольте вас спросить?
— Кто? Пожалуйста! Гардет — зубной врач, он прямо сходит
по ней с ума. Затем старый маркиз. Потом плантаторы Виларо и
Лебон из Лафурша, да еще молодой Моро — винный торговец с рю
Дофин. А кто знает, сколько богатых янки-хлопководов захотят
взять ее себе в экономки! Ха-ха-ха!
— Я могу назвать еще одного, — заметил третий
собеседник.
— Кого? — спросило несколько голосов. — Может, себя
самого, Ле Бер? Вам, кажется, нужна швея, чтобы пришивать
пуговицы к вашим рубашкам?
— Нет, не себя, — возразил тот. — Я не собираюсь
покупать швею за такие бешеные деньги. Она стоит не меньше двух
тысяч долларов, друзья мои. Нет, нет! Я найду себе швею
подешевле.
— Кого же тогда? Скажите!
— С полной уверенностью могу назвать старого сморчка
Гайара.
— Гайара — адвоката?
— Как, Доминик Гайар?
— Не может быть! — возразил третий. — Гайар — человек
строгих правил, уравновешенный, скупой.
— Ха-ха-ха! — рассмеялся Ле Бер. — Я вижу, господа, вы
совершенно не представляете себе характера Гайара. Я знаю его
получше вас. Он, конечно, скупец, вообще говоря, но есть вещи,
на которые он не жалеет денег. У него было, наверно, с десяток
любовниц. Кроме того, вы знаете, что он холостяк и ему нужна
хорошая экономка или служанка. Да, друзья мои, я кое-что слышал
об этом. И готов биться об заклад, что этот скупец перебьет
цену каждого из вас, даже самого Мариньи!
Мариньи стоял, кусая губы. Но он чувствовал лишь досаду или
разочарование, я же испытывал смертельную муку. Я не
сомневался, о ком идет речь.
— Банкротство было объявлено по иску Гайара? — спросил
первый собеседник.
— Так говорят.
— Но ведь он считался старым другом семьи, доверенным
лицом старика Безансона?
— Ну да, его советчиком и адвокатом. Xa-xal --
многозначительно рассмеялся другой.
— Бедная Эжени! Теперь она уж не будет первой красавицей
в округе. И ей не придется корчить из себя разборчивую невесту.
— Это послужит вам утешением, Ле Бер, ха-ха!
— О, последнее время у Ле Бера было мало шансов, --
вставил третий. — Говорят, ее фаворитом стал молодой
англичанин, тот самый, что приплыл с ней к берегу после взрыва
на ``Красавице''. Так мне, по крайней мере, передавали. Это
правда, Ле Бер?
— Вы бы лучше спросили у Эжени Безансон, — ответил Ле
Бер с раздражением, и все засмеялись.
— Уж я бы спросил, — продолжал его собеседник, — да не
знаю, как ее найти. Где она сейчас? Ее нет на плантации. Я
заезжал туда, но мне сказали, что два дня назад она уехала. Нет
ее и у тетки. Где же она, господа?
Я с интересом ждал ответа на этот вопрос. Я тоже не знал,
где находится Эжени, и еще сегодня пытался ее разыскать, но
тщетно! Говорили, что она приехала в город, но никто не мог
сказать, где она остановилась. Я вспомнил, что она писала мне о
монастыре Сакре-Кер. Быть может, думал я, она действительно
ушла в монастырь? БеднаяЭжени!
— В самом деле, господа, где же она? — спросил другой.
— Очень странно! — заметил третий. — Где она может
быть? Ле Бер, вы, наверно, знаете?
— Я понятия не имею о действиях мадемуазель Безансон, --
ответил молодой человек с досадой и недоумением; по-видимому,
он и вправду ничего не знал о ней и был оскорблен замечаниями
своих собеседников.
— Тут кроется какая-то тайна, — сказал один из них. — Я
был бы очень удивлен, если бы это касалось кого-нибудь другого,
но с Эжени Безансон ничему не приходится удивляться.
Нечего и говорить, что этот разговор очень заинтересовал
меня. Каждое слово жгло меня будто каленым железом, и я готов
был броситься и задушить этих болтунов. Они и не подозревали,
что ``молодой англичанин'' стоял возле них и слышал их беседу,
не знали, какое ужасное впечатление производят на него их
слова.
Меня терзали не их рассуждения об Эжени, но нескромные
отзывы об Авроре. Я не стану повторять здесь грубые шутки на ее
счет, непристойные намеки, низкие предположения и язвительные
насмешки над ее невинностью.
Один из собеседников, некий Севинье, был особенно
отвратителен, и раза два я чуть не бросился на него. С большим
трудом мне удалось себя побороть. Не знаю, долго ли я выдержал
бы эту пытку, но тут произошло событие, которое сразу вытеснило
у меня из головы и этих сплетников и их гнусную болтовню: в зал
вошла Аврора.
Они как раз снова заговорили о ней — о ее скромности и
необыкновенной красоте. Они спорили о том, кому она достанется,
и уверяли, что, кто бы ни стал ее хозяином, он сделает ее своей
наложницей. Они разгорячились, описывая ее прелести, и начали
заключать пари, чем кончатся торги, как вдруг спор их прервали
слова:
— Смотрите, смотрите! Вот она!
Я невольно обернулся. В дверях стояла Аврора.
Глава LXI. МОЮ НЕВЕСТУ ПРОДАЮТ С ТОРГОВ
Да, Аврора показалась в дверях этого проклятого зала и
робко остановилась на пороге.
Она была не одна. Рядом с ней стояла девушка-мулатка, тоже
невольница и, как Аврора, тоже приведенная на продажу.
С ними вместе вошел еще один человек — вернее, он ввел их
в зал, так как шел впереди, — и сразу направился к месту
торгов. Это был не кто иной, как Ларкин, жестокий надсмотрщик.
— А ну, пошевеливайтесь! — грубо сказал он, оборачиваясь
к ним. — Живее, девушки! Идите за мной!
Они послушались его грубого окрика и, войдя в зал,
направились за ним к помосту.
Я стоял, опустив голову и надвинув шляпу на глаза. Аврора
меня не видела. Как только они прошли мимо, я повернулся и
посмотрел им вслед. О прекрасная Аврора! Прекрасная, как
всегда!
Не я один восхищался ею. Появление квартеронки произвело
сенсацию. Гомон стих, как по сигналу. Громкие разговоры
смолкли, и все глаза были прикованы к ней, пока она шла через
зал. Кто стоял далеко, спешил протиснуться поближе, чтобы лучше
разглядеть ее; другие почтительно расступались перед ней, будто
перед королевой. И так вели себя те, кто никогда не стал бы
оказывать уважение другой женщине ее расы, хотя бы
девушке-мулатке, что шла с ней рядом. О красота! Никогда твое
могущество не проявлялось с такой силой, как при появлении этой
бедной невольницы.
Я слышал удивленный шепот, видел восхищенные и наглые
взгляды, которые следили за ней и ловили каждое движение ее
стройного тела, когда она проходила мимо.
Все это терзало меня сильнее, чем муки ревности, которые я
недавно испытал. Грубость моих соперников удесятеряла мои
страдания.
Аврора была очень скромно одета. Она не постаралась
принарядиться, как ее более смуглая спутница, платье которой
украшало множество оборок и лент. Такое кокетство противоречило
бы выражению гордой печали на ее прекрасном лице.
Платье из светлого муслина, сшитое просто и со вкусом, с
длинной юбкой и узкими рукавами, какие носили в то время,
подчеркивало женственные очертания ее фигуры. Мадрасский
клетчатый платок, повязанный в виде тюрбана — головной убор
всех квартеронок, — казался короной над ее высоким лбом. Его
красные, зеленые и желтые клетки красиво оттеняли ее черные,
как смоль, волосы. На ней не было никаких драгоценностей, кроме
двух золотых колец в ушах, которые своим блеском подчеркивали
ее яркий румянец, а на пальце золотое колечко — знак ее
помолвки. Как хорошо я знал его!
Я спрятался в толпу и надвинул шляпу так, что лицо мое не
было видно со стороны помоста. Мне не хотелось, чтобы она меня
заметила, но сам я не мог оторвать от нее глаз. В то же время я
продолжал следить за дверью в зал. Отсутствие д'Отвиля начинало
меня сильно тревожить.
Аврору поставили около помоста. Поверх толпы я видел
краешек ее тюрбана, а если становился на цыпочки, то видел и
лицо; к счастью, она стояла ко мне вполоборота. Ах, как больно
сжималось мое сердце, когда я старался понять выражение ее
лица, когда пытался прочесть ее мысли!
Она казалась печальной и встревоженной, и это было вполне
естественно. Но мне хотелось увидеть на ее лице другое
выражение — нетерпеливое ожидание, в котором страх сменяется
надеждой.
Глаза ее блуждали по толпе. Она всматривалась в окружавшие
ее лица. Она кого-то искала. Не меня ли?
Когда она смотрела в мою сторону, я опускал голову. Я не
решался встретить ее взгляд. Я боялся, что не удержусь и
заговорю с ней. Любимая Аврора!
Я опять взглянул на нее. Глаза ее по-прежнему искали
кого-то. Ах, конечно, меня! Я снова скрылся в толпе, и взгляд
ее скользнул мимо.
Но тут я вновь посмотрел на нее. Лицо ее омрачилось. Глаза
словно потемнели — в них светилось отчаяние.
``Мужайся, Аврора! — шепнул я про себя. — Взгляни сюда
еще раз, любимая! Теперь я встречу твой взор. Мои глаза будут
говорить с тобой. Я отвечу на твой призыв''.
Она смотрит... Она узнала меня! Радость блеснула в ее
глазах. Улыбка тронула уголки ее губ. Глаза ее больше не
блуждают — они смотрят в мои... О, верное сердце! Она искала
меня!
Да, глаза наши встретились наконец и засветились горячей
любовью. На минуту я потерял власть над собой, я не мог
оторвать взгляда от нее и весь отдался своему чувству. И она --
тоже. Я не сомневался в этом. Я почувствовал, как между нами
протянулся луч любви, и сразу забыл, где я нахожусь.
Ропот и движение толпы заставили меня очнуться. Окружающие
заметили ее пристальный взгляд, и многие, умеющие читать
подобные взгляды, поняли его значение. Они стали оборачиваться,
отыскивая того, кто был ее избранником. Я вовремя заметил это
движение и отвернулся.
По-прежнему я смотрел на дверь и ждал д'Отвиля. Почему его
все нет? Моя тревога усиливалась с каждой минутой.
Правда, пройдет еще час, а может, и два, пока настанет ее
очередь... Но что это?..
Внезапно наступила тишина — по-видимому, толпу что-то
заинтересовало... Я взглянул на помост, чтобы узнать, в чем
дело. Какой-то чернявый человек поднялся на ступеньки и
шептался с аукционистом.
Они говорили очень недолго. Казалось, человек о чем-то
попросил и, получив согласие, отошел на свое прежнее место в
толпе.
Прошла минута, и вдруг, к своему удивлению и ужасу, я
увидел, что надсмотрщик взял Аврору за руку и помог ей
подняться на камень. Все было ясно: следующей будут продавать
ее.
Я не могу теперь припомнить, что делал в первые минуты.
Как безумный бросился я к выходу и высунулся за дверь. Я
глядел направо и налево, всматриваясь в прохожих. Д'Отвиля не
было.
Я кинулся обратно, пробиваясь сквозь толпу, окружавшую
помост.
Торги уже начались. Я не слышал вступительных фраз, но
когда подошел, над ухом у меня прозвучали ужасные слова:
— Тысячу долларов за квартеронку! Дают тысячу долларов!
``О Небо! Д'Отвиль обманул меня! Она погибла! Погибла!''
В отчаянии я хотел прервать торги. Я решил громко объявить,
что они незаконны, так как нарушен порядок продажи, указанный в
объявлении. В этом я видел последнюю надежду. Это была
соломинка, за которую хватается утопающий, но я решил
попытаться.
С губ моих чуть не сорвался возглас протеста, но тут я
почувствовал, что кто-то тянет меня за рукав, и обернулся. Это
был д'Отвиль. Слава Создателю, это был д'Отвиль!
Я едва удержался от радостного крика. Взгляд его сказал
мне, что он принес деньги.
— Еще не поздно, но нельзя терять ни минуты, — прошептал
он, всовывая мне в руку бумажник. — Здесь три тысячи долларов,
их должно хватить. Это все, что мне удалось достать. Я не могу
оставаться с вами: тут есть люди, с которыми я не хочу
встречаться. Увидимся после торгов.
Я едва успел поблагодарить его. Я не видел, как он ушел:
глаза мои были заняты другим.
— Тысячу пятьсот долларов за квартеронку, прекрасную
экономку и швею! Тысячу пятьсот долларов!
— Две тысячи! — крикнул я хриплым от волнения голосом.
Такая большая надбавка привлекла ко мне внимание толпы.
Люди обменивались многозначительными взглядами, улыбками и
отпускали шутки по моему адресу.
Я не замечал их, вернее — не обращал на них никакого
внимания. Я видел только Аврору, стоявшую на возвышении, как
статуя на пьедестале, — воплощение печали и красоты. Чем
скорее я уведу ее отсюда, тем лучше. Вот почему я сразу назвал
большую сумму.
— Дают две тысячи долларов! Две тысячи! Две тысячи сто?
Дают две тысячи сто. Кто больше? Две тысячи двести? Две тысячи
двести!
— Две тысячи пятьсот! — снова крикнул я как можно
тверже.
— Две тысячи пятьсот долларов! — повторил аукционист,
монотонно растягивая слова. — Две тысячи пятьсот! Кто больше?
Шестьсот, сэр? Хорошо, благодарю вас. Две тысячи шестьсот
долларов за квартеронку! Две шестьсот!
``О Боже! Они могут дать больше трех тысяч, и тогда...''
— Две тысячи семьсот! — крикнул щеголь Мариньи.
— Две тысячи восемьсот! — отозвался старый маркиз.
— Две тысячи восемьсот пятьдесят! — добавил молодой
торговец Моро.
— Девятьсот! — бросил чернявый человек, который шептался
с аукционистом.
— Дают две тысячи девятьсот! Две девятьсот!
— Три тысячи! — крикнул я в отчаянии, сдавленным
голосом.
Это была моя последняя ставка.
Я ждал, что будет дальше, как пригопоренный ждет, когда на
шею ему опустится топор или когда палач выбьет скамью у него
из-под ног. Сердце мое не вынесло бы долго такого напряжения.
Но ждать пришлось недолго.
— Три тысячи сто долларов! Дают три тысячи сто!
Я бросил взгляд на Аврору. В нем было безнадежное отчаяние,
и повернувшись, я, шатаясь, побрел через зал.
Не успел я дойти до дверей, как услышал, что монотонный
голос аукциониста, все так же растягивая слова, прокричал:
— Три тысячи пятьсот за квартеронку!
Я остановился и стал слушать. Торг, по-видимому, близился к
концу.
— Три тысячи пятьсот — раз! Три тысячи пятьсот — два!
Три тысячи пятьсoт — три!
Раздался резкий удар молотка. Он прозвучал одновременно со
словом ``продана'', которое смертельной болью отдалось в моем
сердце.
В зале поднялись шум и суета; слышались взволнованные и
сердитые возгласы разочарованных покупателей. Кто же был
счастливый победитель?
Я взглянул поверх толпы. Высокий чернявый человек
разговаривал с аукционистом. Аврора стояла возле него.
Теперь я вспомнил, что видел его на пароходе: это был тот
самый агент, о котором говорил д'Отвиль. Молодой креол
предвидел, чем все это кончится. Он был прав. Прав был и Ле
Бер.
Гайар перебил ее у всех прочих претендентов!
Глава LXII. НАЕМНЫЙ ЭКИПАЖ
Некоторое время я стоял как потерянный, без мысли, без
цели. Закон, всеми признанный позорный закон отнял у меня ту,
кого я любил и которая меня любила. Ее безжалостно оторвали от
меня, похитили на моих глазах, и я, быть может, никогда ее
больше не увижу. Да, очень возможно, что я больше не увижу
Аврору! Она потеряна для меня, более безнадежно потеряна, чем
если бы стала невестой другою. Тогда она, по крайней мере, была
бы свободна в своих мыслях и поступках. Тогда я мог бы
надеяться снова встретить ее, увидеть хотя бы издали, безмолвно
поклоняться ей в своем сердце, утешать себя мыслью, что она еще
любит меня. Да, будь она невестой, даже женой другого, я
перенес бы это спокойнее. Но теперь она станет не женой
другого, а его рабыней, он насильно сделает ее своей
наложницей. И будет ее господином... О! Сердце мое разрывалось
от этих дум.
Что же делать? Как мне поступить? Покориться судьбе?
Оставить всякие попытки помочь ей... вернее, спасти ее?
Нет, еще не все потеряно! Как ни мрачно было наше будущее,
все же оставался слабый луч надежды; этот луч поддерживал меня
и вливал в меня новые силы для дальнейшей борьбы.
У меня еще не было готового плана, но зато была ясная цель:
освободить Аврору и соединиться с ней, несмотря ни на какие
опасности. Я больше не надеялся выкупить ее. Я знал, что ее
хозяином стал Гайар, и понимал, что теперь купить ее
невозможно. Он заплатил за нее огромную сумму и ни за какие
деньги не расстанется с ней. Да на это не хватило бы и всего
моего состояния. Я даже не стал и думать о выкупе, зная, что
это бесполезно.
У меня в голове созревало теперь новое решение, воскрешая
угасшую было надежду. Я сказал — созревало! Нет, к тому
времени, когда голос аукциониста замолк, произнеся
заключительные слова, оно уже созрело. Когда прозвучал удар
молотка, я уже принял его. Цель была ясна, оставалось только
наметить план действий. Я решил нарушить закон и стать вором
или разбойником — кем угодно будет судьбе сделать меня. Я
задумал похитить мою невесту!
Мне грозили позор, лишение свободы, даже смерть. Но позор
не пугал меня, и я не думал об опасностях. Выбор мой был
сделан, решение принято.
Я недолго раздумывал, прежде чем принять его, тем более что
оно и раньше приходило мне в голову, а теперь я понимал, что у
меня нет иного средства спасти Аврору. Это было единственное,
что мне оставалось, иначе мне пришлось бы уступить без борьбы
ту, кого я любил больше всего на свете. А я никому не собирался
ее уступать. Позор, даже самая смерть меньше меня страшили, чем
разлука с ней.
У меня еще не было никакого плана. Об этом можно будет
подумать потом, но действовать надо немедленно. Мое бедное
сердце разрывалось от горя при мысли, что Аврора проведет хотя
бы одну ночь под кровлей этого негодяя.
Где бы она ни была сегодня ночью, я твердо решил находиться
поблизости от нее. Пускай нас разделяют стены, но Аврора должна
знать, что я тут, недалеко. Это решение заменило пока всякий
план.
Отойдя в сторону, я вынул записную книжку и быстро написал:
``Жди меня сегодня вечером. Эдвард''.
У меня не было времени вдаваться в подробности; ее каждую
минуту могли увезти. Вырвав листок, я сложил его и стал у
выхода из ротонды.
К дверям подкатил наемный экипаж и остановился прямо против
входа. Поняв его назначение, я, не теряя времени, нанял себе
другой у ближайшей стоянки и поспешил обратно. Я вернулся как
раз вовремя. Когда я входил в зал, Аврору уводили с помоста.
Смешавшись с толпой, я стал в таком месте, где Аврора
должна была пройти мимо меня. Когда она поравнялась со мной,
руки наши встретились, и я сунул ей записку. Я не успел шепнуть
ни слова, ни даже нежно пожать ей руку — ее быстро провели
через толпу, и дверца кареты захлопнулась.
Аврору сопровождали девушка-мулатка и еще одна невольница.
Все они сели в карету. Работорговец вскарабкался на козлы к
кучеру, и экипаж запрыгал по камням мостовой.
Я кивнул своему вознице, и он, взмахнув кнутом, последовал
за ним.
Глава LXIII. В БРИНДЖЕРС
Извозчики в Новом Орлеане достаточно сообразительны, и звон
лишней серебряной монеты звучит для них заманчиво и
убедительно. Им приходится быть свидетелями разнообразных
романтических похождений и хранителями многих любовных тайн. В
ста ярдах от нас ехал экипаж, увозивший Аврору, то поворачивая
за угол, то обгоняя фуры, груженные кипами хлопка или бочками с
сахаром, но мой возница зорко следил за ним, и мне нечего было
беспокоиться.
Он поехал по рю Шартр и вскоре свернул в один из переулков,
идущих от нее под прямым углом к набережной. Сначала я подумал,
что экипаж направляется к пристани, но, добравшись до угла,
увидел, что, проехав полулицы, он остановился. Мой возница, с
которым я заранее обо всем договорился, придержал лошадей и
стал за углом, ожидая дальнейших приказаний.
Экипаж, за которым мы следили, остановился против какого-то
дома; выглянув из-за угла, я увидел, как несколько человек
пересекли тротуар и исчезли в подъезде. Несомненно, все ехавшие
в экипаже, в том числе и Аврора, вошли в этот дом.
Затем из дома вышел человек и, заплатив кучеру, вернулся
обратно. Кучер подобрал вожжи, взмахнул кнутом, экипаж повернул
снова выехал на рю Шартр. Когда он проезжал мимо меня, я
заглянул в окно: там никого не было. Значит, Аврора вошла в дом
вместе со всеми.
Теперь я знал, куда ее привезли. На углу я прочитал: ``Рю
Бьенвиль''. Дом, перед которым остановился экипаж, был
городским жилищем Доминика Гайара.
Несколько минут я сидел в карете, раздумывая о том, что мне
делать дальше. Будет ли она теперь жить здесь? Или ее привезли
сюда на время, а затем снова отправят на плантацию?
Внутренний голос подсказывал мне, что ее ...
