Майн Рид. Квартеронка
сторінка №3
... громадных, оттопыренных, как крылья, уха,придававших голове невероятно забавный вид.
Вот что заставило меня рассмеяться; и хоть это было очень
неучтиво, я не мог бы сдержаться даже под страхом смерти.
Однако мой посетитель, видимо, нисколько не обиделся.
Наоборот, его толстые губы тотчас растянулись в широкую,
добродушную улыбку, открыв два ряда ослепительных зубов, и он
разразился таким же громким смехом, как и я.
Как видно, он был очень добродушен. И хоть его уши были
похожи на крылья летучей мыши, но по характеру он ничем не
напоминал вампира. Круглое черное лицо Сципиона Безансон, как
звали моего посетителя, было воплощением доброты и веселья.
Глава XV. СТАРЫЙ ЗИП
Сципион заговорил первым:
— Добрый день, молодой масса! Старый Зип очень рад, что
вы уже здоровы. Он очень рад!
— Сципион, так тебя зовут?
— Да, масса, — Зип, старый негр. Доктор велел ему
ухаживать за белым господином. Тогда будет довольна молодая
мисса, белые люди, черные люди — все будут довольны! Ух-х!
Последнее восклицание, один из тех гортанных возгласов,
какие часто издают американские негры, больше всего напоминало
фырканье гиппопотама. Оно значило, что мой собеседник кончил
говорить и ждет от меня ответа.
— А кто это ``молодая мисса''? — спросил я.
— Боже милостивый! Разве масса не знает? Та самая молодая
дама, которую он спас, когда загорелся пароход. Боже ты мой!
Как здорово масса плавает! Переплыли половину реки! Ух-х!
— А теперь я в ее доме?
— Ну конечно, масса, вы в летнем домике. Ведь большой-то
дом в другом конце сада. Но это все равно, масса.
— А как я попал сюда?
— Бог мой! Неужто масса и этого не помнит? Да ведь старый
Зип принес его сюда вот на этих самых руках! Масса и молодая
госпожа вышли на берег прямо у ворот нашего дома. Мисса
закричала, и черные люди выбежали и нашли их. Белый масса был
весь в крови, он упал, а она приказала отнести его сюда.
— А потом?
— Зип вскочил на самую быструю лошадь, на Белую Лисицу, и
поскакал за доктором, скакал, как дьявол! Ну, а доктор,
конечно, приехал и перевязал руку молодому масса. Но как... --
продолжал Сципион, вопросительно глядя на меня, — как молодой
масса получил эту большую гадкую рану? Доктор тоже спрашивал, а
молодая мисса сама ничего не знала.
По некоторым соображениям я решил пока не удовлетворять
любопытства моей черной сиделки и лежал несколько минут,
размышляя. Действительно, моя спутница не знала о моем
столкновении с тем негодяем. Да, а как Антуан? Добрался он до
берега? Или... Но Сципион предвосхитил вопрос, который я
собирался задать.
— Ах, молодой масса, — сказал он, и лицо его омрачилось,
— мисса Жени в большом горе сегодня, и все люди в большом
горе. Масса Тони, бедный масса Тони!
— Ты говоришь об управляющем Антуане? Что с ним? Он не
вернулся домой?
— Нет, масса, боюсь, что он никогда, никогда не вернется!
Все люди боятся, что он утонул. Люди ходили в деревню, ходили
по берегу вниз и вверх, всюду ходили. Нет Тони... Капитан
взлетел кверху, прямо в небо, а пятьдесят пассажиров ушли на
дно. Другой пароход вытащил нескольких человек, несколько
доплыли до берега, как молодой масса. Но нет масса Тони, нигде
нет масса Топи!
— Ты не знаешь, умел он плавать?
— Нет, масса, совсем не умел. Я знаю: он один раз упал в
заводь, и старый Зип вытащил его. Нет, он совсем, совсем не
плавал.
— Тогда боюсь, что он погиб.
Я вспомнил, что наше судно затонуло прежде, чем
``Магнолия'' подошла к нему. Я видел это, обернувшись, когда
плыл. Те, кто не умел плавать, наверно, погибли.
— И бедный Пьер. И Пьер тоже.
— Пьер? Кто это?
— Кучер, масса. Вот кто.
— А, помню! Ты думаешь, и он утонул?
— Боюсь, что и он, масса. Старый Зип очень жалеет Пьера.
Он был хороший негр, этот Пьер. Но масса Тони, масса Тони...
все люди жалеют масса Тони!
— У вас любили его?
— Все любили его — белые люди, черные люди, — все его
любили! Мисса Жени тоже любила. Он всю жизнь жил у старого
масса Сансона. По-моему, он был опекуном мисса Жени, или как
это называется... Боже милостивый! Что будет теперь делать
молодая мисса? У нее нет больше друзей. А старая лиса Гайар --
очень нехороший...
Тут Сципион внезапно умолк, словно спохватился, что слишком
распустил язык.
Названный им человек и определение, которое дал ему негр,
сразу возбудили мое любопытство, особенно его имя.
``Если это тот самый, — подумал я, — Сципион дал ему
меткое прозвище. Но он ли это?''
— Ты говоришь про адвоката Доминика Гайара? — спросил я,
помолчав.
Сципион вытаращил свои круглые глаза, сверкая белками,
удивленный и испуганный, и сказал, запинаясь:
— Да, так зовут этого господина. Молодой масса знает его?
— Очень немного, — ответил я, и мой ответ, видимо, его
успокоил.
По правде говоря, я никогда не видел Гайара, но, живя в
Новом Орлеане, случайно слышал о нем. У меня было небольшое
приключение, в котором он принял косвенное участие и, надо
сказать, сыграл некрасивую роль. Я сохранил острую неприязнь к
этому человеку, который, как уже упоминалось выше, был
адвокатом в Новом Орлеане. Это был, несомненно, тот самый
Гайар, о котором говорил Сципион. Фамилия слишком редкая, чтобы
ее носили два столь похожих человека. Кроме того, я слышал, что
у него плантация где-то выше по течению реки, — в Бринджерсе,
как я теперь припомнил. Все говорило за то, что это он. Если у
Эжени Безансон не осталось друзей, кроме него, тогда Сципион
был прав, говоря, что у нее нет больше друзей.
Слова Сципиона не только затронули мое любопытство, но
вселили в меня смутную тревогу. Незачем говорить, что я был
сильно заинтересован юной креолкой. Человек, спасший жизнь
другому, притом красивой женщине, да еще при таких необычайных
обстоятельствах, не может оставаться равнодушным к ее
дальнейшей судьбе. Любовь ли пробудила во мне этот интерес?
Сердце мое, к моему удивлению, ответило: нет! На пароходе
мне казалось, что я почти влюблен в эту девушку, а теперь,
после романтического приключения, которое должно было бы
усилить это чувство, я совершенно спокойно вспоминал события
прошлой ночи и сам удивлялся своей холодности. Я потерял много
крови — уж не вытекло ли вместе с ней и мое зарождавшееся
чувство? Я пытался объяснить себе это странное явление, но в то
время я делал еще только первые шаги в познании человеческого
сердца. Любовь была для меня неведомой страной.
Одно удивляло меня: когда я пытался представить себе лицо
креолки, передо мной с необыкновенной четкостью вставали черты
другого лица из мира моих грез.
``Как странно, — думал я, — опять это прелестное видение!
Плод моей больной фантазии. Ах, чего бы я не дал, чтобы этот
образ оказался живым существом!''
Теперь я не сомневался: я не был влюблен в Эжени Безансон,
однако и не относился к ней равнодушно. Чувство мое было
дружбой, и интерес, который я испытывал, — дружеским участием.
Это чувство было так сильно, что я тревожился за нее и мне
хотелось узнать побольше о ней и ее делах.
Сципион не отличался скрытностью; не прошло и получаса, как
он рассказал мне все, что сам знал о ней.
Эжени Безансон была единственной дочерью и наследницей
плантатора-креола, умершего около двух лет тому назад;
некоторые считали его очень богатым, другие уверяли, что дела
его сильно расстроены. Надзор за всем своим поместьем он
завещал Доминику Гайару вместе с управляющим Антуаном. Обоих
назначили опекунами молодой девушки. Гайар был адвокатом
Безансона, а Антуан — его старым слугой. Антуан всегда
пользовался исключительным доверием своего хозяина, а в
последние годы стал скорее его другом и компаньоном, чем
слугой.
Через несколько месяцев Эжени Безансон достигнет
совершеннолетия, но велико ли будет ее наследство, этого
Сципион не знал. Он знал только, что после смерти ее отца
Гайар, главный распорядитель всего имущества, давал ей очень
много денег, сколько бы она ни пожелала, и ни в чем ее не
ограничивал; что она была очень щедра и даже расточительна и,
как выразился Сципион, ``швырялась золотыми долларами, словно
это простые камешки''.
И Сципион принялся рассказывать мне о блестящих балах,
которые она давала на своей плантации, а также о том, как
дорого обходилась жизнь ``молодой мисса'' в городе, где она
проводила большую часть зимы. Всему этому можно было легко
поверить. Судя по тому, что мне пришлось наблюдать на пароходе,
у меня создалось впечатление, что Сципион совершенно правильно
описал свою госпожу. Натура пылкая и увлекающаяся, великодушная
и несдержанная, легкомысленная в своих тратах, живущая только
настоящим, не думая о будущем, — такая наследница была
находкой для недобросовестного опекуна.
Я видел, что бедный Сципион очень привязан к своей хозяйке:
при всем своем невежестве он подозревал, что все это
расточительство не доведет ее до добра.
— Я очень боюсь, масса, — сказал он, качая головой, --
что так не может продолжаться всегда, всегда. Даже сам
Колониальный банк и тот лопнет, если вечно швырять деньги на
ветер.
Когда Сципион дошел в своем рассказе до Гайара, он закачал
головой еще выразительней. У него были, очевидно, какие-то
подозрения насчет этого человека, но он не хотел их
высказывать. Я узнал достаточно, чтобы убедиться, что этот
Доминик Гайар и есть тот самый адвокат, который жил в Новом
Орлеане на *** улице. У меня не осталось никаких сомнений, что
это он. Юрист по профессии, но на самом деле биржевой
спекулянт, дающий деньги в кредит, то есть попросту ростовщик,
он был, кроме того, богатым плантатором, чье большое поместье
граничило с поместьем Безансонов, и имел более сотни рабов, с
которыми обращался крайне жестоко. Все это совпадало с тем, что
я слышал о положении и характере известного мне Доминика
Гайара. Несомненно, это он.
Сципиoн рассказал мне о нем еще кое-какие подробности. Он
был советчиком и товарищем старика Безансона ``на его беду'',
как выразился Сципион: верный негр думал, что Безансон сильно
пострадал от этого знакомства.
— Масса Гайар не раз обманывал старого хозяина. Он
надувал его много-много раз, можете поверить Зипу, — сказал
он.
Еще я узнал от него, что Гайар проводит летние месяцы в
своем поместье, что он каждый день бывает в ``большом доме'',
где живет мадемуазель Безансон и где он чувствует себя как
дома, а ведет себя так, ``будто все принадлежит ему и он хозяин
всей плантации''.
Мне показалось, что Сципион еще что-то знает об этом
человеке, что-то определенное, но не хочет мне говорить. Ну что
ж, вполне понятно — мы были слишком мало знакомы. Я видел, что
он терпеть не может Гайара, но мне трудно было решить, потому
ли, что он хорошо его знает, или в нем говорит инстинктивное
чувство, очень сильно развитое у несчастных рабов, которым
запрещено рассуждать.
Однако в его рассказе было слишком много фактов, чтобы
считать это чувство инстинктивным. Он, видимо, действительно
многое знал. Кто-то должен был сообщить ему эти сведения. От
кого он их получил?
— Кто рассказал тебе все это, Сципион?
— Аврора, масса.
— Аврора?!
Глава XVI. ДОМИНИК ГАЙАР
Я сразу почувствовал сильное, почти страстное желание
узнать, кто такая Аврора. Почему? Быть может, это необычное,
красивое имя прозвучало особенно приятно для моего саксонского
уха? Нет. Или это благозвучное слово вызвало у меня
мифологические ассоциации, воспоминания о первых розовых лучах
восходящего солнца или о нежном сиянии северной зари? Может
быть, именно эти представления возбудили во мне такой
необъяснимый интерес к имени Аврора?
Однако прежде чем я успел разобраться в этом или задать
Сципиону еще вопрос, в дверях показались два человека: не
говоря ни слова, они вошли в комнату.
— Это доктор, масса, — прошептал Сципион и отошел в
сторону, пропуская ко мне вошедших.
Мне нетрудно было догадаться, который из них доктор. Я
сразу узнал его по внешности; я так же безошибочно определил,
что высокий бледный человек, внимательно смотревший на меня, --
врач, как если бы он держал в одной руке диплом, а в другой --
дверную дощечку со своей фамилией.
Доктору было лет сорок; его приятное, спокойное лицо нельзя
было назвать красивым, но зато оно выражало ум и сердечную
доброту. Его предки, вероятно, прибыли сюда из Германии, но
американская жизнь — вернее, политический строй смягчил
жесткие черты — отпечаток, наложенный веками европейского
деспотизма, — и возвратил его лицу врожденное благородство.
Позже, когда я лучше узнал американцев, я сказал бы, что он
житель Пенсильвании, и так оно и было. Передо мной был
воспитанник одной из крупных медицинских школ Филадельфии --
доктор Эдвард Рейгарт. Это имя подтвердило мое предположение о
его немецком происхождении.
Как бы то ни было, мой доктор с первого же взгляда произвел
на меня приятное впечатление.
Совсем иное чувство охватило меня, когда я взглянул на его
спутника. Я сразу почувствовал к нему неприязнь, презрение,
отвращение, ненависть! У него было чисто французское лицо, но
не благородная внешность старого сурового гугенота; не был он
похож и на таких наших современников, как Роллан или Гюго, как
Араго или Пиа7; у него была одна из тех физиономий, какие
сотнями встречаются возле биржи и за кулисами Оперы или злобно
пялятся на вас из-под тысяч солдатских киверов. Чтобы кратко
определить его внешность, я скажу, что он больше всего
напоминал лисицу. Право, я не шучу: сходство было
поразительное. Те же хитрые, бегающие глазки, тот же внезапный
пронзительный взгляд, свидетельствующий о скрытом притворстве,
о крайнем себялюбии и звериной жестокости.
Итак, спутник доктора был поистине лисой в человеческом
образе со всеми ее ярко выраженными чертами. Мы со Сципионом
полностью сошлись в его оценке, ибо у меня не было ни малейшего
сомнения, что передо мной Доминик Гайар. Да, это был он.
Он был небольшого роста и худощав, но, видимо, из тех, кто
может хорошо постоять за себя. В нем чувствовались гибкость и
коварство хищника и такие же повадки. Свои хитрые раскосые
глазки он почти все время держал опущенными. Черные и
блестящие, как у ласки, они были выпуклы, но не круглы, а
скорее конусообразны, и зрачок казался как бы вершиной тупого
конуса. Лицо его постоянно кривилось в усмешке, и это придавало
ему циничное и презрительное выражение. Тот, кто знал за собой
какую-нибудь ошибку, слабость или вину, мог бы подумать, что
она известна Доминику Гайару и что он насмехается над ним.
Когда Гайар узнавал о каком-нибудь несчастье, случившемся с
другим, его улыбка становилась еще более язвительной, а
маленькие выпуклые глазки блестели с явным удовольствием. Он
любил только себя и ненавидел своих ближних.
У него были жидкие прямые черные волосы и темные мохнатые
брови; бороды он не носил, и на его мертвенно-бледном лице
выделялся огромный нос, похожий на клюв попугая. Одежда Гайара
говорила о его профессии и состояла из темного сюртука и
черного шелкового жилета, а на шее вместо галстука у него был
повязан широкий черный бант. На вид ему было лет пятьдесят.
Доктор пощупал у меня пульс, спросил, как я спал, посмотрел
мой язык, снова пощупал пульс, а затем дружески посоветовал мне
лежать как можно спокойнее. Он объяснил, что я еще очень слаб,
так как потерял много крови, но он надеется, что через
несколько дней я снова окрепну и буду здоров. Сципиону было
поручено следить за моим питанием и приготовить мне на завтрак
жареного цыпленка, чай и гренки.
Доктор не спросил меня, как я был ранен. Сначала мне это
показалось странным, но потом я решил, что он просто не хочет
меня тревожить. Он, верно, боялся, что воспоминания о событиях
прошлой ночи взволнуют меня. Но я так беспокоился за Антуана,
что не хотел молчать, и спросил, есть ли какие-нибудь известия
о нем. Нет, они ничего не слыхали. Он, несомненно, погиб.
Я сообщил им, при каких обстоятельствах расстался с ним, и,
конечно, рассказал о моем столкновении с наглым пассажиром,
который ранил меня. При этом от меня не ускользнуло странное
выражение, с каким Гайар выслушал мой рассказ. Он слушал меня
чрезвычайно внимательно, а когда я упомянул о плоте из стульев
и заметил, что Антуан и минуты не продержался бы на воде, мне
показалось, что темные глазки адвоката сверкнули злобной
радостью. Без сомнения, лицо его выражало скрытое торжество, на
которое противно было смотреть. Быть может, я не заметил бы
этого или, во всяком случае, не разгадал, если бы не рассказ
Сципиона. Но теперь я безошибочно понимал Гайара, и хотя он
несколько раз лицемерно воскликнул: ``Бедный Антуан!'' — я
прекрасно видел, как он втайне торжествует при мысли, что
старый управляющий утонул.
Когда я кончил свой рассказ, Гайар отвел доктора в сторону,
и они несколько минут разговаривали вполголоса. До меня
долетали лишь отдельные слова. Доктору было, видимо, все равно,
слышу ли я его, тогда как его собеседник старался говорить
тихо. По ответам доктора я понял, чго Гайар хочет отправить
меня в гостиницу ближайшего селения. Он ссылался на ``неудобное
положение'', в котором окажется молодая девушка — Эжени
Безансон — одна в доме с чужестранцем, молодым человеком, и
так далее и тому подобное.
Доктор считал эти соображения неосновательными и не хотел
меня увозить. Сама мадемуазель Безансон не хочет этого, даже и
слышать не желает! Добрый доктор Рейгарт считал ``неудобное
положение'' сущим вздором. В гостинице нет необходимых удобств;
кроме того, она переполнена другими пострадавшими. Тут
говоривший понизил голос, и я мог уловить только отдельные
слова: ````иностранец'', ``не американец'', ``потерял все свое
имущество'', ``друзья далеко'', ``в гостинице не примут
постояльца без денег''. На это Гайар ответил, что готов взять
на себя все расходы.
Последнюю фразу он нарочно сказал громко, чтобы я ее
услышал. Я был бы благодарен ему за подобное предложение, если
бы не подозревал, что его великодушием кроется какое-то тайное
намерение. Но доктор решительно возражал против этого плана.
— Это невозможно, — сказал он. — Начнется жар...
Большой риск... Не возьму на себя такую ответственность!
Скверная рана. Большая потеря крови... Должен остаться здесь,
хотя бы первое время... Можно перевезти в гостиницу дня через
два, когда он окрепнет.
Обещание перевезти меня через два дня как будто
удовлетворило лису Гайара, или он убедился, что ничего другого
сейчас нельзя сделать, и совещание закончилось.
Гайар подошел попрощаться со мной, и я снова заметил
насмешливый блеск в его маленьких глазках, когда он сказал мне
несколько притворно-любезных фраз. Он не подозревал, с кем он
говорит. Если бы я назвал свое имя, его бледные щеки, быть
может, окрасились бы в более яркий цвет и он поспешил бы
удалиться. Но осторожность удержала меня, и когда доктор
спросил, кого он имеет удовольствие лечить, я прибегнул к
простительной хитрости, к которой прибегали многие славные
путешественники, и назвался вымышленным именем. Я
воспользовался девичьей фамилией моей матери и представился как
Эдвард Рутерфорд.
Повторив, чтобы я лежал спокойно и не пытался вставать с
постели, доктор прописал мне кое-какие лекарства и, указав, как
их принимать, откланялся. Гайар вышел раньше него.
Глава XVII. АВРОРА
Сципион отправился на кухню за чаем, гренками и цыпленком,
а я остался на время один. Я лежал, думая об этом посещении и
особенно о разговоре между доктором и Гайаром: некоторые из
услышанных фраз встревожили меня. Доктор вел себя совершенно
естественно и как истый джентльмен, но я не сомневался, что у
его собеседника есть какой-то коварный замысел.
Откуда эта тревога, это горячее желание поскорее
выпроводить меня в гостиницу? Очевидно, у него была очень
веская причина, если он предлагает оплатить все расходы;
насколько я слышал, этот человек никогда не отличался
щедростью.
``Чем объяснить его желание поскорей избавиться от меня?''
— спрашивал я себя.
``Ara, знаю! Догадался! Я понял его тайные замыслы! Эта
хитрая лиса, коварный адвокат, так называемый опекун, наверно,
сам влюблен в свою подопечную! Что из того, что она молода,
богата, хороша собой, настоящая красавица, а он стар, уродлив,
низок и противен! Он-то себя не считает таким. А она? Что ж! Он
все-таки может надеяться. Иной раз сбываются и более
безрассудные мечты. Он знает жизнь — он юрист. Ему известно
все, что ее окружает, — он ее опекун. Все ее дела в его руках.
Oн ее наставник, поверенный, казначей — словом, распоряжается
всеми ее делами. С такой властью чего не добьешься! Он хочет
одного: либо жениться на ней, либо ее ограбить. Бедная девушка!
Как мне жаль ее!''
Странно, но я испытывал только жалость. У меня не было
другого чувства к ней, и я не мог понять почему.
Но тут пришел Сципион и прервал мои размышления. За ним
вошла девочка лет тринадцати; она несла тарелки и блюда с едой.
Это была Хлоя, дочь Сципиона, но не такая черная, как ее отец.
У нее были желтая кожа и миловидное личико. Как объяснил мне
Сципион, мать ``малютки Хло'' — так он называл дочь --
мулатка, а ``наша Хло — вылитая мамаша. Ха-ха-ха!''
Веселый смех Сципиона показывал, что он очень доволен и
горд своей хорошенькой светлокожей дочкой.
Хлоя, как и всякая женщина, была ужасно любопытна: ее
круглые глаза, сверкая белками, все время бросали взгляды на
белого чужестранца, спасшего жизнь ее госпоже, и она чуть не
перебила все чашки и тарелки. Боюсь, что если бы я не
вступился, Сципион выдрал бы ее за уши. Забавная болтовня и
жесты отца и дочки, их своеобразные манеры, да и вообще все
особенности жизни рабов живо заинтересовали меня.
Несмотря на слабость, у меня был хороший аппетит. Я ничего
не ел на пароходе; увлеченные гонкой пассажиры почти все забыли
про ужин, и я в том числе. Теперь, увидев приготовления к
завтраку, я почувствовал сильный голод и отдал должное стряпне
матушки Хлои, которая, по словам Сципиона, заправляла всей
кухней. Чай подкрепил меня, а искусно поджаренный цыпленок с
рисом, казалось, влил свежую кровь в мои жилы. Если бы не боль
в руке, я чувствовал бы себя совсем здоровым.
Отец и дочь убрали со стола, и вскоре Сципион вернулся, так
как ему велели находиться при мне.
— А теперь, Сципион, — сказал я, как только мы остались
одни, — расскажи мне об Авроре.
— О Pope, масса?
— Да. Кто такая Аврора?
— Бедная невольница, масса, такая же, как и старый Зип.
Смутный интерес, который я чувствовал к Авроре, сразу угас.
— Невольница? — повторил я разочарованно.
— Это служанка мисса Жени, — продолжал Сципион. — Она
причесывает ее, одевает, сидит с ней, читает ей вслух, все
делает...
— Читает ей? Как! Невольница?
Мой интерес к ней снова ожил.
— Да, масса, она самая — -Рора. Я сейчас объясню. Старый
масса Сансон был очень добрый к нам, неграм, и многих научил
читать. И Рору тоже. Он научил ее читать, писать и
многим-многим вещам, а молодая мисса Жени научила ее музыке.
Рора — ученая девушка, очень ученая! Она знает очень много
вещей, совсем как белые люди. Играет на пьянине, играет на
гитаре. Гитара — она похожа на банджо, и старый Зип тоже умеет
на ней играть. Да, он тоже. Ух-х!
— А в остальном Аврора такая же бедная раба, как и все
вы, Сципион?
— О нет, масса, она совсем не такая, как все. И живет она
совсем не так, как другие негры. Она не делает тяжелой работы и
стоит куда дороже — целых две тысячи долларов!
— Стоит две тысячи долларов?
— Да, масса, две тысячи, и ни центом меньше!
— Откуда ты знаешь?
— Да ведь многие хотели ее купить. Масса Мариньи хотел
купить Рору, и масса Кроза — тоже, и еще американский
полковник с того берега, — и все они давали две тысячи. А
старый хозяин только смеялся. Он говорил, что не продаст ее ни
за какие деньги.
— Это было еще при старом господине?
— Да-да... Но потом был еще один, хозяин речного судна,
он хотел сделать Рору служанкой в дамском салоне. Он грубо
говорил с ней. Мисса очень сердилась и прогнала его. Масса Тони
очень сердился и прогнал его. И капитан очень сердился и ушел.
Ха-ха-ха!
— А почему Аврору так дорого ценят?
— О-о! Она очень хорошая девушка, очень-очень хорошая
девушка, но... — тут Сципион запнулся, — но...
— Да?
— Мне кажется, масса, что не в этом дело.
— А в чем же?
— Сказать по правде, масса, я думаю, те люди, что хотели
ее купить, были плохие люди.
Он выразился очень деликатно, но я понял его намек.
— Если так, Аврора, должно быть, очень красива. Верно,
друг Сципион?
— Старый негр ничего не смыслит в этом, масса, но люди
говорят — и белые и черные люди, — что она самая красивая
квартеронка8 во всей Луизиане.
— Вот как! Она квартеронка?
— Да, это так, масса, так оно и есть. Она цветная
девушка, но вы бы этого не сказали: она такая же белая, как
сама мисса Жени. Мисса тоже говорила это много-много раз, но я
вам скажу — между ними очень большая разница: одна — богатая
госпожа, другая — бедная невольница, такая же, как старый Зип.
Ай-яй, совсем как старый Зип! Купи ее, продай ее — все равно!
— Ты можешь описать мне Аврору, Сципион?
Я задал ему этот вопрос не из простого любопытства: у меня
была на то серьезная причина. Мое ночное видение все еще
преследовало меня, передо мной стояли загадочные черты этого
прелестного лица, не принадлежащего по типу ни к кавказской, ни
к индийской, ни к монгольской расе. Быть может... Возможно
ли?..
— Ты можешь описать ее, Сципион? — повторил я.
— Описать ее, масса? Вы хотите, чтобы Зип описал ее?
Мо... могу.
Я не рассчитывал на очень ясное описание, но думал, что по
каким-нибудь отдельным чертам смогу определить, похожа ли эта
девушка на мое видение. В моей памяти этот образ запечатлелся
так отчетливо, как если бы я и сейчас видел его перед собой. Я
сразу пойму, похожа ли Аврора на него.
— Так вот, масса, некоторые люди говорят, что она гордая,
но это потому, что они завидуют ей. Это правда, есть такие
негры. Но она совсем не гордая со старым Зипом, уж это правда.
Она разговаривает с ним, и много рассказывает ему, и учит
старого негра читать, старую Хлою — тоже, и малютку Хло, и...
— Я просил тебя описать ее наружность, Сципион.
— О! Описать ее наружность?.. Что значит — на кого она
похожа?
— Ну да. Какие у нее волосы, например? Какого цвета?
— Черные, масса, черные, как сапог.
— Они прямые?
— Нет, масса, что вы! Ведь она квартеронка.
— Значит, вьющиеся?
— Не такие, как вот эти, — тут Сципион показал на
собственную голову, покрытую крутыми завитками, — а длинные и,
люди говорят, похожи на волны.
— Понимаю. Они спадают ей на плечи?
— Вот-вот, масса, на спину и на плечи.
— И пышные?
— Что это значит, масса?
— Густые, пушистые.
— Боже мой! Такие густые, как хвост старого енота!
— Ну, а глаза?
Глаза молодой квартеронки Сципион описал довольно сбивчиво,
однако он сделал удачное сравнение, которое меня удовлетворило:
``Они большие и круглые, а блестят, как у лани''. Описание носа
никак ему не давалось, но после нескольких наводящих вопросов я
выяснил, что нос у нее маленький и прямой. Брови, зубы, цвет
лица были описаны им очень правдоподобно, а про щеки он сказал:
``Красные, как персик''.
Как ни забавно было данное негром описание, мне совсем не
хотелось смеяться. Я был слишком заинтересован и слушал каждую
подробность с волнением, которое и сам не мог объяснить.
Наконец портрет был закончен, и я пришел к выводу, что Сципион
описал мое ночное видение. Когда он замолчал, я горел желанием
увидеть эту прелестную, бесценную квартеронку.
Вдруг раздался звонок.
— Зипа зовут, масса. Ему звонят из дома. Он сейчас же
вернется назад.
С этими словами Сципион вышел от меня и побежал к дому.
Я лежал и думал о странном, можно сказать — романтическом
положении, в котором оказался. Еще вчера, даже этой ночью я был
бедным странником, не имеющим и доллара за душой, и не знал,
под чьим кровом найду себе приют. А сегодня я — гость
прекрасной дамы, молодой, богатой, свободной, ее больной гость,
уложенный в постель на неопределенное время: за мной ухаживают
и обо мне заботятся.
Эти мысли вскоре сменились другими. Их вытеснили
воспоминания о моем видении, и я стал сравнивать его с
портретом квартеронки, данным Сципионом. Чем больше я думал,
тем больше находил в них сходства. Да и как бы я мог так ясно
представить себе ее лицо, если бы никогда его не видел? Это
почти невозможно. Я должен был видеть ее. Почему бы и нет?
Когда я потерял сознание и меня подобрали, разве она не могла
находиться среди окружавших меня людей? Это было весьма
возможно и все объясняло. Но точно ли она была там? Надо
спросить Сципиона, когда он вернется.
Длинная беседа с ним утомила меня, так как я был еще слаб и
истощен. Несмотря на яркое солнце, светившее в мою комнату, я
начал дремать, а через несколько минут откинулся на подушку и
крепко заснул.
Глава XVIII. КРЕОЛКА И КВАРТЕРОНКА
Я проспал, вероятно, около часа. Затем что-то разбудило
меня, но я продолжал лежать неподвижно, еще в полузабытьи, и
впечатления внешнего мира с трудом доходили до моего сознания.
Это были приятные впечатления. В воздухе был разлит нежный
аромат, я слышал слабый шелест шелка, что говорило о
присутствии нарядных дам.
— Он просыпается, мадемуазель, — тихо произнес нежный
голос.
Я открыл глаза и взглянул на говорившую. Первую минуту мне
казалось, что сон мой продолжается. Передо мной стояло мое
ночное видение: прелестное лицо, черные волнистые волосы,
блестящие глаза, изогнутые брови, нежный, красиво очерченный
рот, яркий румянец — я снова увидел ее!
``Это сон? Нет, она дышит, она шевелится, она говорит!''
— Видите, мадемуазель, он смотрит на нас! Он проснулся!
``Так это не сон, не видение! Это она — Аврора!''
Я, видимо, еще не совсем пришел в себя и спросонок
разговаривал вслух. Но только последние слова я произнес так
громко, что их можно было расслышать. Вслед за ними раздалось
восклицание, которое окончательно разбудило меня. Тут я увидел
две женские фигуры, стоявшие у моей постели. Они с удивлением
смотрели друг на друга. Одна была Эжени, другая, без сомнения,
Аврора.
— Он зовет тебя! — с удивлением сказала госпожа.
— Он зовет меня! — с таким же удивлением повторила
невольница.
— Но откуда он знает твое имя?
— Не могу сказать, мадемуазель.
— Ты уже была здесь раньше?
— Нет, только сейчас...
— Очень странно! — сказала Эжени, поворачиваясь и
вопросительно глядя на меня.
Теперь я совсем проснулся и понял, что невольно говорил
вслух. Мне надо было объяснить, как я узнал имя квартеронки, но
при всем желании я не знал, что сказать. Признаться, о чем я
думал, когда эта фраза сорвалась с моих губ, — значило
поставить себя в очень глупое положение; ничего не говорить --
значило позволить мадемуазель Безансон строить всевозможные
догадки. Надо было что-то выдумать, без маленькой хитрости
никак не обойтись.
Надеясь, что мадемуазель Безансон заговорит первая и
подскажет мне какой-нибудь ответ, я пролежал несколько минут,
не разжимая рта. Я сделал вид, что рука беспокоит меня, и
повернулся на постели. Но она как будто не заметила моего
движения и, все так же удивленно глядя на меня, повторила:
— Как странно, что он знает твое имя!
Мои неосторожные слова произвели на нее сильное
впечатление. Я не мог дальше молчать и, снова повернувшись к
ней, сделал вид, что только теперь заметил ее. Я выразил
радость, что ее вижу, и поблагодарил за гостеприимство.
Расспросив меня о моем здоровье, она сказала:
— Но откуда вы знаете имя Авроры?
— Авроры? — ответил я. — Вам кажется странным, что я
знаю ее имя? Сципион так мастерски нарисовал мне ее портрет,
что я узнал ее с первого взгляда. Вот она!
И я указал на квартеронку, которая немножко отступила назад
и стояла молча, с удивлением глядя на меня.
— Вот как! Сципион говорил вам о ней?
— Да, сударыня. У нас с ним был сегодня очень длинный
разговор. Он много рассказывал мне о жизни на плантации. Я уже
познакомился и со старой Хлоей, и с малюткой Хло, и со многими
вашими людьми. Ведь я новичок в Луизиане, и все это меня живо
интересует.
— Я рада, что вы так хорошо себя чувствуете, мсье, --
ответила Эжени, как будто удовлетворенная моим объяснением. --
Доктор уверяет, что вы скоро совсем поправитесь. Благородный
чужестранец! Я слышала, где вы получили вашу рану. Это из-за
меня! Вы меня защищали! Ах, как мне отблагодарить вас? Чем
отплатить за спасение моей жизни?
— Вам не за что благодарить меня, сударыня. Я только
выполнил свой долг. Спасая вас, я не подвергался большой
опасности.
— Не подвергались опасности, сударь? Вы дважды рисковали
жизнью! Вам угрожал нож убийцы и смерть на дне реки. Но уверяю
вас, моя благодарность не уступит вашему великодушию. Так велит
мне сердце! Увы, мое бедное сердце полно благодарности и
печали.
— Да, сударыня, я понимаю, — вы горюете о потере верного
слуги.
— Нет, сударь, не слуги, а друга. Скажите лучше --
верного друга! После смерти отца он стал мне вторым отцом. Все
мои заботы были его заботами, все мои дела находились в его
руках. Я не знала никаких тревог. А теперь — увы! — я не
ведаю, что меня ждет.
Но тут голос ее изменился, и она взволнованно спросила:
— Вы говорили, что в последнюю минуту видели, как он
боролся с ранившим вас негодяем?
— Да, и больше я не видел ни того, ни другого.
— Значит, нет никакой надежды! Через несколько минут
пароход затонул. Ах! Бедный Антуан! Бедный Антуан!
Она горько заплакала; я и раньше заметил на лице ее следы
слез. Я ничем не мог утешить ее. Да я и не пытался. Ей было
лучше выплакаться. Только слезы могли принести ей облегчение.
— И кучер Пьер, один из моих самых преданных слуг, тоже
погиб. Я очень жалею и его. Но Антуан был другом моего отца и
моим другом. Ах, какое горе, какое горе! Одна, без друзей. А
мне скоро будут так нужны друзья! Бедный Антуан!
Она плакала, говоря это. Аврора была тоже вся в слезах. И
я, глядя на них, не мог удержаться, и, как бывало в детские
годы, слезы закапали у меня из глаз.
Наконец Эжени прервала эту грустную сцену. Справившись со
своим горем, она подошла ко мне и сказала:
— Мсье, боюсь, что теперь я буду очень невеселой
хозяйкой. Мне нелегко забыть моего друга, но я уверена, что вы
мне простите, если я иногда поддамся своей печали. А пока до
свидания. Я скоро опять навещу вас и прослежу, чтобы за вами
был хороший уход. В этом домике вы будете вдали от шума, и
ничто вас не потревожит. Конечно, это нехорошо, что я сегодня
ворвалась к вам. Доктор не велел вас беспокоить, но я... я не
могла больше ждать... Я должна была увидеть моего спасителя и
высказать ему свою благодарность. Прощайте, прощайте!.. Идем,
Аврора!
Я остался один и задумался об этом посещении. Я чувствовал
искреннюю дружбу к Эжени Безансон, даже больше, чем дружбу, --
горячую симпатию, и я не мог отделаться от ощущения, что ей
грозит какая-то беда и что над этой юной головкой, вчера еще
такой беззаботной и веселой, сегодня собирается грозная туча.
Да, я чувствовал к ней расположение, дружбу, симпатию, но
больше ничего. Почему я не полюбил ее, такую молодую, красивую,
богатую? Почему?
Потому что я полюбил другую. Я полюбил Аврору!
Глава XIX. ЛУИЗИАНСКИЙ ПЕЙЗАЖ
Кому могут быть интересны подробности жизни больного,
прикованного к своей постели? Никому, разве что самому
больному. Моя жизнь была очень однообразна и наполнена всякими
мелочами, ее скучное течение оживляло лишь появление любимой
девушки. В эти минуты мое уныние сразу проходило, а постылая
комната казалась мне раем..
Увы! Эти посещения длились всего несколько минут, а
промежутки между ними тянулись часами. Эти долгие часы казались
мне сутками... Дважды в день навещала меня моя прелестная
хозяйка со своей служанкой. Но ни та, ни другая никогда не
приходила одна.
Это очень стесняло меня, а порой приводило в отчаяние. Я
разговаривал с креолкой, тогда как все мысли мои были заняты
квартеронкой, с которой я мог лишь обмениваться взглядами. По
здешним обычаям, мне не полагалось разговаривать с невольницей,
однако все условности мира не могли помешать мне вести с ней
безмолвный, но выразительный разговор.
Но и тут мне приходилось все время сдерживать себя. Я мог
лишь украдкой бросать на нее восхищенные взгляды, так как
боялся себя выдать. Во-первых, я опасался, что квартеронка
неправильно истолкует их и не ответит на мою любовь, во-вторых,
что креолка слишком хорошо поймет меня и это вызовет ее гнев и
возмущение. Я совершенно не думал, что могу возбудить ее
ревность, это мне и в голову не приходило. Эжени была серьезна,
приветлива и дружелюбна со мной, но в ее спокойном поведении в
сдержанном голосе не было никаких признаков любви. Трагическое
происшествие и тяжелая утрата, по-видимому, резко изменили ее
характер. Она как будто совсем потеряла свою беззаботность и
жизнерадостность. Из веселой девушки она сразу же превратилась
в серьезную женщину. Она была все так же красива, но я смотрел
на нее, как на прекрасную статую. Ее красота ничего не говорила
моему сердцу, занятому более редкой и своеобразной красотой.
Креолка не любила меня, и, как ни странно, эта мысль не
задевала моего самолюбия, а, наоборот, радовала меня.
Совсем другое дело, когда я думал о квартеронке! Любит ли
она меня? Вот вопрос, на который я мучительно жаждал ответа.
Она всегда сопровождала свою хозяйку, когда та навещала меня,
но я не обменялся с ней ни единым словом, хотя сердце мое
стремилось поведать ей свою тайну. Я даже боялся, что мои
страстные взгляды выдадут меня. Если б мадемуазель Эжени узнала
о моей любви, она была бы возмущена. Как! Влюбиться в
невольницу! В ее невольницу!
Я понимал ее чувства — ведь она жила в стране, где черная
кожа делала человека отверженным. Но что мне до этого? Что мне
за дело до обычаев и предрассудков, которые я всегда презирал в
душе? Тем более теперь. Ведь любовь всех равняет! Перед лицом
Любви знатность теряет свое пустое обаяние, а громкие титулы
становятся лишь пошлыми условностями. Одна только Красота
достойна поклонения.
Что до меня, то я не побоялся бы сказать о своей любви
всему свету; его презрение ничуть не трогало меня. Меня
останавливало другое: учтивость, которой я должен был отплатить
за гостеприимство и дружбу, и менее благородное, но очень
разумное желание соблюдать осторожность. Я оказался в
чрезвычайно сложном положении и прекрасно это понимал. Я знал,
что, даже если квартеронка разделяет мое чувство, его нужно
хранить в глубокой тайне. Если бы мне предстояло ухаживать за
знатной молодой девушкой, наследницей громадного состояния,
которая находится под неусыпным надзором строгой наставницы или
целой армии сторожей, для меня было бы детской игрой справиться
с окружающими ее препятствиями. Писать сонеты и карабкаться на
стены — пустая забава по сравнению с борьбой против страстей и
предрассудков целого народа.
Передо мной стояла очень трудная задача. Путь моей любви,
по-видимому, будет тернистым путем.
Несмотря на однообразие жизни в четырех стенах, дни моего
выздоровления прошли для меня довольно приятно. Меня окружали
всеми удобствами, всем, что могло доставить мне удовольствие.
Мороженое, прохладительные напитки, прекрасные цветы, редкие
фрукты — я ни в чем не знал недостатка. Что касается моих
трапез, то благодаря кулинарному искусству подруги Сципиона
Хлои я познакомился с такими изысканными креольскими блюдами,
как гумбо — отварная рыба с пряностями, жареные лягушки,
горячие вафли, тушеные помидоры, а также со многими другими
деликатесами луизианской кухни. Я даже не отказался съесть
кусочек жареного опоссума, изготовленного собственными руками
Сципиона, и однажды рискнул попробовать ломтик енота, но это
было всего один раз, и то я почувствовал, что и одного раза
более чем достаточно.
Сципион же без всяких колебаний поглощал этих своеобразных
представителей лисьей породы и мог уничтожить добрую половину
этого зверя за один присест.
Постепенно я познакомился с нравами и обычаями жителей
луизианских плантаций. Старый Зип был моим наставником и
постоянным собеседником. Когда мне надоедало болтать с ним, к
моим услугам были книги, стоявшие на полках в моей комнате,
главным образом французские. Среди них я нашел почти все, что
было написано о Луизиане: по-видимому, составитель этой
небольшой библиотеки был человеком весьма сведущим. Там же я
нашел и прелестный роман Шатобриана9, а также историю дю
Пратца10. Прочитав роман, я убедился, что в нем не хватает той
правдивости, которая составляет, по-моему, главную прелесть
всякого художественного произведения и которой не может
достигнуть автор, пытающийся изобразить события и нравы,
известные ему только понаслышке.
Что касается историка, то его книга была полна наивных
преувеличений, характерных для писателей того времени. Это
можно сказать решительно обо всех старых авторах, писавших об
Америке, будь то англичане, испанцы или французы, — они
описывали двухголовых змей, крокодилов длиной в двадцать ярдов
или удавов такой величины, что они заглатывали всадника вместе
с лошадью. Трудно понять, как эти авторы, рассказывая подобные
небылицы, пользовались доверием читателей. Однако не следует
забывать, что естественные науки находились тогда еще в
младенческом состоянии, и никто не мог проверить эти ``рассказы
очевидцев''.
Больше всего заинтересовали меня приключения и печальная
судьба Ла Салля, и я очень удивлялся, что американские писатели
не постарались осветить жизнь этого доблестного рыцаря, а также
один из самых ярких эпизодов в истории своей страны, такой же
интересной, как и ее природа.
``Ах, до чего же тут красиво!'' — воскликнул я, когда в
первый раз сел у окна и окинул взглядом открывшийся передо мной
пейзаж.
Окно в моей комнате, как и все окна в креольских домах,
доходило до самого пола. Когда я уселся в низком кресле перед
распахнутым окном и откинул тонкие занавески, передо мной
открылся широкий вид на равнину.
Это была великолепная картина! Ее яркие краски показались
бы неправдоподобными, если бы их воспроизвел живописец. Мое
окно выходило на запад, и величественная река катила передо
мной свои желтые воды, сверкавшие на солнце, как чистое золото.
На том берегу реки тянулись обработанные поля, на которых
плавно качались высокие стебли сахарного тростника, резко
выделяясь на фоне более темной зелени табачных плантаций. На
этом берегу, недалеко от меня, стоял красивый дом, похожий на
итальянскую виллу, с зелеными жалюзи и широкими верандами. Он
был окружен апельсиновыми и лимонными деревьями, и их
желтовато-зеленая листва весело блестела на солнце. Вокруг не
видно было гор — их нет в Луизиане, но высокая темная стена
кипарисов, окаймлявшая западный край равнины, напоминала
далекую горную цепь.
Я находился в очень живописном уголке — в обнесенном
оградой парке поместья Безансонов. Здесь я мог рассмотреть
ближайшие растения и определить породу деревьев и кустарников,
окаймлявших аллеи. Я видел магнолию с большими белыми, словно
восковыми цветами, напоминающую огромную гвианскую нимфу.
Некоторые из ее цветов уже осыпались, и на их месте виднелись
красные, как кораллы, шишки с семенами — пожалуй, не менее
красивые, чем цветы.
Рядом с магнолией, королевой западных лесов, соперничая с
ней красотой и благоуханием и не уступая ей в славе, росло
другое иноземное дерево, привезенное сюда с Востока и давно
прижившееся в этой стране. Его широкие перистые листья с
двойной окраской — темного и светло-зеленого цвета, его
сиреневые цветы, висящие длинными кистями на концах ветвей, его
желтые, похожие на вишни плоды, кое-где уже заменившие цветы и
даже созревшие, — все ясно говорило о том, что это за дерево.
Оно принадлежало к породе медоносных деревьев и называлось
``индийская сирень'', или ``гордость Китая''. Названия, данные
этому прекрасному дереву в разных странах, свидетельствуют о
том, как высоко его ценят. ``Дерево превосходства'' — поэтично
назвали его в Персии, на его родине; ``райское дерево'' --
говорили в Испании, куда оно было привезено. Таковы
многообразные названия этого дерева.
Я видел здесь еще много деревьев, и местных и иноземных.
Раньше других я заметил катальпу с серебристой корой и
трубчатыми цветами, маклюру с блестящими темными листьями,
красное тутовое дерево с густой, тенистой листвой и длинными
малиновыми плодами, похожими на шипы. Из экзотических деревьев
я видел апельсины, лимоны, вест-индские и флоридские гуавы с
листьями, похожими на листья самшита; тамариск, густо покрытый
мелкими листиками и усеянный пышными метелками бледно-розовых
цветов; гранаты, считающиеся символом демократии, ``королеву,
которая носит свою корону на груди'', и знаменитое фиговое
дерево, не имеющее цветов; здесь оно не нуждалось в подпорках и
гордо поднималось вверх, достигая тридцати футов высоты.
Нельзя считать иноземными и такие растения, как юкка с
пучками острых, торчащих во все стороны листьев, или
разнообразные кактусы, ибо они не чужды луизианской земле и
встречаются среди растительного мира соседних областей.
Пейзаж, который я наблюдаю из окна, оживляет присутствие
людей. Поверх кустарника выступают белые ворота парка, а за
ними видна дорога, идущая вдоль берега. Хотя деревья местами
скрывают ее от меня, я все же вижу в просветы, как по ней идет
и едет народ. Креолы обычно носят голубые костюмы: на них
соломенные шляпы, так называемые пальметто, или более дорогие
панамы с широкими полями, защищающими их от солнца. Время от
времени скачет верхом негр; голова у него повязана чем-то вроде
чалмы, ибо мадрасский клетчатый головной убор очень похож на
турецкий, но куда легче и красивее. Иногда проезжает открытый
экипаж, и я мельком вижу молодых дам в легких кисейных платьях.
Я слышу их звонкий смех и знаю, что они едут на какой-нибудь
веселый праздник. Мимо проходят и рабы с дальних сахарных
плантаций, они часто поют хором; по реке иногда с шумом
проплывет пароход, а чаще тихо скользит плоскодонная баржа или
плот, на котором видны плотогоны в красных рубашках...
Все это проходит у меня перед глазами, доказывая, что жизнь
здесь бьет ключом.
Еще ближе, перед моим окном, летает множество птиц.
Пересмешник свистит на вершине высокой магнолии, а его родная
сестра — красногрудка, опьяненная плодами мелии, — отвечает
ему нежной песней. Иволга прыгает с ветки на ветку среди
апельсинов, а красный кардинал, расправив свои пунцовые крылья,
порхает среди зарослей кустарника. Иногда промелькнет маленькая
``рубиновая шейка'', или колибри, блеснув в воздухе, как
драгоценный камень. Она чаще всего кружит над красными, не
имеющими запаха цветами американского каштана или над крупными
трубчатыми цветами бигнонии.
Такой вид открывался из окна моей комнаты. Мне казалось,
что я никогда не видел более красивого пейзажа. Правда, я не
был беспристрастным наблюдателем. Любовь туманила мне глаза, и,
вероятно, все представлялось мне в розовом свете. Я не мог
смотреть вокруг, не думая о прекрасной девушке, и не хватало
только ее присутствия, чтобы все окружающее показалось мне
верхом совершенства.
Глава XX. МОЙ ДНЕВНИК
Чтобы внести некоторое разнообразие в свою монотонную
жизнь, я начал вести дневник. Дневник больного, не выходящего
из своей комнаты, конечно, не богат событиями. В моем было
больше размышлений, чем фактов. Я привожу несколько выдержек из
него не ради их особого интереса, а потому, что, написанные в
ту пору, они правдиво передают мои мысли и кое-какие мелкие
происшествия, случившиеся за время моей жизни в поместье
Безансонов.
12 июля. Сегодня я могу сидеть и даже немного писать. Стоит
сильная жара. Она была бы невыносима, если бы не легкий
ветерок, освежающий мою комнату и наполняющий ее ароматом
цветов. Этот ветерок дует с Мексиканского залива и пролетает
над озерами Борнь, Поншартрен и Морепа. Я нахожусь в сотне миль
от залива, вверх по течению реки, но эти большие внутренние
моря соединяются с дельтой Миссисипи, и во время прилива море
катит свои волны почти до Нового Орлеана и даже еще дальше к
северу. От Бринджерса можно быстро добраться до морской воды,
если идти прямо через болота.
Морской ветер — большое благодеяние для населения Нижней
Луизианы. Если бы не его освежающее дыхание, жить в Новом
Орлеане летом было бы почти невозможно.
Сципион сказал мне, что на плантацию прибыл новый
надсмотрщик. Очевидно, его прислал ``масса Доминик'', так как
он явился с письмом от Гайара. Это весьма вероятно.
Новоприбывший произвел не очень приятное впечатление на
Сципиона. По его словам, он из ``белой голи'', да притом еще
янки. Я заметил, что негры часто относятся с неприязнью к
``белой голи'', как они называют людей, не имеющих ни земель,
ни рабов. Самая кличка уже выражает пренебрежение, и когда негр
называет так белого, тот считает это достаточным основанием для
того, чтобы немедленно пустить в ...