страница №1
Майн Рид. Квартеронка
© Перевод В. Курелла, Е. Шишмаревой
Источник: Золотой век, Харьков, "ФОЛИО", 1996
Компьютерный набор Б.А. Бердичевский (borisba@edusoft.co.il)
Глава I. ОТЕЦ ВОД
ОТЕЦ ВОД! Я славлю твой могучий бег. Подобно индусу на
берегах священной реки, склоняю я пред тобою колена и возношу
тебе хвалу!
Но как несходны чувства, которые нас одушевляют! Индусу
воды желтого Ганга внушают благоговейный трепет, олицетворяя
для него неведомое и страшное грядущее, во мне же твои
золотистые волны будят светлые воспоминания и связуют мое
настоящее с прошлым, когда я изведал столько счастья. Да,
великая река! Я славлю тебя за то, что ты дала мне в прошлом. И
сердце замирает от радости, когда при мне произносят твое имя!
Отец вод, как хорошо я знаю тебя! У твоих истоков я шутя
перескакивал через тоненькую струйку, ибо в стране тысячи озер,
на вершине Hauteur de terre, ты бежишь крохотным ручейком. На
лоно вскормившего тебя голубого озерка спустил я берестяной
челн и отдался плавному течению, устремившему меня на юг.
Я плыл мимо берегов, где на лугах зреет дикий рис, где
белая береза отражает в зеркале твоих вод свой серебристый стан
и тени могучих елей купают в твоей глади свои остроконечные
вершины. Я видел, как индеец чипева рассекал твои хрустальные
струи в легком каноэ, как лось-великан стоял в твоей прохладной
воде и стройная лань мелькала среди прибрежной травы. Я внимал
музыке твоих берегов — крику ко-ко-ви, гоготу ва-ва — гуся,
трубному гласу большого северного лебедя. Да, великая река,
даже в далеком северном крае, на твоей суровой родине,
поклонялся я тебе!
Все вперед и вперед плыву я, пересекая один за другим
градусы, широты и климатические пояса.
И вот я стою на твоем берегу, там, где ты прыгаешь по
скалам и зовешься водопадом Святого Антония и бурным,
стремительным потоком прокладываешь себе дорогу на юг. Как
изменились твои берега! Хвойные деревья исчезли, и ты нарядился
в яркий, но недолговечный убор. Дубы, вязы и клены сплетают
шатром свою листву и простирают над тобой могучие руки. Хотя
леса твои по-прежнему тянутся без конца и края, девственной
природе приходит конец. Взор с радостью встречает приметы
цивилизации, слух жадно ловит ее звуки. Среди поваленных
деревьев стоит бревенчатая хижина, живописная в своей грубой
простоте, а из темной чащи леса доносится стук топора. Над
поверженными исполинами гордо качаются шелковистые листья
кукурузы, и золотые ее султаны сулят богатый урожай. Из-за
зеленых крон деревьев вдруг выглянет церковный шпиль, и молитва
возносится к небу, сливаясь с рокотом твоих волн.
Я снова спускаю челн на твои стремительные волны и с
ликующим сердцем плыву вперед и вперед, на юг. Я проплываю
теснины, где ты с ревом пробиваешь себе путь, и восхищенно
всматриваюсь в причудливые скалы, которые то отвесной стеной
поднимаются ввысь, то расступаются и мягкими изгибами
вырисовываются на синеве небес. Я смотрю на нависшую над водой
скалу, прозванную наядой, и на высокий утес, на округлой
вершине которого в далекие годы солдат-путешественник разбивал
свою палатку.
Я скольжу по зеркальной поверхности озера Пепин, любуясь
его зубчатыми, похожими на крепостную стену берегами.
С волнением гляжу я на дикий утес Прыжок любви, чьи
обрывистые склоны часто отвечали эхом на веселые песни
беззаботных путешественников, а однажды эхо повторило скорбный
напев — предсмертную песнь Веноны, красавицы Веноны, которая
ради любви пожертвовала жизнью.
Вперед несется мой челн, туда, где безграничные прерии
Запада подступают к самой реке, и взор мой с радостью скользит
по их вечнозеленым просторам.
Я замедляю ход своего челна, чтобы посмотреть на всадника с
разрисованным лицом, скачущего вдоль твоего берега на диком
коне, и полюбоваться на гибких дакотских девушек, купающихся в
твоих хрустальных струях, а затем — снова вперед, мимо
Скалистого карниза, мимо богатых рудами берегов Галены и Дюбюка
и воздушной могилы смелого рудокопа.
Вот я достиг того места, где бурный Миссури яростно
бросается на тебя, как будто хочет повлечь за собою по своему
пути. С утлого суденышка я слежу за вашим поединком. Жестокая
короткая схватка, но ты побеждаешь, и отныне твой укрощенный
соперник вынужден платить тебе золотую дань, вливаясь в твое
могучее русло, и ты величественно катишь свои воды вперед.
Твои победоносные волны несут меня все южнее. Я вижу
высокие зеленые курганы — единственный памятник древнего
племени, некогда обитавшего на твоих берегах. Но сейчас передо
мной встают поселения другого народа. Сверкающие на солнце
колокольни и купола вздымают в небо острые свои шпили, дворцы
стоят на твоих берегах, а другие, плавучие, дворцы качаются на
твоих волнах. Впереди виден большой город.
Но я не задерживаюсь здесь. Меня манит солнечный юг, и,
вновь доверившись твоему течению, я плыву дальше.
Вот широкое, как море, устье Огайо и устье другого
крупнейшего твоего притока, знаменитой реки равнин. Как
изменились твои берега! Ни нависших скал, ни отвесных утесов.
Ты прорвался сквозь сковавшие тебя горные цепи и теперь широко
и свободно прокладываешь себе путь через собственные наносы. Ты
сам в минуту буйного разгула создал свои берега и можешь
прорвать их, когда тебе вздумается. Теперь леса вновь окаймляют
тебя — леса исполинов: раскидистые платаны, высокие тюльпанные
деревья, желто-зеленые тополя поднимаются уступами от самой
воды. Леса стоят на твоих берегах, и на своей широкой груди ты
несешь остовы мертвых деревьев.
Я проношусь мимо последнего твоего большого притока,
пурпурные воды которого лишь слегка окрашивают твои волны.
Плыву вниз по твоей дельте, вдоль берегов, прославленных
страданиями Де Сото1 и смелыми подвигами Ибервиля2 и Ла Салля3.
Тут душу мою охватывает беспредельное восхищение. Лишь
человек с каменным сердцем, бесчувственный ко всему
прекрасному, способен взирать на тебя здесь, в этих южных
широтах, не испытывая священного восторга.
Сказочные картины, сменяя одна другую, как в панораме,
развертываются передо мной. Нет на земле пейзажа прекраснее. Ни
Рейн с его замками на скалах, ни берега древнего Средиземного
моря, ни острова Вест-Индии — ничто не может сравниться с
тобой. Ни в одной части света нет такой природы, нигде мягкое
очарование не сочетается столь гармонично с дикой красотой.
Однако взор не встречает здесь ни скал, ни даже холмов; лишь
темные кипарисовые чащи, опушенные серебристыми мхами, служат
фоном картине, и они не уступают в величавости гранитным
утесам.
Лес уже не подходит вплотную к твоим берегам. Его давно
свалил топор поселенца, и на смену ему пришли золотистый
сахарный тростник, белоснежный хлопок и серебристый рис. Лес
отступил назад и теперь лишь издали украшает картину. Я вижу
тропические деревья с широкими блестящими листьями — пальмы
сабаль, аноны, водолюбивую ниссу, катальпу с крупными
трубчатыми цветами, душистый стиракс и магнолию с ее восковыми
лепестками. С листвой этих прекрасных туземок смешивают свою
листву и сотни чудесных пришельцев: апельсин, лимон и фиговое
дерево, индийская сирень и тамаринд, оливы, мирты и бромелии, а
поникшие ветви вавилонской ивы составляют разительный контраст
с прямыми стеблями гигантского сахарного тростника и
копьевидными листьями высокой юкки.
Окруженные этой пышной растительностью, стоят виллы и
роскошные усадьбы самой разнообразной архитектуры, столь же
разнообразной, как и национальности населяющих их людей, ибо на
твоих берегах живут люди самых различных наций, и все они
принесли тебе свою дань, украсив тебя дарами всемирной
цивилизации.
Прощай, отец вод!
Хоть я не родился под этим благодатным южным небом, но
провел здесь долгие годы и люблю эту страну даже больше, чем
свою родину. Здесь прожил я дни светлой юности, возмужал и
провел бурные годы зрелости, и воспоминания об этих годах,
полных неувядаемой романтики, никогда не изгладятся из моей
памяти. Здесь мое сердце впервые познало Любовь — первую
чистую любовь. Неудивительно, что страна эта всегда будет
окружена для меня немеркнущим сиянием.
Читатель, выслушай историю этой любви!
Глава II. ШЕСТЬ МЕСЯЦЕВ В НОВОМ ОРЛЕАНЕ
Как многие юнцы, вырвавшиеся из колледжа, я тяготился
жизнью в отчем доме. Мной овладела жажда путешествий; я мечтал
увидеть мир, знакомый мне пока только по книгам.
Вскоре мне удалось осуществить мою мечту. Без всякого
сожаления смотрел я, как холмы моей родины скрываются за
темными волнами, не тревожась о том, увижу ли я их когда-нибудь
снова.
Хоть я и вышел из стен классического колледжа, я не
чувствовал никакой склонности к классическим знаниям.
За десять лет, проведенных над напыщенными гиперболами
Гомера, однообразными стихами Вергилия и скучными
нескромностями Горация Фланка, я не проникся тем восхищением
перед классической литературой, какое испытывают — или
притворяются, что испытывают, — почтенные ученые с очками на
носу.
Я не создан, чтобы жить в мире отвлеченных идей или в
мечтаниях о прошлом. Я люблю окружающую меня реальную жизнь.
Пускай дон-кихоты изображают трубадуров среди развалин
старинных замков, а жеманные барышни посещают места, воспетые в
путеводителях. Что до меня, то я равнодушен к романтике
прошлого. В современном Вильгельме Телле я вижу лишь наемника,
готового продать силу своих мускулов любому тирану, а
живописный лаццарони, при ближайшем знакомстве, представляется
мне обыкновенным мелким воришкой.
Глядя на разрушающиеся стены Афин и развалины Рима, я
замечаю лишь бесприютность и голод. Я не любитель живописной
нищеты. Меня не трогают романтические лохмотья.
А между тем именно жажда романтических приключений
заставила меня покинуть родной дом. Меня увлекало все яркое и
необыкновенное, ибо я был в том возрасте, когда человек больше
всего влюблен в романтику. Да я и сейчас не изменился. Теперь я
старше, но час разочарования для меня еще не наступил и, думаю,
никогда не наступит. В жизни много романтического — это не
иллюзия. Романтика живет не в светских гостиных с их нелепыми
обычаями и глупыми церемониями; она не носит блестящих мундиров
и сторонится безвкусных придворных празднеств. Звезды, ордена и
титулы ей чужды. Пурпур и позолота убивают ее.
Романтику надо искать в других местах — среди великой и
могучей природы, хотя и не только там. Ее можно найти среди
полей и дубрав, среди скал и озер, так же как и на людных
улицах больших городов. Ибо родина ее в человеческих сердцах --
сердцах, которые охвачены высокими стремлениями и бьются в
груди у людей, жаждущих Свободы и Любви.
Итак, я устремился не к старым классическим берегам, а в
более молодые страны. В поисках романтики я отправился на
запад. И я нашел ее и упивался ею под ярким небом Луизианы.
В январе 18 . . года я ступил на землю Нового Света, на
землю, политую английской кровью. Любезный шкипер, который
перевез нас через Атлантический океан, доставил меня на берег в
своей шлюпке. Я стремился увидеть места, где происходили
последние исторические сражения; в ту пору я увлекался военной
историей. Но мне хотелось осмотреть поле боя в Новом Орлеане не
из простого любопытства. Я придерживался мнения, считавшегося в
то время еретическим, что мирные люди, вынужденные взяться за
оружие, сражаются в иных случаях не хуже
наемников-профессионалов, и что длительная военная муштра не
служит непременным залогом победы. История войн при
поверхностном изучении как будто опровергает это мнение; оно
противоречит также и свидетельствам военных. Однако
свидетельства профессионалов не имеют большого значения в этом
вопросе. Разве можно найти хоть одного военного, который не
старался бы выставить свое искусство в самом героическом свете?
Кроме того, властители не жалели сил, чтобы ввести свои народы
в заблуждение. Надо же было им найти какое-то оправдание для
той чудовищной обузы, какой для нас является ``регулярная
армия''.
Мое желание увидеть поле боя на берегах Миссисипи4 имело
прямое отношение к интересовавшему меня вопросу. Эта военная
операция служила веским доводом в мою пользу, ибо на этом месте
шесть тысяч человек, никогда не слышавших команды:
``Напра...во!'', победили, разбили наголову и, можно сказать,
почти стерли с лица земли прекрасно вооруженную и обученную
армию, вдвое превосходившую их числом.
После того как я побывал на месте этой битвы, мне довелось
и самому участвовать во многих боях. И теорию, которую я в то
время отстаивал, я впоследствии проверил на опыте. Вера в
военную муштру — это заблуждение, а сила регулярной армии --
иллюзия.
Через час я уже бродил по улицам Нового Орлеана, не думая
больше о войне.
Мысли мои приняли другое направление. Передо мной, словно в
панораме, развертывалась кипучая жизнь Нового Света во всей ее
свежести и многообразии, и, вопреки принятому мною решению nil
admirari — ничему не удивляться, — я невольно с удивлением
озирался вокруг.
Одной из первых неожиданностей, поразивших меня, можно
сказать, еще на пороге моей жизни за океаном, было открытие,
что я ни на что не годен. Я мог сослаться на свой аттестат и
сказать: ``Вот доказательства моей учености — я удостоен
высшей награды в колледже''. Но на что он мог мне пригодиться?
Те отвлеченные науки, которым меня учили, не имели никакого
применения в реальной жизни. Моя логика была просто болтовней
попугая. Моя классическая ученость лишь загромождала мою
память. И я был так же плохо подготовлен к жизненной борьбе, к
труду на благо своему ближнему и самому себе, как если бы
изучал китайские иероглифы.
А вы, бездарные учителя, пичкавшие меня синтаксисом и
стихосложением, — вы, конечно, назвали бы меня неблагодарным,
если бы я высказал вам все возмущение и презрение, которое
охватило меня, когда я оглянулся назад и убедился, что десять
лет жизни, проведенных под вашей опекой, пропали для меня
даром, что я глубоко заблуждался, считая себя образованным
человеком, а на самом деле ровно ничего не знаю.
Итак, с некоторым запасом денег в кармане и очень небольшим
запасом знаний в голове я бродил по улицам Нового Орлеана,
удивленно озираясь вокруг.
Но вот прошло полгода, а я ходил по тем же улицам уже почти
без денег в кармане, но зато изрядно пополнив запас своих
знаний. За эти шесть месяцев я приобрел значительно больший
жизненный опыт, чем за последние шесть лет моей жизни.
Этот опыт обошелся мне недешево. Взятые мною в дорогу
деньги быстро исчезли в водовороте ресторанов, театров,
маскарадов и ``квартеронских балов''. Немалую долю я оставил и
в том банке, который называется ``фараоном'' и не выплачивает
вкладчикам ни капитала, ни процентов.
Я даже боялся подсчитать все мои расходы. Но в конце концов
я пересилил себя и подвел итог. Оказалось, что после оплаты
счета в гостинице у меня остается ровно двадцать пять долларов!
На двадцать пять долларов я должен был жить, пока напишу домой
и получу ответ, то есть не меньше трех месяцев,-- ведь это было
в ту пору, когда еще не знали больших океанских пароходов.
Полгода я храбро грешил. Теперь я был полон раскаяния и
хотел исправиться. Я даже охотно поступил бы на службу. Но вся
моя школьная премудрость, которая не помогла мне сберечь
кошелек, была теперь бессильна пополнить его вновь. Во всем
этом кипучем городе я не мог найти занятия, к которому был бы
пригоден.
Без друзей, приунывший, немного пресыщенный и довольно
сильно обеспокоенный своим ближайшим будущим, я слонялся по
улицам. С каждым днем у меня оставалось все меньше знакомых. Я
не встречал их больше в увеселительных заведениях, где они
обычно собирались. Куда же они пропали?
В их исчезновении не было ничего таинственного. Наступила
середина июня, стояла изнурительная жара, и с каждым днем ртуть
в градуснике поднималась все выше. Температура доходила до 100
градусов по Фаренгейту. Через неделю-другую можно было ожидать
ежегодного, хотя и нежеланного, гостя, по прозвищу Желтый Джек,
которого одинаково боялись и старый и малый. Страх перед желтой
лихорадкой выгонял все высшее общество из Нового Орлеана, и
оно, подобно перелетным птицам, устремлялось на север.
Я не храбрее других. У меня не было никакого желания
познакомиться с этим страшным болотным дьяволом, и я считал,
что мне тоже лучше убраться подобру-поздорову. Для этого стоило
только сесть на пароход и отправиться вверх по течению, в один
из городов, куда не проникает тропическая малярия.
В то время одним из самых привлекательных северных городов
считался Сент-Луис, и я надумал отправиться туда, хотя и не
имел представления, на что буду там существовать, так как моих
средств хватало ровно на дорогу.
Сказав себе, однако, что из двух зол надо выбирать меньшее,
я твердо решил ехать в Сент-Луис. Итак, я собрал свои пожитки и
поднялся на борт парохода ``Красавица Запада'', отходившего в
далекий ``Город на холмах''.
Глава III. ``КРАСАВИЦА ЗАПАДА''
В назначенное время я был на борту парохода. Но оказалось,
что, понадеявшись на аккуратность здешних пароходов, я пришел
слишком рано, чуть ли не за два часа до отплытия.
Однако я не даром потратил время — я провел его с пользой,
изучая своеобразное строение судна, на которое взошел. Я сказал
``своеобразное'', ибо пароходы, плававшие по Миссисипи и ее
притокам, совершенно не похожи на пароходы других стран и даже
на те, что плавают по рекам Восточных штатов.
Это чисто речные пароходы, они не могут выходить в открытое
море, хотя некоторые из них и осмеливаются плавать вдоль
техасского берега от Мобила до Галвестона.
Корпус у них построен так же, как и у морских судов, но
значительно отличается глубиной трюма. У этих судов такая
мелкая осадка, что остается очень мало места для груза, а
палуба поднимается всего на несколько дюймов над ватерлинией.
Когда же судно тяжело загружено, вода доходит до самого
фальшборта. Машинное отделение находится на нижней палубе; там
же установлены и большие чугунные паровые котлы с широкими
топками, так как эти суда ходят на дровах. Там же из-за тесноты
трюма размещают и большую часть груза; по всей палубе вокруг
машин и котлов навалены кипы хлопка, бочки с табаком и мешки с
зерном. Таков груз на судне, идущем вниз по течению. На
обратном пути пароход везет уже другие товары: ящики с
различной утварью, сельскохозяйственные орудия, модную
галантерею, доставленную на пароходах из Бостона, кофе в кулях
из Вест-Индии, рис, сахар, апельсины и другие продукты
тропических стран.
На корме отведено место для беднейшей части
путешественников, так называемых палубных пассажиров. Здесь вы
никогда не увидите американцев. Некоторые пассажиры --
ирландские поденщики, другие — бедные немецкие эмигранты,
направляющиеся на отдаленный Северо-Запад, а в основном --
негры, иногда свободные, а чаще всего рабы.
Чтобы покончить с описанием корпуса, скажу еще, что
постройка судна с такой мелкой осадкой очень разумна. Это
делается для того, чтобы оно могло идти по мелководью, весьма
oбычному на этой реке, особенно в периоды засухи. Вот почему
чем меньше осадка, тем лучше. Один капитан на Миссисипи,
хвастаясь своим судном, уверял, что, если выпадет сильная роса,
он берется провести его даже через прерии.
Если у парохода на Миссисипи лишь очень небольшая часть
скрыта под водой, то можно сказать обратное о его надводной
части. Представьте себе двухэтажный дощатый дом длиною около
двухсот футов, выкрашенный в ослепительно белый цвет;
представьте вдоль второго этажа ряд окошек с зелеными
переплетами, или, вернее, дверей, открывающихся на узкий
балкон; представьте себе плоскую или полукруглую крышу,
покрытую просмоленным брезентом, а на ней ряд люков для
верхнего света, словно стекла в парнике; представьте себе два
огромных черных цилиндра из листового железа, каждый десяти
футов в диаметре и чуть ли не ста футов высотой, возвышающихся,
как башни, — это дымовые трубы парохода; сбоку — цилиндр
поменьше, или труба для выпускания пара, а впереди, на самом
носу корабля, длинный флагшток с развевающимся звездным флагом,
— представьте себе все это, и вы будете иметь некоторое
понятие о том, что такое пароход на Миссисипи.
Войдите внутрь — и в первую минуту вас поразит неожиданное
зрелище. Вы увидите роскошный салон длиной около ста футов,
украшенный богатыми коврами и красиво обставленный. Вы отметите
изящество обстановки, дорогие кресла, диваны, столы и кушетки;
красоту расписанных и отделанных позолотой стен; хрустальные
люстры, спускающиеся с потолка; по обеим сторонам салона
десятки дверей, ведущих в отдельные каюты, и громадные
раздвижные двери из цветного или узорчатого стекла, за которыми
находится запретное святилище — дамский салон Короче говоря,
вы увидите вокруг богатство и роскошь, к которым вы совершенно
не привыкли, путешествуя по Европе. Вы только читали о подобной
обстановке в какой-нибудь волшебной сказке или в ``Тысяча и
одной ночи''.
И все это великолепие порой находится в досадном
противоречии с поведением того общества, которoe тут
расположилось, ибо в этом роскошном сaлоне встречаются грубые
невежи наравне с изысканными джентельмеиами. Вы можете с
удивлением увидеть сапог из свиной кожи, положенный на столик
красного дерева, или черный oт никотина плевок, измазавший узор
на дорогом ковре. Hо это случается редко, и теперь — еще реже,
чем в описанные мною дни.
Осмотрев внутреннее помещение ``Красавицы Запада'', я вышел
на палубу. Здесь, на носу корабля, было оставлено свободное
пространство, обычно называемое тентом, — прекрасное место для
отдыха мужской части пассажиров. Верхняя палуба, на которой
расположены каюты, выдается тут вперед; ее поддерживают
колонки, опирающиеся на нижнюю палубу. Крышей ей служит
штормовой мостик, выдвинутый вперед, как и палуба, и
укрепленный на тонких деревянных стойках; он защищает эту
площадку от солнца и дождя, а небольшие перила делают ее
совершенно безопасной. Спереди и с боков она открыта, что дает
возможность пассажирам осматривать окрестности, а легкий
ветерок во время хода судна навевает прохладу; вот почему тент
— излюбленное место пассажиров. Для их удобства здесь стоят
кресла и разрешается курить.
Только человек, совсем равнодушный к кипучей жизни толпы,
отказался бы понаблюдать за ней час-другой на набережной Нового
Орлеана. Усевшись в кресло и закурив сигару, я решил посвятить
некоторое время этому интересному занятию.
Глава IV. ПАРОХОДЫ-СОПЕРНИКИ
Та часть набережной, которая была у меня перед глазами,
именовалась портом. Штук двадцать или тридцать судов стояло у
деревянных причалов. Некоторые пароходы только что пришли с
верховьев реки и выгружали свои товары и пассажиров, очень
немногочисленных в это время года. Другие, осаждаемые
суетящейся толпой, разводили пары, тогда как остальные,
казалось, были покинуты своими экипажами и капитанами, которые,
наверно, в это время веселились в шумных ресторанах и кабачках.
Изредка показывался франтоватый конторщик в синих
хлопчатобумажных брюках, белом полотняном пиджаке, дорогой
панаме, в батистовой рубашке с пышным жабо и брильянтовыми
запонками. Такой расфранченный джентельмен появлялся на
несколько минут у одного из опустевших судов, вероятно, чтобы
заключить какую-нибудь сделку, и спешил обратно в город, где
его ждали более интересные занятия.
Особое оживление на берегу было заметно против двух крупных
пароходов. Один из них был тот, на котором я собирался отплыть.
Второй, как я прочел на штурвальной рубке, назывался
``Магнолия''. Это судно также готовилось к отплытию, о чем
говорили суета на палубе, яркий огонь в топках и клубы
вырывающегося со свистом пара.
На набережной разгружали последние подводы; пассажиры,
боясь опоздать, спешили с шляпными картонками в руках; по
сходням тащили ящики, сундуки, тюки, катили бочки; конторщики,
вооружившись блокнотами и карандашами, считали и записывали
груз; все это свидетельствовало о скором отплытии парохода.
Совершенно такая же сцена происходила и перед ``Красавицей
Запада''.
Поглядев на эти приготовления, я вскоре заметил, что между
командами пароходов происходит что-то не совсем обычное. Суда
стояли у соседних причалов, и матросы, слегка повысив голос,
могли переговариваться между собой, что они сейчас и делали. По
некоторым долетевшим до меня фразам и презрительному тону,
каким они были сказаны, я понял, что ``Магнолия'' и ``Красавица
Запада'' были пароходами-соперниками. Вскоре я услышал, что они
должны отчалить почти одновременно и собираются устроить гонки.
Я знал, что так называемые первоклассные пароходы нередко
вступают здесь в подобные состязания, а ``Магнолия'' и ее
соперница относились к этой категории. Оба были пароходами
высшего класса и по величине, и по богатству отделки; оба
сопершали одинаковые рейсы от Нового Орлеана до Сент-Луиса,
наконец, обоими командовали опытные и популярные речные
капитаны. Все это неизбежно делало их соперниками, и чувства
эти разделяли обе команды, от капитана до слуги-невольника.
Что касается судовладельцев и капитанов, то их
соперничество основано на расчете. Победившее судно завоевывает
себе популярность среди публики. Самый быстроходный пароход
становится и самым модным, и хозяин может быть уверен, что
списки его пассажиров будут всегда заполнены, несмотря на
высокую плату за проезд, ибо у американца есть такая слабость:
он готов истратить последний доллар, лишь бы потом говорить,
что путешествовал на самом фешенебельном пароходе, так же как в
Англии многие любят кстати и некстати упоминать о том, что они
путешествовали первым классом. Тщеславие свойственно не одной
какой-нибудь нации, это явление повсеместное.
Предстоящие гонки между ``Красавицей Запада'' и
``Магнолией'' разожгли дух соперничества не только среди команд
этих судов, — возбуждение передалось и пассажирам. Кажется,
многие из них так же увлекаются этими гонками, как англичане
скачками. Некоторых, без сомнения, привлекал спортивный азарт,
но скоро я заметил, что большинство держит денежные пари.
— ``Красавица'' должна победить! — кричал за моей спиной
какой-то детина с золотыми запонками. — Ставлю двадцать
долларов на ``Красавицу''! Хотите пари, незнакомец?
— Нет, не хочу, — ответил я довольно сердито, так как он
позволил себе бесцеремонно положить руку мне на плечо.
— Что ж, как хотите! — ответил он. — Ваше дело. — И,
обращаясь к другому, закричал: — -``Красавица'' победит,
ставлю двадцать долларов! Двадцать долларов на ``Красавицу''!
Сознаюсь, в ту минуту я предавался довольно грустным
размышлениям. Я первый раз пускался в плавание на американском
пароходе, и мне вспомнились многочисленные рассказы про
взорвавшиеся котлы, пробоины в корпусах и судовые пожары. Я
слышал, что гонки нередко приводят к подобным катастрофам, и у
меня были основания верить этим рассказам.
Некоторые из пассажиров, наиболее трезвые и рассудительные,
разделяли мои опасения; кое-кто даже говорил, что надо
попросить капитана не разрешать гонок. Однако они знали, что
останутся в меньшинстве, и ничего не предпринимали.
Больше из любопытства, чем из боязни, я все же решил пойти
к капитану и спросить, каковы его намерения. Оставив свое место
под тентом, я спустился по сходням и поднялся на набережную,
где находился капитан.
Глава V. ПРЕЛЕСТНАЯ ПОПУТЧИЦА
Не успел я заговорить с капитаном, как заметил
приближающуюся к пристани карету, выехавшую, по-видимому, из
французского квартала города. Это был красивый экипаж, которым
правил хорошо одетый плотный кучер-негр; когда экипаж подкатил
поближе, я увидел, что в нем сидит молодая изящная дама.
Не знаю почему, но у меня появилось предчувствие, а может
быть, и тайное желание, чтоб эта незнакомка оказалась моей
попутчицей. Вскоре я узнал, что она и вправду хочет ехать на
нашем пароходе.
Карета подкатила к берегу, и я увидел, как дама обратилась
с вопросом к одному из стоявших поблизости пассажиров, а тот
указал ей на нашего капитана. Догадавшись, что речь идет о нем,
капитан подошел к экипажу и поклонился. Я стоял тут же рядом, и
слышал каждое слово.
— Мсье, вы капитан ``Красавицы Запада''? — спросила дама
по-французски.
Капитан немного знал этот язык, так как постоянно общался с
креолами.
— Да, мадам, — ответил он.
— Я хотела бы уехать на вашем пароходе.
— Я буду счастлив служить вам, мадам... Мистер Ширли, у
нас найдется свободная каюта? — обратился он к подошедшему
стюарду.
— Это не важно, — сказала дама, прерывая его. — Мне
каюта не нужна. Вы дойдете до моих плантаций еще до полуночи, и
я не собираюсь спать на пароходе.
Слова ``мои плантации'', по видимому, произвели впечатление
на капитана. Человек вообще не грубый, он стал еще более
любезным и внимательным. Владелец плантаций в Луизиане такое
лицо, с которым нельзя обращаться небрежно, тем более, если это
молодая и очаровательная дама. Кто мог быть с нею неучтивым! Во
всяком случае, не капитан Б., командир парохода ``Красавица
Запада''. Самое название его судна опровергало подобное
предположение.
Вежливо улыбаясь, он спросил, куда должен доставить столь
драгоценный груз.
— В Бринджерс, — ответила дама. — Мое поместье
расположено немного ниже по течению, но там неудобная пристань,
а у меня много груза, так что мне лучше высадиться в
Бринджерсе.
И владелица кареты указала на вереницу груженных ящиками и
бочками подвод, которые только что подъехали и остановились
позади ее экипажа.
Вид этого груза произвел еще более благоприятное
впечатление на капитана, который был частично и собственником
судна. Он стал рассыпаться в любезностях перед своей новой
пассажиркой и выразил готовность выполнить все, что она
пожелает.
— Мсье капитан, — сказала прекрасная дама приветливым,
но серьезным тоном, все еще не выходя из кареты, — я должна
поставить вам одно непременное условие.
— Пожалуйста. Скажите, какое?
— Вот какое. Я слышала, что ваш пароход собирается
устроить гонки с другим судном. Если это правда, я не могу быть
вашим пассажиром.
У капитана вытянулось лицо.
— Однажды во время гонок я едва не погибла и твердо
решила не подвергать себя больше такой опасности.
— Сударыня... — начал капитан и замялся.
— Ну что ж! — воскликнула дама. — Если вы не можете
поручиться, что не устроите гонок, я подожду другого парохода.
Капитан стоял несколько секунд, опустив голову. Он, видимо,
колебался. Принять условие — значило отказаться от
предвкушаемого удовольствия и азарта гонки, от победы, на
которую он рассчитывал, и от выгод, которые она ему сулила.
Вдобавок все решат, что он не надеется на скорость своего судна
и боится, что будет побежден, а это даст противнику возможность
всюду хвастаться и уронит капитана в глазах команды и
пассажиров, — все они уже слышали о предстоящих гонках. С
другой стороны, как отказаться исполнить просьбу этой дамы, по
правде говоря, далеко не безрассудную, а если вспомнить, что ей
принадлежит большое количество груза, то даже очень
благоразумную, тем более что дама — -богатая владелица
плантации на ``французском берегу'' и может осенью послать с
его пароходом несколько сот бочек сахара и столько же тюков
табака, когда он пойдет в Новый Орлеан. Все эти соображения,
как я уже сказал, весьма подкрепляли просьбу дамы. Я думаю, что
по зрелом размышлении капитан Б. пришел именно к такому выводу,
ибо после минутного колебания обещал исполнить эту просьбу,
хотя и без большой охоты. Решение это, видимо, стоило ему
некоторой борьбы, но все же расчет победил, и он сказал:
— Я принимаю ваше условие, сударыня. Судно не будет
участвовать в гонках. Даю вам слово!
— Довольно! Благодарю нас! Я вам очень обязана, господни
капитан. Будьте добры принять на судно мой груз. Карету я тоже
беру с собой. Вот мой управляющий... Подите сюда, Антуан!.. Он
присмотрит за всем. А теперь скажите, пожалуйста, капитан,
когда вы думаете отчалить?
— Минут через пятнадцать, не больше.
— Вы в этом уверены, капитан? — спросила она с лукавой
улыбкой, показывающей, что ей известно, с какой точностью ходят
здешние пароходы.
— Совершенно уверен, мaдaм, — ответил капитан, — вы
можете на это положиться.
— Тогда я не буду мешкать.
Сказав это, она легко соскочила с подножки кареты и,
опершись на руку, любезно предложенную капитаном, прошла с ним
на пароход; он проводил ее в дамский салон, где она и скрылась
от восхищенных взглядов, не только моих, но и других
пассажиров.
Глава VI. УПРАВЛЯЮЩИЙ АНТУАН
Я был очень заинтересован появлением этой дамы. Меня не
столько поразила ее красота, хотя она была замечательно
красива, сколько что-то в ее манерах и осанке. Мне трудно
передать свое впечатление, но в ее обращении сквозила какая-то
прямота, говорившая о самообладании и смелости. В ее поведении
не было ничего вызывающего, но чувствовалось, что это беспечное
создание, веселое, как летний день, способно, если понадобится,
проявить редкую силу воли и мужество. Эту женщину назвали бы
красавицей в любой стране. С красотой у нее сочеталось
изящество манер и одежды, говорившее о том, что она привыкла
бывать в светском обществе. К тому же она казалась очень
молодой — ей было не больше двадцати лет. Хотя в Луизиане
климат способствует раннему созреванию, и креолка в двадцать
лет часто выглядит как англичанка на десять лет старше ее.
Замужем ли она? Мне казалось это маловероятным; к тому же
она вряд ли сказала бы ``моя плантация'' и ``мой управляющий'',
будь у нее дома кто-то близкий, разве что она его очень мало
уважала — вернее, даже если бы этот ``кто-то'' был для нее
просто ``никто''. Она могла бы быть вдовой, очень молоденькой
вдовой, но и это казалось мне малоправдоподобным. На мой
взгляд, она совсем не походила на вдову, и не было никаких
признаков траура ни в ее одежде, ни в выражении лица. Капитан,
правда, называл ее ``мадам'', но он, очевидно, незнаком с ней,
так же как и с французскими обычаями, иначе в таком неясном
случае он назвал бы ее ``мадемуазель''.
Хотя я был в ту пору еще незрелым, зеленым юнцом, как
говорят американцы, я все же относился к женщинам с некоторым
интересом, особенно если находил их красивыми. В данном случае
мое любопытство объяснялось многими причинами. Во-первых, дама
была на редкость привлекательна; во-вторых, меня заинтересовали
ее манера говорить и те факты, которые я узнал из ее беседы с
капитаном; в-третьих, если я не ошибался, она была креолкой.
Мне еще очень мало приходилось общаться с этими
своеобразными людьми и хотелось узнать их поближе. Я слыхал,
чтo они не расположены раскрывать свои двери перед заезжими
англосаксами, особенно старая креольская знать, которая и
поныне считает своих англо-американских сограждан чем-то вроде
захватчиков и узурпаторов. Такая неприязнь укоренилась с давних
времен. В наши дни она постепенно отмирает.
Четвертой причиной, подстегнувшей мое любопытство, был
брошенный на меня дамой пристальный взгляд, в котором светилось
больше, чем простое внимание.
Не спешите осудить меня за эту догадку. Сначала выслушайте
меня. Я ни одной минуты не воображал, будто в этом взгляде
сквозило восхищение. Мне это и в голову не приходило! Я был
слишком молод в то время, чтобы тешить себя такими выдумками. К
тому же я находился в самом плачевном положении. Оставшись с
пятью долларами в кармане, я чувствовал себя очень неважно. Мог
ли я воображать, что такая блестящая красавица, звезда первой
величины, богатая владелица плантации, управляющего и толпы
рабов, снизойдет до меня и станет заглядываться на такого
бесприютного бродягу, как я?
Говорю истинную правду: я не обольщал себя подобными
надеждами. Я решил, что с ее стороны это простое любопытство и
больше ничего.
Она заметила, что я иностранец. Моя наружность, светлые
глаза, покрой одежды, быть может, какая-то неловкость в моих
манерах подсказали ей, что я чужой в этой стране, и возбудили в
ней минутный интерес, самый невинный интерес к иностранцу, вот
и все.
Однако ее взгляд еще больше разжег мое любопытство, и мне
захотелось узнать хотя бы имя этого необыкновенного создания.
``Разузнаю у ее управляющего'', — подумал я и направился к
нему.
Это был высокий, худощавый седой француз, хорошо одетый и
такой почтенный с виду, что его можно было принять за отца
молодой дамы. Он держался с большим достоинством, что
свидетельствовало о его долгой службе в знатной семье. Подойдя
к нему, я понял, что у меня очень мало надежды на успех. Он был
непроницаем, как рак-отшельник. Наш разговор был очень короток,
его ответы односложны.
— Мсье, разрешите спросить, кто ваша хозяйка?
— Дама.
— Совершенно верно. Это сказал бы всякий, кто имел
удовольствие видеть ее. Но я спрашиваю, как ее имя.
— Вам незачем знать его.
— Конечно, если у вас есть причина держать его в тайне.
— Черт возьми!
Этими словами, которые он пробормотал про себя, закончился
наш разговор, и старый слуга отвернулся, наверно называя меня в
душе назойливым янки.
Затем я обратился к черному кучеру, но и тут потерпел
неудачу. Он вводил своих лошадей на пароход и, не желая мне
отвечать, ловко увертывался от моих вопросов, бегая вокруг
лошадей и притворяясь, что поглощен своим делом. Я не сумел
выведать у него даже имя его госпожи и отошел совсем
обескураженный.
Однако скоро случай помог мне узнать ее имя. Я вернулся на
пароход и, снова усевшись под тентом, принялся наблюдать за
матросами, которые, засучив рукава своих красных рубах и
обнажив мускулистые руки, перетаскивали груз на судно. Это был
тот самый груз, который только что прибыл на подводах,
принадлежащих незнакомой даме. Он состоял главным образом из
бочек со свининой и мукой, большого количества копченых
окороков и кулей с кофе.
``Припасы для ее большого поместья'', — подумал я.
В это время на сходни стали вносить груз совсем иного рода:
кожаные чемоданы, портпледы, шкатулки из розового дерева,
шляпные картонки и т. д.
``Ага, вот ее личный багаж'', — решил я, продолжая дымить
сигарой. Следя за погрузкой этих вещей, я случайно заметил
какую-то надпись на большом кожаном саквояже. Я вскочил с
кресла и подошел поближе. Взглянув на надпись, я прочел:
``Мадемуазель Эжени Безансон''.
Глава VII. ОТПЛЫТИЕ
Последний удар колокола... Члены клуба ``Не можем уехать''5
устремляются с парохода на берег, сходни втаскивают, кому-то из
зазевавшихся провожающих приходится прыгать на берег, чалы
втягивают на борт и свертывают в бухты, в машинном отделении
дребезжит звонок, громадные колеса крутятся, сбивая в пену
бурую воду, пар свистит и клокочет в котлах и равномерно
пыхтит, вырываясь из трубы для выпускания пара, соседние суда
покачиваются, стукаются друг о друга, ломая кранцы, их сходни
трещат и скрипят, а матросы громко переругиваются. Несколько
минут продолжается это столпотворение, и наконец могучee судно
выходит на широкий простор реки.
Пароход берет курс на север; несколько ударов вращающихся
плиц — и течение побеждено: гордый корабль, подчиняясь силе
машин, быстро рассекает волны и движется вперед, словно живое
существо.
Бывает иногда, что пушечный выстрел возвещает о его
отплытии; порой его провожают в дорогу звуки духового оркестра;
но чаще всего с парохода раздается живая мелодия старой
матросской песни, исполняемой хором грубых, но стройных голосов
его команды.
Лафанет и Карролтон скоро остаются позади; крыши невысоких
домов и складов скрываются за горизонтом, и только купол храма
Святого Карла, церковные шпили да башни большого собора еще
долго виднеются вдалеке. Но и они постепенно исчезают, а
плавучий дворец плавно и величаво движется меж живописных
берегов Миссисипи. Я сказал — живописных, но этот эпитет меня
не удовлетворяет, хоть я и не могу подобрать другого, чтобы
передать мое впечатление. Мне следовало бы сказать
``величественных и прекрасных'', чтобы выразить свое восхищение
этими берегами. Я смело могу назвать их самыми красивыми на
свете.
Я не смотрел на них холодным взором равнодушного
наблюдателя. Я не умею отделять пейзаж от жизни людей — не
только далекой жизни прошлых поколений, но и наших
современников. Я смотрел на развалины замков на Рейие, и их
история вызывала во мне отвращение к прошлому. Я смотрел на
построенные там новые дома и их жителей и снова чувствовал
oтвращение, теперь уже к настоящему. В Неаполитанском заливе я
испытал то же чувство, а когда бродил за оградой парков,
принадлежащих английским лордам, я видел вокруг лишь нищету и
горе, и красота их казалась мне обманом.
Только здесь, на берегах этой величественной реки, я увидел
изобилие, широко распространенное образование и всеобщий
достаток. Здесь почти в каждом доме я встречал тонкий вкус,
присущий цивилизованным людям, и щедрое гостеприимство. Здесь я
мог беседовать с сотнями людей независимых взглядов, людей,
свободных не только в политическом смысле, но и не знающих
мещанских предрассудков и грубых суеверий. Короче говоря, я мог
здесь наблюдать если и не совершенную форму общества — ибо
такой она будет лишь в далеком будущем, — то наиболее
передовую форму цивилизации, которая в наши дни существует на
земле.
Но вот на эту светлую картину ложится густая тень, и сердце
мое сжимается oт боли. Это тень человека, имевшего несчастье
родиться с черной кожей. Он раб!
На минуту все вокруг словно тускнеет. Чем мы можем
восхищаться здесь, на этих полях, покрытых золотистым сахарным
тростником, султанами кукурузы и белоснежным хлопком? Чем
восторгаться в этих прекрасных домах, окруженных оранжереями,
среди цветущих садов, тенистых деревьев и тихих беседок? Все
это создано потом и кровью рабов!
Теперь я больше не восхищаюсь. Картина утратила свои яркие
краски. Передо мной лишь мрачная пустыня. Я задумываюсь. Но вот
постепенно тучи рассеиваются, кругом становится светлей. Я
размышляю и сравниваю. Правда, здесь люди с черной кожей --
рабы; по они не добровольные рабы, и это, во всяком случае,
говорит в их пользу.
В других странах, в том числе и моей, я вижу вокруг таких
же рабов, причем их гораздо больше. Рабов не одного человека,
но множества людей, целого класса, олигархии. Они не холопы, не
крепостные феодала, но жертвы заменивших его в наше время
налогов, действие которых столь же пагубно.
Честное слово, я считаю, что рабство луизианских негров
менее унизительно, чем положение белых невольников в Англии.
Несчастный чернокожий раб был побежден в бою, oн заслуживает
уважения и может считать, что принадлежит к почетной категории
военнопленных. Его сделали рабом насильно. Тогда как ты,
бакалейщик, мясник и булочник, — да, пожалуй, и ты, мой
чванливый торговец, считающий себя свободным человеком! — -все
вы стали рабами по доброй воле. Вы поддерживаете политические
махинации, которые каждый год отнимают у вас половину дохода,
которые каждый год изгоняют из страны сотни тысяч ваших
братьев, иначе ваше государство погибнет от застоя крови. И все
это вы принимаете безропотно и покорно. Более того, вы всегда
готовы кричать ``Распни его!'' при виде человека, который
пытается бороться с этим положением и прославляете того, кто
хочет добавить новое звено к вашим оковам.
И сейчас, когда я пишу эти строки, разве человек, который
презирает вас, который в течение сорока лет — всю свою жизнь
— был вашим постоянным врагом, не стал вашим самым популярным
правителем? Когда я пишу эти строки, яркие фейерверки ослепляют
ваши глаза, хлопушки и шутихи услаждают ваш слух, и вы вопите
от радости по поводу заключения договора, единственная цель
которого — лишь крепче стянуть ваши цепи. А всего год тому
назад вы горячо приветствовали войну, которая была так же
противна вашим интересам, так же враждебна вашей свободе.
Жалкое заблуждение!6
И сейчас я с еще большей уверенностью повторяю то, что
говорил себе тогда: честное слово, рабство луизианских негров
менее унизительно, чем положение белых невольников в Англии!
Правда, здесь черный человек — раб, и три миллиона людей
его племени находятся в таком положении. Мучительная мысль! Но
горечь ее смягчает сознание, что в этой обширной стране все же
живет двадцать миллионов свободных и независимых людей. Три
миллиона рабов на двадцать миллионов господ! В моей родной
стране как раз обратная пропорция. Быть может, мой вывод
неясен, но я надеюсь, что кое-кто поймет его смысл.
Ах, как приятно оторваться от этих волнующих и горьких
мыслей для спокойных размышлений, навеянных природой! Как
отрадно мне было отдаться множеству новых впечатлений, наблюдая
жизнь на берегах этой величавой реки! Даже теперь я с
удовольствием вспоминаю о них; и когда я думаю о далеком
прошлом, о местах, которые, быть может, мне никогда уже не
придется увидеть, я нахожу утешение в своей верной и ясной
памяти, и ее магическая сила вызывает перед моим умственным
взором прежние знакомые картины со всеми их живыми красками, со
всеми переливами изумруда и золота.
Глава VIII. БЕРЕГА МИССИСИПИ
Как только мы отчалили, я поднялся на штормовой мостик,
чтобы лучше видеть места, по которым мы проезжали. Здесь я был
один, так как молчаливый рулевой, стоявший в своей стеклянной
будке, вряд ли мог сойти за собеседника.
Вероятно, читателю будет интересно узнать, что ширину
Миссисипи часто преувеличивают. Здесь она достигает примерно
полумили, иногда и больше, случается — и меньше. (Эту среднюю
ширину она сохраняет на расстоянии более тысячи миль от своего
устья.) Скорость ее течения равна трем-четырем милям в час,
вода желтоватая, с чуть красноватым оттенком. Желтую окраску
дает ей Миссури, тогда как более темный оттенок появляется
после впадения в нее Ред-Ривер — -Красной реки.
Поверхность реки густо покрыта плывущим по течению лесом;
тут и отдельные деревья и большие скопления вроде плотов.
Наскочить на такой плот довольно опасно для парохода, и рулевой
старается их обойти. Иногда плывущий под водой ствол ускользает
от его взора, и тогда сильный удар в нос судна сотрясает весь
корпус, пугая неопытных пассажиров. Но опаснее всего коряги.
Это вырванные с корнем деревья, намокшие и отяжелевшие. Их
тяжелые корни опускаются на дно и застревают в иле, который
крепко держит их на месте. Более легкая вершина с обломанными
ветвями всплывает на поверхность, но течение не дает дереву
выпрямиться и держит его в наклонном положении. Если вершина
выступает из воды, опасность невелика, разве лишь в очень
темную ночь. Но если она опустилась на один-два фута под воду,
тогда коряга очень страшна. Пароход, идущий над ней против
течения, почти наверняка погиб. Корни дерева, прочно засевшие в
тине, не дают ему сдвинуться с места, а острые крепкие сучья
пробивают обшивку судна, и оно может затонуть буквально в
несколько минут.
Есть еще так называемый ``пильщик'': это дерево, застрявшее
на дне подобно коряге, но качающееся вверх и вниз по воле
течения и напоминающее движения пильщика за работой — отсюда и
его название. Судно, напоровшееся на такое дерево, иногда
застревает на его сучьях, а бывает, и разламывается пополам от
собственной тяжести.
По течению плыло много предметов, заинтересовавших меня.
Стебли сахарного тростника, видимо уже отжатые в давильне (в
сотне миль выше по течению я бы их не встретил), листья и
початки кукурузы, тыквенные корки, пучки хлопка, доски от
забора, иногда труп какого-нибудь животного с сидящим на нем
ястребом или летающим вокруг черным стервятником.
Я находился в широтах, где водятся аллигаторы, но здесь эти
большие ящеры встречаются редко — они предпочитают болотистые
заводи или реки с дикими берегами. В быстром течении Миссисипи
и на ее возделанных берегах путешественник редко увидит
крокодила.
Пароход приближался то к одному, то к другому берегу. Они
тут наносного и сравнительно недавнего происхождения. Это
полоса земли шириной от сотни ярдов до нескольких миль, которая
постепенно понижается, так что иногда кажется, что река течет
по вершине длинного гребня. Дальше лежит пойма — заболоченная
равнина, каждый год затопляемая рекой и состоящая из озер и
топей, покрытых осокой и камышом. В некоторых местах эти дикие
болота и трясины простираются миль на двадцать, а то и больше.
Там, куда весенние воды доходят только во время разлива,
равнина покрыта темными, почти непроходимыми лесами. Между
обработанной полосой земли вдоль берега и широкой поймой темной
стеной тянутся леса, образуя как бы задний план всего пейзажа и
заменяя собой горные цепи, характерные для других стран. Эти
леса состоят главным образом из гигантских кипарисов. Однако
здесь встречаются и другие деревья, распространенные в этих
краях, как, например, стираксовое дерево, виргинский дуб,
рожковое дерево, нисса, тополь и многочисленные виды магнолий и
дубов. Подлесок из карликовых пальм и разные виды тростник...
