Майн Рид. Квартеронка
страница №7
...адный кипарис, росший на мели посредиозера. Его раскидистые ветви заросли седоватым мхом, который
длинной бахромой свисал до самой воды и затенял пространство
величиной в пол-акра. Ствол кипариса был необыкновенно толст у
основания; со всех сторон его поддерживали крепкие ответвления,
словно подпоры, уходившие в воду, и одно это дерево занимало
пространство величиной с небольшой дом. Между подпорами
оставались свободные проходы, и когда мы приблизились к
великану-кипарису, я увидел большое темное дупло --
по-видимому, внутри ствол был пуст.
Мой спутник направил пирогу в один из этих проходов, и
вскоре ее нос ударился о дерево. Я увидел вырезанные в стволе
грубые ступеньки, ведущие к дуплу. Негр указал мне на них.
Пронзительные крики испуганных птиц мешали мне расслышать его
слова, но я понял, что он предлагает мне подняться по ним. Я
послушался и, выйдя из лодки, стал карабкаться по стволу.
Так я добрался до отверстия, в которое мог пролезть
человек, и, протиснувшись внутрь, оказался в дупле. Мы достигли
нашей цели — тут было убежище беглого негра.
Глава XXXIX. ДУПЛО
В дупле было темно, и вначале я ничего не мог разглядеть.
Вскоре, однако, глаза мои немного привыкли к темноте, и я
принялся осматривать это необыкновенное жилище.
Прежде всего меня удивили его размеры. В нем мог
поместиться добрый десяток людей, и не только стоя, но даже
сидя. От высокого пирамидального ствола остались только тонкие
стенки, а вся его сердцевина прогнила. Из осыпавшейся трухи
образовался пол; он приходился выше уровня воды и был твердый и
сухой. Посередине дупла я увидел кучку золы и угли от костра;
рядом лежала подстилка из мягкого сухого мха, как видно
служившая постелью. Брошенное на нее старое одеяло подтверждало
мою догадку.
Здесь не было никакой мебели. Грубый кипарисовый чурбан
заменял стул, а стола вообще не было. Тот, кто сделал это дупло
своим жилищем, по-видимому, не нуждался в удобствах. Однако он
обзавелся самым необходимым. Когда глаза мои совсем освоились с
полумраком, я увидел много предметов, которых сначала не
заметил: глиняный горшок для стряпни, большую выдолбленную
тыкву для воды, жестяную кружку, старый топор, снасти для
рыбной ловли и кое-какую старую, поношенную одежду.
Но мое внимание больше привлекало другое — съестные
припасы: изрядный кусок жареной свинины, громадная маисовая
лепешка, несколько вареных кукурузных початков и почти целая
жареная курица. Все это лежало на большом блюде, вырезанном из
тюльпанного дерева, какие я часто видел в хижинах негритянского
поселка.
Рядом с этим блюдом лежало несколько больших темно-зеленых
шаров и желтых шаров поменьше — арбузов и дынь, которые могли
оказаться очень недурным десертом,
Все эти наблюдения я сделал, пока мой спутник привязывал
пирогу к дереву. Я уже все разглядел, когда он вошел.
— Ну, масса, вот она — берлога старого Габа. Проклятым
охотникам за неграми сюда не добраться!
— Да у тебя настоящий дом, Габриэль! Как тебе удалось
отыскать такое место?
— Габ давно знает это место, масса, В старом кипарисе
прятался не один беглый негр. И Габ тоже прятался тут. Он и
раньше убегал. Он убегал, когда жил у прежнего хозяина --
Хикса, раньше чем его купил масса Сансон. Но он никогда не
бегал от масса Сансона. Старый хозяин был добрый с черными, и
масса Антуан тоже добрый. А сейчас бедный негр совсем не может
больше терпеть: новый надсмотрщик — он очень сильно бьет, он
бьет, пока не польется кровь, он привязывает к столбу, ставит
под насос, стегает ременной плетью и тяжелым бичом, он делает
все, что захочет! Будь он проклят! Я никогда не вернусь назад,
никогда!
— Но как же ты будешь жить дальше? Не можешь же ты всегда
оставаться здесь! Где ты добудешь себе пищу?
— Ничего, масса Эдвард, не бойтесь! У Габа всегда хватит
еды. У бедного беглеца есть друзья на плантации. Да вдобавок он
и сам возьмет все, что нужно, чтобы не умереть с голоду.
Ха-ха-ха!
— О-о!
— Но Габу незачем воровать сейчас. Он берет только дыни и
кукурузу Смотрите, что старый Зип притащил ему. Прошлой ночью
Зип пришел на опушку и принес все это добро... Ох, масса,
простите меня! Я совсем забыл — вы очень голодный. Ешьте
свинину, ешьте курицу. Ее сготовила Хлоя, очень вкусная курица.
Ешьте, масса!
С этими словами он поставил передо мной деревянное блюдо со
всем, что на нем было. Наша беседа на время прервалась, так как
и я и мой спутник с большим рвением набросились на еду. С
полчаса мы усиленно наполняли свои желудки, причем арбузы и
дыни оказались восхитительным десертом. Наконец мы утолили
голод, уничтожив большую часть припасов моего спутника.
После обеда мы долго беседовали, не отказав себе и в
удовольствии покурить. Среди запасов Габа оказалось несколько
пучков сухих листьев табака, а кукурузная кочерыжка с воткнутым
в нее стеблем тростника служила нам трубкой, и мы с
наслаждением затягивались, словно курили самую ароматную
гаванскую сигару.
Я был глубоко благодарен моему спасителю и чувствовал
горячий интерес к его судьбе, а потому заговорил с ним о его
дальнейших намерениях. У него не было определенных планов, хотя
он подумывал о том, чтобы как-нибудь добраться до Канады или
Мексики, а не то бежать из Нового Орлеана на пароходе.
Мне пришла в голову одна мысль, но я не хотел говорить ему
о ней, так как не был уверен, удастся ли мне ее осуществить.
Все же я попросил его не покидать этого убежища, не повидавшись
со мной, и обещал, что постараюсь найти ему доброго хозяина.
Он охотно согласился исполнить мою просьбу, и так как время
близилось к закату, я стал готовиться к возвращению домой.
Мы сговорились о сигнале, которым я мог бы вызвать его с
пирогой, когда захочу повидаться с ним; после чего сели в
пирогу и тронулись в обратный путь.
Переплыв озеро и спрятав лодку под упавшим деревом, мы
углубились в лес.
Но теперь мне было легко идти за Габриэлем; по пути он
делал зарубки на деревьях и указывал на другие приметы, по
которым я мог один найти дорогу к нему.
Не прошло и часа, как мы вышли на опушку. Тут негр
отправился на какое-то условленное свидание, а я повернул к
деревне по дорожке, которая шла между двумя изгородями, так что
мне уже не угрожала опасность сбиться с пути.
Глава XL. ПЕРЕСУДЫ В ГОСТИНИЦЕ
Когда я вернулся в деревню, было еще не очень поздно. Я
осторожно пробирался по улицам к гостинице, стараясь никому не
попадаться на глаза. К несчастью, чтобы подняться к себе в
комнату, мне надо было пройти через бар. Время близилось к
ужину, и постояльцы уже толпились у стойки и на крыльце.
Мое изорванное платье, закапанное кровью и перепачканное
илом, привлекало всеобщее внимание. Прохожие бросали на меня
удивленные взгляды, а иногда поворачивались и смотрели мне
вслед. Постояльцы гостиницы останавливали меня и допытывались,
где я был. Кто-то крикнул мне:
— Хэлло, мистер! Уж не сцепились ли вы с дикой кошкой?
Я ничего не отвечал. Быстро взбежав по лестнице, я заперся
у себя в комнате и наконец отделался от любопытных.
В колючих зарослях я сильно исцарапался и нуждался в
перевязке. Пришлось послать за доктором Рейгартом. К счастью,
он оказался дома и тотчас же поспешил ко мне. Войдя а комнату,
он остановился, с удивлением разглядывая меня.
— Дорогой мой Эдвард, где вы были? — спросил он наконец.
— В болотах.
— А что значит ваше изорванное платье, эти ссадины и
кровь?
— Царапины от колючек — больше ничего.
— Но где же вы были?
— В болотах.
— В болотах? Но кто же привел вас в такой жалкий зид?
— Меня укусила гремучая змея.
— Как?! Гремучая змея? Вы шутите?
— Нет, истинная правда. Но я принял противоядие. Меня уже
вылечили.
— Какое противоядие? Вылечили? Чем? Кто дал вам
противоядие?
— Друг, которого я встретил на болотах.
— Друг на болотах! — воскликнул Рейгарт со все
возрастающим удивлением.
Я чуть не забыл о том, что должен хранить тайну, и понял,
что говорю слишком неосторожно. Любопытные глаза заглядывали в
щель моей двери, жадные уши ловили каждое слово.
Хотя жители Миссисипи и не отличаются особым любопытством,
что бы не рассказывали о них болтливые туристы, но мой
растерзанный вид и нежелание объясниться могли возбудить
любопытство и у самых равнодушных людей. Взволнованные
постояльцы толпились в коридоре у дверей моей комнаты,
спрашивая друг у друга, что со мной случилось, и делясь своими
домыслами. Я ясно слышал их, хотя они этого и не знали.
— Он, верно, дрался с пантерой, — сказал один.
— С пантерой или с медведем, — заметил другой.
— Уж какой ни на есть дикий зверь, а он оставил на нем
свою метку.
— Это тот самый парень, который свалил Билла-бандита?
— Тот самый.
— Он что, англичанин?
— Не знаю. Он из Англии, а уж англичанин ли, ирландец или
шотландец — кто его знает! Лучше с ним не связываться. Черт
возьми! Он уложил Билла-бандита на месте, можно сказать, голыми
руками, каким-то хлыстом, и отобрал у него пару пистолетов.
Ха-ха-ха!
— Здорово!
— Такой парень шутя справится с дикой кошкой. Я думаю, он
убил рысь, вот что!
— Наверно, так оно и есть.
Я думал, что своей стычкой с Биллом-бандитом наживу себе
врагов среди этих людей. Но по всему разговору и по тону
собеседников было ясно, что это не так. Хотя, быть может, они и
были немного задеты тем, что иностранец, да еще такой юнец, как
я, победил одного из их приятелей, однако эти лесные люди не
слишком держались друг за друга, а грубияна Ларкина явно
недолюбливали. Если бы я отхлестал его по другому поводу, я,
несомненно, заслужил бы всеобщее одобрение. Но я защищал негра
— я, иностранец, и к тому же англичанин! Этого мне не могли
простить. Вот что мешало моей популярности, вот почему меня
считали в этих местах подозрительным человеком.
Все эти пересуды забавляли меня, пока я дожидался прихода
Рейгарта, однако я не придавал им большого значения.
Но вдруг чье-то громкое замечание заставило меня
насторожиться:
— Говорят, он увивается за мисс Безансон.
Теперь я заинтересовался. Я подошел к двери и, приложив ухо
к замочной скважине, стал слушать.
— Вернее, за ее плантацией, — заметил другой, после чего
раздался многозначительный смех.
— Ну что ж, — послышался третий голос, звучавший очень
самоуверенно, — тогда он гоняется за тем, чего не получит.
— Как? Почему? — раздалось несколько голосов.
— Он, может, и получит молодую леди, — продолжал тот же
внушительный голос, — но плантации ему не видать, как своих
ушей.
— Почему? Что вы хотите сказать, мистер Моксли? — снова
спросило несколько голосов.
— То, что говорю, джентельмены, — ответил прежний голос
и снова повторил свои слова тем же самоуверенным тоном: --
Молодую леди он, может, и получит, но плантации ему не видать.
— О, значит это правда? — восликнул новый голос. — Она
несостоятельная должница? Да? А старик Гайар?..
— Скоро завладеет плантацией.
— Вместе с неграми?
— Со всеми потрохами. Завтра шериф наложит арест на все
имущество.
В ответ раздались удивленные возгласы, в которых слышалось
осуждение и сочувствие:
— Бедная девушка! Какая жалость!
— Нечего удивляться! После смерти старика она швыряла
деньги направо и налево.
— Говорят, он ей вовсе не так много оставил. Большую
часть имения он заложил сам...
Но тут приход доктора прервал этот разговор и избавил меня
от жестокой пытки.
— Вы говорите, что встретили друга среди болот? — снова
спросил он.
Я не решался ответить ему, помня о толпе за дверью, и
сказал тихим, серьезным тоном:
— Дорогой друг, у меня было приключение в лесу. Как
видите, я сильно поцарапан. Полечите мои ссадины, но не
расспрашивайте меня о подробностях. По некоторым причинам я
ничего не могу сказать вам сейчас. Потом я все расскажу. А
пока...
— Хорошо! Хорошо! — прервал меня доктор. — Не
волнуйтесь. Дайте мне взглянуть на ваши раны.
Добрый доктор замолчал и занялся моими царапинами.
В другое время перевязка этих болезненных ссадин была бы
довольно мучительна, но только что услышанные новости так
сильно взволновали меня, что я не чувствовал боли.
Я был в смертельной тревоге. Я горел нетерпением
расспросить Рейгарта о делах на плантации, о судьбе Эжени и
Авроры. Но я не мог, так как мы были не одни. Хозяин гостиницы
и слуга-негр вошли в комнату, чтобы помочь доктору. Я не
решался заговорить об этом в их присутствии, и мне пришлось
сдерживать нетерпение, пока с перевязкой не было покончено и
они не ушли.
— Скажите, доктор, что это толкуют о мадемуазель
Безансон?
— Разве вы ничего не знаете?
— Только то, что услышал сейчас от этих болтунов за
дверью. — И я передал Рейгарту слышанный мною разговор.
— А я думал, вам известны все эти новости. Я даже считал,
что они-то и были причиной вашего долгого отсутствия, хотя и не
представлял себе, какое вы имеете к ним отношение.
— Я ничего не знаю, кроме того, что случайно услышал
здесь. Ради Бога, расскажите мне все! Значит, это правда?
— Совершенная правда, к сожалению.
— Бедная Эжени!
— У Гайара была закладная на все имение. Я давно это
подозревал и боялся, что он ведет нечестную игру. Гайар подал
ко изысканию и, говорят, уже введен в права владения. Теперь
все принадлежит ему.
— Все?
— Все, что находится на плантации.
— А невольники?
— Тоже, разумеется.
— Все... все... и Аврора?
Я не сразу решился задать ему этот вопрос. Рейгарт не
подозревал о моих чувствах к Авроре.
— Вы говорите о квартеронке? Конечно, и она вместе со
всеми. Она такая же невольница, как и остальные. Ее продадут.
``Такая же невольница! Продадут вместе со всеми!'' Однако я
не высказал этого вслух.
Не могу выразить, в какое смятение повергли меня его слова.
Кровь бросилась мне в голову, и я с трудом удержался от
гневного восклицания. Но как я ни боролся с собой, я, видно, не
мог скрыть своего волнения, ибо всегда спокойные глаза Рейгарта
с удивлением остановились на мне. Однако если доктор и угадал
мою тайну, он был великодушен и не задавал мне вопросов.
— Значит, все невольники будут проданы? — пробормотал я
снова.
— Без сомнения, все пойдет с торгов — таков закон. Надо
полагать, Гайар и купит плантацию, ведь она граничит с его
землей.
— Гайар! О негодяй! А что же будет с мадемуазель
Безансон? Неужели у нее нет друзей?
— Я слышал о какой-то тетке, у которой есть небольшое
состояние. Она живет в городе. Должно быть, Эжени будет теперь
жить у нее. У тетки, кажется, нет детей, и Эжени --
единственная наследница. Впрочем, не могу поручиться, что это
так. Знаю только по слухам.
Рейгарт говорил спокойным, сдержанным тоном. Мне даже
сначала показался странным этот тон, но я понял причину его
сдержанности. У него было ложное представление о моих чувствах
к Эжени. Однако я не хотел разуверять его.
``Бедная Эжени! У нее двойное горе. Неудивительно, что она
так изменилась в последнее время! Неудивительно, что она была
так печальна!''
Все это я подумал про себя.
— Доктор, — сказал я вслух, — мне необходимо поехать на
плантацию.
— Только не сегодня.
— Сейчас, сейчас!
— Дорогой мой Эдвард, вы не должны этого делать!
— Почему?
— Это невозможно, я не могу вам разрешить. У вас начнется
горячка. Это может стоить вам жизни!
— Но...
— Нет, нет! Я и слушать вас не стану! Уверяю вас, вам
грозит горячка. Вы не должны выходить из комнаты хотя бы до
завтра. Утром — другое дело. Сегодня это невозможно.
Мне пришлось подчиниться, хотя я отнюдь не был уверен, что,
оставшись дома, выбрал лучший способ спастись от горячки.
Причина ее была во мне самом, а вовсе не в опасном ночном
воздухе.
Сердце колотилось у меня в груди, кровь прилила к голове,
сознание затуманилось.
``Аврора — невольница Гайара! Ха-ха-ха! Его рабыня! Гайар
— Аврора! Ха-ха-ха! Это его я схватил за горло. Нет! Это змея!
Ко мне! Помогите! Помогите! Воды, воды! Я задыхаюсь!.. Нет, это
Гайар! Я держу его! Опять не он — это змея! О Боже! Она
обвилась вокруг моей шеи! Она душит меня! Помогите! Аврора!
Любимая! Не уступай ему!''
``Я умру, но не уступлю!''
``Я так и знал, благородная девушка! Я иду к тебе на
помощь!''
Как она бьется в его руках! Прочь, дьявол, прочь! Аврора,
ты свободна! Свободна! Ангелы небесные!
Таковы были мои сны в эту ночь — лихорадочный бред
помутившегося рассудка.
Глава XLI. ПИСЬМО
Всю ночь я то впадал в забытье, то просыпался, то бредил,
то вновь приходил в себя.
Ночь не принесла мне отдыха, и утром я проснулся, почти не
освеженный. Некоторое время я лежал, припоминая все события
вчерашнего дня, и думал, что же теперь предпринять. Наконец я
решил тотчас же ехать на плантацию и собственными глазами
убедиться, что там происходит. С этим решением я встал.
Одеваясь, я случайно взглянул на стол и увидел письмо. На
нем не было марки, и оно было подписано женским почерком: я
сразу догадался, от кого оно.
Разорвав конверт, я прочел:
``Сударь!
Сегодня, по законам Луизианы, я стала совершеннолетней, но
нет на свете женщины несчастнее меня. Солнце, осветившее день
моего совершеннолетия, осветило и мое разорение!
Я собиралась устроить ваше счастье: доказать вам, что умею
быть благодарной. Увы! Это уже не в моей власти. Я больше не
владелица плантации Безансонов и не хозяйка Авроры. Я потеряла
все: Эжени Безансон теперь нищая. Ах, сударь! Это печальная
история, и я не знаю, к чему она приведет.
Но увы! Есть несчастья еще более тяжкие, чем потеря
состояния. Такая потеря может со временем возместиться, но
тоска неразделенной любви — любви сильной, единственной н
чистой, как моя, — длится долго, быть может, вечно.
Знайте, сударь, что в горькой чаше, которую мне суждено
испить, нет ни капли ревности или упрека. Я одна виновата в
постигшем меня несчастье.
Прощайте, сударь! Прощайте и будьте счастливы! Нам лучше
больше не встречаться. О, будьте счастливы! Ни одна моя жалоба
никогда не коснется вашего слуха и не омрачит вашего светлого
счастья. Отныне только стены монастыря Сакре-Кер будут
свидетелями горя несчастной, но благодарной
Эжени''.
Письмо было написано накануне. Я знал, что это день ее
рождения: вчера она стала совершеннолетней.
``Бедная Эжени, — думал я, — ее счастье ушло вместе с
беззаботной юностью! Бедная Эжени!''
Слезы катились у меня из глаз, когда я читал это письмо. Я
поспешно вытер их и, позвонив слуге, приказал оседлать мою
лошадь. Быстро одевшись, я вышел. Лошадь стояла уже у крыльца.
Я вскочил на нее и поскакал к плантации.
Выехав из деревни, я вскоре нагнал двух всадников; они
держали путь в том же направлении, что и я, но только не так
спешили. Одеты они были, как обычно одеваются плантаторы, и
неискушенный наблюдатель принял бы их за местных
землевладельцев. Однако в их наружности было что-то, делавшее
их не похожими ни на плантаторов, ни на торговцев, ни вообще на
людей, которые занимаются одной из распространенных здесь
профессий. Я судил не по одежде, а по тому особому отпечатку,
который трудно определить словами, но по которому легко
распознать служителей закона. Даже в Америке, где они не носят
форменной одежды или специальных значков, я сразу замечал этот
отпечаток и думаю, что мог бы узнать полицейского в любом
штатском платье.
У людей, о которых я говорю, это особое выражение сразу
бросилось мне в глаза, и я подумал, что это констебли или
представители шерифа. А между тем, проезжая мимо, я успел
только мельком взглянуть им в лицо и в другое время не обратил
бы на них внимания.
Я не поклонился этим людям, но заметил, что мое появление
их заинтересовало. Обернувшись назад, я увидел, что они
подъехали вплотную друг к другу и о чем-то оживленно беседуют,
а по их жестам догадался, что разговор идет обо мне.
Вскоре я ускакал далеко вперед и перестал о них думать. Я
спешил на плантацию, еще не зная, что предпринять.
Я выехал по первому побуждению, надеясь только скорей
узнать, что там делается, либо от Эжени, либо от самой Авроры.
Так ничего и не обдумав, я доехал почти до самой плантации.
Теперь я немного придержал коня, чтобы собраться с мыслями. Я
даже на минуту остановился. Здесь речной берег делал небольшой
изгиб, и дорога как бы срезала его. Эта часть берега была не
возделана и не огорожена. Свернув к реке, я остановил лошадь у
воды и сидел, не слезая с седла, погруженный в раздумье.
Я старался составить какой-нибудь план действий. Что мне
сказать Эжени? Что — Авроре? Захочет ли Эжени видеть меня
после того, что она написала? В своем письме она сказала мне
``прощайте'', но сейчас было не время соблюдать какие-то
церемонии. А если она не захочет, удастся ли мне повидаться с
Авророй? Я должен видеть ее. Кто может мне помешать? Мне надо
так много сказать ей! Сердце мое было переполнено. Только
разговор с нареченной мог принести мне облегчение.
Так и не приняв никакого решения, я снова повернул коня и,
пришпорив его, поскакал по береговой дороге.
Подъехав к плантации, я увидел у ворот двух верховых
лошадей. Я сразу узнал лошадей тех всадников, которых обогнал
на дороге. Они опередили меня, пока я стоял на берегу реки.
Теперь седоков не было видно: они, должно быть, вошли в дом.
Лошадей держал негр. Это был мой старый друг Зип.
Я подъехал и заговорил с ним, не слезая с седла. Мне
хотелось узнать, кто эти люди.
Его ответ меня не удивил. Предположение мое оправдалось.
Это были блюстители закона — местный шериф и его помощник.
Незачем было спрашивать, по какому делу они приехали, я и сам
догадался.
Я только спросил Сципиона о подробностях. Он коротко
рассказал мне все, что знал, а я слушал, не прерывая его. Шериф
наложил арест на дом и все имущество; Ларкин пока по-прежнему
управляет негритянским поселком, но скоро всех негров продадут;
Гайар постоянно бывает здесь, а ``мисса Жени уехала''.
— Уехала? Куда?
— Не знаю, масса. Наверно, в город. Она уехала этой
ночью.
— А...
Я на минуту остановился, сердце мое бешено колотилось.
— А Аврора? — спросил я с усилием.
— Рора тоже уехала, масса. Она уехала вместе с мисса
Жени.
— Аврора уехала?!
— Да, масса, она уехала, истинная правда.
Я был крайне удивлен тем, что он мне сообщил, меня поразил
этот таинственный отъезд. Эжени уехала ночью! Вместе с Авророй!
Что это значит? Куда они поехали?
Но сколько я ни расспрашивал Сципиона, мне не удалось
раскрыть эту тайну. Он ничего не знал о делах своей госпожи,
ничего, кроме того, что касалось негритянского поселка. Он
слышал, что его самого, его жену и дочь, малютку Хло, как и
всех его товарищей-негров, отправят в город и продадут с торгов
на невольничьем рынке. Отъезд был назначен на следующий день. О
продаже с аукциона уже дали объявление в газетах. Вот и все,
что он знал. Нет, не все. У него была еще новость для меня. Это
истинная правда, он слышал, как об этом говорили белые люди --
Ларкин, Гайар и работорговец, который теперь занимался их
продажей. Речь шла о квартеронке. Ее должны были продать вместе
со всеми.
Кровь закипела во мне, когда я услышал рассказ Сципиона.
Нечего и говорить, что я верил ему. Все подробности разговора
звучали в его передаче вполне правдоподобно. Не могло быть
никаких сомнений, что он говорит правду.
Плантация Безансонов утратила для меня всякую
привлекательность. Да и в Бринджерсе мне больше нечего было
делать. Новый Орлеан — вот куда я теперь стремился.
Дружески простившись со Сципионом, я повернул коня и
поскакал обратно. Благородное животное чувствовало мою тревогу
и мчалось галопом. Эта бешеная скачка была под стать бушевавшим
во мне чувствам.
Через несколько минут я уже передал свою лошадь конюху и,
поднявшись к себе в комнату, стал готовиться к отъезду.
Глава XLII. ПЛАВУЧАЯ ПРИСТАНЬ
Теперь я ожидал только парохода, который доставил бы меня в
Новый Орлеан. Я знал, что долго ждать не придется. Ежегодная
эпидемия пошла на убыль, в городе должна была возобновиться
обычная деловая жизнь и начаться сезон развлечений. Пароходы,
ушедшие на север, уже побывали на всех притоках Миссисипи и,
нагруженные дарами щедрой долины этой могучей реки, устремились
к великому южному пакгаузу американской торговли.
Пароход мог прийти со дня на день, вернее — с часу на час.
Я решил отплыть с первым же из них.
Гостиница, в которой я жил, да и сама деревня находились на
порядочном расстоянии от пристани; ее отнесли подальше от реки
из разумной предосторожности. Здесь, как и на тысячи миль вверх
и вниз по течению, берега Миссисипи поднимаются всего на
несколько футов над ее уровнем, вода день за днем подмывает
грунт, и красноватый поток подчас уносит целые пласты
прибрежной земли.
Казалось бы, что такая неустанная работа воды должна со
временем непомерно расширить ложе реки. Но нет: под действием
течения, образованного новой излучиной, то, что снесено на
одном берегу, отлагается на другом, и река сохраняет свою
первоначальную ширину. Это примечательное явление размыва и
отложения наблюдается от устья Огайо до устья самой Миссисипи,
хотя далеко не всюду в одинаковых масштабах. В иных местах
размыв происходит столь стремительно, что в несколько дней вода
может унести не только часть поселка, но и целую плантацию.
Нередко также во время весеннего паводка своенравная река
бросается наперерез собственной излучине и в течение нескольких
часов образует новое русло, куда и устремляет свои воды.
Представьте себе, что в глубине излучины расположена плантация,
а иногда даже три-четыре, — и вот в один прекрасный день
хозяин, который лег спать в полной уверенности, что он прочно
обосновался на материке, утром просыпается на острове. В ужасе
видит он перед собой красно-бурый поток, который мчится мимо,
отрезая его от суши. Теперь без парома, который обойдется
недешево, ему уже не попасть в соседнюю деревню; не попасть на
рынок и фургонам, нагруженным гигантскими кипами хлопка и
бочками с табаком и сахаром. Случись еще раз подобное вторжение
— и свирепая река унесет, пожалуй, самого хозяина и дом, а
заодно и несколько сот его полуголых негров. В страхе перед
грозящей гибелью человек бросает родной очаг и переселяется
куда-нибудь выше или ниже по течению, где, как ему кажется, он
будет надежнее защищен от неожиданной напасти.
Из-за причуд Миссисипи трудно найти в ее низовьях
безопасное место для жилья. На протяжении почти пятисот миль от
устья только изредка встречаются небольшие, годные для
заселения возвышенности, но искусственная насыпь восполняет
этот недостаток и обеспечивает здешним городам и плантациям
сравнительную безопасность.
Как я уже сказал, моя гостиница стояла несколько в стороне,
и прибывший с верховьев пароход, подойдя к пристани, мог
отчалить прежде, чем меня успели бы предупредить. Нагруженное и
не заинтересованное во фрахте судно не станет здесь долго
задерживаться, а харчевня на Миссисипи — не лондонская
гостиница, где вы можете смело положиться на исполнительного
коридорного. Шансов на то, что Самбо разбудит вас вовремя, не
больше одного на сто, ибо сон его крепче вашего.
Я давно убедился в этом и теперь, боясь пропустить пароход,
решил расплатиться и, забрав свои пожитки, заблаговременно
отправился на пристань.
Мне не угрожала опасность провести ночь под открытым небом.
Настоящей пристани здесь не было, зато стоял огромный остов
давно уже отслужившего парохода.
Эта махина, пришвартованная к берегу крепкими канатами,
представляла отличную пристань, а ее просторные палубы, салоны
и каюты служили складом для всякого рода грузов. Старое судно с
успехом выполняло и то и другое назначение и было известно под
названием ``плавучей пристани''.
Было уже поздно, около полуночи, когда я поднялся на его
борт. Даже последние замешкавшиеся здесь местные жители уже
давно разошлись; ушел и хозяин складов. Сонный негр был
единственным человеческим существом, которое попалось мне на
глаза. Он сидел в отгороженном стойкой углу нижней палубы.
Перед ним стояли весы с гирями, лежал большой моток толстой
бечевки, кухонный нож и прочие необходимые для торговли
предметы, которые вы можете встретить в любой мелочной лавке.
Позади, на полках, были расставлены бутылки с разноцветными
напитками, стаканы, ящики с галетами, сыр из ``Западных
резерваций'', кадки с прогорклым маслом, пачки жевательного
табака и дешевых сигар — словом, обычный ассортимент
бакалейной лавочки. Остальная часть просторного помещения была
завалена товарами в самой разнообразной таре: в кипах, мешках,
бочках и ящиках. Одни грузы прибыли из дальних краев через
Новый Орлеан и направлялись вверх по реке, другие — -щедрые
дары земли — шли в обратном направлении, к устью Миссисипи,
чтобы переплыть через Атлантический океан в трюмах огромных
кораблей. На нижней палубе буквально негде было ступить, и,
озираясь кругом, я тщетно искал места, где бы улечься и хоть
немного соснуть. При свете я, вероятно, нашел бы себе укромный
уголок, но сальная свеча, вставленная в бутылку из-под
шампанского, сильно оплыла и едва освещала царивший здесь хаос.
Все же слабые отблески огня, игравшие на черном лице
единственного здешнего обитателя, помогли мне до него
добраться.
— Что, дядюшка, дремлете? — спросил я, подходя к стойке.
Американский негр никогда не позволит себе ответить вам
грубо, тем более на вежливый вопрос. Мое приветливое обращение,
видимо, затронуло чувствительную струнку в душе чернокожего, и
в ответ на мои слова лицо его расплылось в благодушной улыбке.
Он не спал, и мой вопрос был задан с единственной целью
завязать разговор.
— Ах, Боже ты мой, да это масса Эдвард! Дядя Сэм знает
вас. Вы не обижаете черный народ. Чем могу служить, масса
Эдвард?
— Да вот еду вниз, в Новый Орлеан, и хочу дождаться здесь
парохода. Говорили, какой-то будет сегодня ночью.
— Обязательно будет, масса Эдвард, обязательно! Хозяин
тоже ждет. Как раз сегодня ночью должен прийти один пароход с
Ред-Ривер — ``Хоума'' или ``Чоктума''.
— Отлично! Так вот, дядя Сэм, если у вас здесь найдется
свободная половица футов в шесть длиною и вы не откажетесь
разбудить меня, как только появится пароход, эти полдоллара
будут ваши.
При виде серебряной монеты глаза дядюшки Сэма округлились
от удовольствия и еще ярче засверкали его и без того яркие
белки. Недолго думая, он схватил бутылку с торчавшей в ней
свечкой и, лавируя между тюками и ящиками, повел меня к трапу.
Мы поднялись на вторую, так называемую пассажирскую палубу и
очутились в салоне.
— Вон как много места, масса Эдвард! Жаль, нет кровати.
Но если масса не прочь поспать на мешках с кофе, Сэм очень рад,
очень. Я вам свечу оставлю, у меня есть внизу другая. Доброй
ночи, масса Эдвард, доброй ночи! Я разбужу, разбужу, не
беспокойтесь.
С этими словами добродушный негр поставил свечу на пол и
направился к трапу, а я остался один со своими мыслями.
При тусклом свете сальной свечи я оглядел свою спальню. Как
сказал дядя Сэм, здесь и вправду места хватало. Когда-то это
было помещение для пассажиров, но перегородку между дамским и
общим салоном убрали, и сейчас оно представляло собой один
огромный зал, более ста футов длиной. Я стоял почти на
середине, и оба конца его, уходя вдаль, терялись где-то в
темноте. Каюты по обе стороны зала и даже двери с узорчатым
стеклом остались нетронутыми; одни были наглухо заколочены,
другие прикрыты или распахнуты настежь. Роспись и позолота на
потолке и стенах салона потемнели и облупились, и только над
аркой входа в общий салон ярко блестела золотом надпись
``Султанша'', свидетельствовавшая о том, что я нахожусь в
остове одного из самых прославленных пароходов, когда-либо
бороздивших воды Миссисипи.
Странные мысли бродили в моей голове, когда я стоял,
осматриваясь, в этом разоренном зале. Безмолвный и пустынный,
он навевал такое гнетущее чувство одиночества, какого не
испытаешь и в самой глухой лесной чащобе.
Не слышно было ни одного привычного звука — ни стука
машин, ни пыхтенья вырывающегося пара, ни гула мужских голосов
или звонкого смеха; не видно было привычных предметов --
блестящих канделябров, длинных, сверкающих хрусталем столов, и
эта тишина, это отсутствие праздничного убранства в когда-то
роскошном зале усиливали впечатление заброшенности. Казалось,
что стоишь среди развалин древнего монастыря или на старом
кладбище.
Мебели тут не осталось никакой. На полу лежали только
грубые джутовые мешки с кофе, любезно предложенные мне Сэмом
вместо постели.
Осмотрев свою необычную спальню, давшую столь странное
направление моим мыслям, я стал подумывать о том, чтобы лечь.
Здоровье мое еще недостаточно окрепло, и я сильно устал. Мешки
с кофе манили меня. Я притащил их с полдюжины, сложил в ряд и,
растянувшись на спине, накрылся плащом. Кофейные зерна,
подавшись под тяжестью моего тела, оказались довольно удобным
ложем, и не прошло пяти минут, как я уснул.
Глава XLIII. КРЫСЫ
Спал я, должно быть, час, а то и больше. Когда я лег, мне
не пришло в голову взглянуть на часы, а когда проснулся, было
уже не до того. Но что прошло никак не меньше часа, я мог
заключить по величине огарка.
Этот час был одним из самых страшных в моей жизни. Я видел
отвратительный сон. Однако я неправ, называя это сном. То не
было сновидением, хотя тогда мне казалось, что я сплю и все это
мне лишь грезится.
Но слушайте!
Как уже было сказано, я лег на спину и натянул свой широкий
плащ до самого подбородка. Открытыми оставались только лицо да
сапоги. Один мешок я подложил себе вместо подушки под голову
так, что мне хорошо было видно все мое распростертое на мешках
тело и торчавшие из-под плаща носки сапог. Свечу я поставил
прямо перед собой в ногах, и пол был мне виден на расстоянии
нескольких ярдов. Я повторяю, что заснул сразу же. По крайней
мере, так мне показалось, да и сейчас кажется, хотя глаза у
меня были открыты и я ясно видел перед собой и свечу и ту часть
пола, которую она освещала. Я старался закрыть глаза, но не
мог; не мог и переменить положение и лежал, глядя на язычок
пламени и светлый круг на полу. Вскоре мне представилось
странное зрелище. В темноте предо мной вдруг заплясало
несколько крохотных светящихся точек. Сперва я принял было эти
точки за светлячков, которых множество в здешних местах, но как
могли они попасть в закрытое помещение? И потом, они кружились
у самого пола, а не в воздухе, что было уже совсем странно.
Огоньков становилось все больше и больше. Теперь их было не
меньше сотни, и что всего удивительнее, они двигались как бы
парами. Нет, это не могли быть светляки!
На меня напал страх, я вдруг почувствовал, что эти
движущиеся над полом бесчисленные огненные точки таят в себе
опасность. Но что бы это могло быть?
Едва я задал себе этот вопрос, как тут же получил на него
ответ, нисколько, правда, меня не успокоивший. Меня вдруг
словно осенило: каждая пара этих горящих точек — глаза!
Догадаться, что это глаза крыс, не представляло труда, но
это было для меня слабым утешением. Вы, возможно, посмеетесь
над моим страхом, но я скажу вам без шуток, что, если бы,
проснувшись, я увидел перед собой готовую к прыжку пантеру, я
испугался бы не больше. Я слышал немало рассказов, да и сам был
очевидцем наглых набегов и кровожадных подвигов крыс в Новом
Орлеане, где в то время они расплодились в неимоверном
количестве, и теперь один вид их вызывал во мне чувство
омерзения и ужаса. Но всего ужаснее было то, что они
надвигались на меня все ближе и ближе, а бежать от них я не
мог. Да, не мог! Мои руки и ноги как бы налились свинцом, и я
не в силах был пошевельнуться.
Тогда-то я и подумал, что все это мне грезится.
``Ну конечно, — рассуждал я, ибо еще не лишился
способности рассуждать, — это мне только снится. Но какой
ужасный, отвратительный сон! Проснуться бы поскорей! Вот он,
настоящий кошмар! Так всегда и бывает. Хоть бы я пальцем мог
пошевельнуть! Господи!''
Эти мысли действительно мелькали в моем мозгу. Такое
состояние бывало у меня и раньше, когда я находился во власти
кошмара. Но с тех пор как я узнал способ отгонять эти
мучительные сны, они уже меня не пугали.
Однако теперь я не мог этого сделать. Я лежал, как
покойник, которому не закрыли глаза. Мне казалось, что я сплю.
Но спал я или нет, самое страшное было еще впереди.
Продолжая вглядываться в темноту, я заметил, что количество
мерзких животных продолжает быстро расти. Вот они достигли
освещенного пространства, и я видел уже их тельца, покрытые
бурой шерсткой. Они заполонили все кругом. Пол кишел ими, и они
колыхались, как волны, гонимые ветром. Отвратительное зрелище!
Крысы подступали все ближе. Я уже различал их длинные
мордочки с серыми щетинистыми усами, их острые зубы, видел их
злобные, колючие глазки.
Все ближе!.. Они взбираются на мешки, они уже шныряют по
моему телу... Они гоняются друг за другом в складках моего
плаща, они грызут мои сапоги... Ужас! Ужас! Они хотят сожрать
меня!..
Их мириады! Они всюду! Мне не видно, что делается справа и
слева от меня, но я знаю, что они здесь. Я слышу их
пронзительный писк, воздух пропитан запахом этих гнусных
тварей. Я задыхаюсь от него. Ужас!.. Ужас!.. ``О милосердный
Боже, пробуди меня от этого страшного сна!..''
Таковы были мои мысли и чувства в эти минуты. Я прекрасно
сознавал все, что происходило, и потому был уверен, что это
сон.
Я делал нечеловеческие усилия, чтобы проснуться, чтобы
пошевелить рукой или ногой. Но тщетно: ни один мускул не
повиновался мне, каждый нерв моего существа оцепенел. Кровь
застыла в жилах.
Мне казалось, что эта пытка длится уже целую вечность. Я
леденел при мысли, что они съедят меня живьем. Правда,
кровожадные зверьки пока накинулись только на мой плащ и
сапоги, но ужас мой не знал пределов. Я ждал, что вот-вот они
вопьются мне в горло...
Но что-то отпугивало их от моего лица. Уж не пристальный ли
взгляд моих широко открытых глаз? Не это ли удерживало их от
нападения? Несомненно! Крысы копошились вокруг меня, взбираясь
даже на грудь, но не решаясь приблизиться к моему лицу.
Не знаю, как долго удерживал бы их этот спасительный для
меня страх, потому что мучения мои неожиданным образом
кончились.
Свеча догорела, огарок с громким шипеньем провалился в
горлышко бутылки, и наступила темнота.
Омерзительные животные, испуганные внезапным переходом от
света к тьме, со страшным писком бросились врассыпную. Я слышал
только торопливый топот лапок по дощатому полу.
Можно было подумать, что именно свет магически действовал
на меня и держал в железных тисках кошмара. Как только свеча
погасла, ко мне вернулись силы. Вскочив на ноги, я схватил
плащ, стал неистово размахивать им вокруг себя и закричал во
весь голос.
Я обливался холодным потом и чувствовал, что волосы у меня
встали дыбом. Но я все еще был уверен, что видел сон. Только
когда перепуганный Сэм со свечой в руках явился на мой крик, я
по плачевному состоянию своего плаща и сапог убедился в том,
что меня в самом деле посетили эти мохнатые гости и что все это
происходило наяву.
Я бросился вон из салона и, завернувшись в плащ, как мог
устроился на палубе.
Глава XLIV. ``ХОУМА''
Я недолго сидел на пристани. Вскоре до меня донеслось
хриплое пыхтенье, вдали показались огни топок, бросавшие на
воду багровый отсвет, затем послышалось хлопанье пароходных
плиц, бьющих по бурой воде Миссисипи, звон колокола, громкие
слова команды, передаваемой от капитана его помощнику, а от
него — матросам, и минут через пять пароход ``Хоума'', идущий
с Ред-Ривер, подошел вплотную к старой ``Султанше''.
Я взбежал по сходням, бросил на палубу свой багаж, поднялся
наверх и уселся под тентом.
Десятиминутная суматоха, тяжелое топанье ног по сходням и
палубе — одни пассажиры спешили сойти на берег, другие
торопились на пароход, — пронзительные гудки, грохот огромных
поленьев, бросаемых в топку; в промежутке — громкая команда,
взрыв раскатистого смеха в ответ на грубую шутку и сдержанный
шепот прощанья... Десять минут шума и суеты, и снова звон
большого колокола, возвещающий об отплытии.
Я уселся в кресло возле стойки тента, почти у самого борта.
Отсюда видны были сходни, соединявшие пароход с плавучей
пристанью, которую я только что покинул.
Рассеянно и равнодушно смотрел я на суматоху внизу. Если я
и думал о ком-нибудь, то предмет моих мыслей был не здесь, и
самое воспоминание о нем заставляло меня отворачиваться от этих
суетящихся людей и устремлять свои взоры на левый берег реки.
Быть может, эти мимолетные взгляды сопровождались вздохами, но
когда я отводил глаза, мои мысли не останавливались ни на чем
определенном, и мелькавшие передо мной люди казались мне
тенями.
Вдруг что-то вывело меня из глубокой апатии. Мой взгляд
случайно упал на две человеческие фигуры, стоявшие на плавучей
пристани, но не вблизи мостков, где фонарь бросал яркий свет на
торопливо бегущих пассажиров, а в отдаленном углу, под тентом.
Я не различал ни их лиц, ни фигур под черными плащами, но по их
позам, по тому, что они старались держаться подальше от света,
и по их явно взволнованному шепоту я решил, что это влюбленные.
Сердце подсказало мне это заключение, и я уже не искал другого.
``Да, это влюбленные! Счастливые влюбленные! Впрочем, нет,
не такие уж счастливые: их ждет разлука. Очевидно, юноша --
начинающий конторщик или торговец — уезжает в город на зимний
сезон. Ну так что ж! Весной он вернется и снова пожмет эти
тонкие пальчики, обнимет этот прелестный стан, повторит те же
ласковые слова, которые после долгого молчания прозвучат еще
нежнее... Счастливый юноша! Счастливая девушка! Что значит
печаль вашего прощания перед той жестокой разлукой, что выпала
на мою долю! Аврора! Аврора!.. О, если бы ты была свободна!
Если бы ты была дочерью знатных людей! Не потому, что я любил
бы тебя больше — больше, чем я люблю, любить невозможно! — но
я мог бы смелее домогаться твоей любви, лелеял бы надежду... А
сейчас — увы! — между нами разверзлась бездна, нас разделяет
пропасть социального неравенства! Но и она не разъединит наши
сердца! Любовь преодолеет все!..'' Ах!..
— Хэлло, мистер! Что случилось? Кто-нибудь упал за борт?
Я не обратил внимания на этот грубый окрик. Жгучая боль
сжала мое сердце, из груди вырвался невольный крик, который и
дал повод к этому вопросу.
Пожав друг другу руки и обменявшись поцелуем, молодая чета
рассталась. Юноша быстро взбежал по сходням. Я даже не
посмотрел на него, когда он прошел мимо, освещенный ярким
светом фонаря. Он меня не интересовал. Я не мог отвести глаз от
девушки. Мне хотелось увидеть, как поведет она себя в последнюю
минуту расставанья.
Убрали сходни. Прозвучал колокол. Мы отчаливали.
В это мгновение закутанная в плащ женская фигура выступила
из тени, отбрасываемой тентом. Девушка хотела поймать
прощальный взгляд возлюбленного. Сделав несколько шагов, она
очутилась у самого края плавучей пристани, там, где горел
фонарь. Соломенная шляпка, завязанная под подбородком на манер
капора, съехала на затылок. Луч света упал на ее лицо,
скользнул по волнам черных волос, сверкнул в чудесных глазах.
Боже милосердный, глаза Авроры!..
Неудивительно, что я крикнул отчаянным голосом:
— Это она!
— Что вы сказали? Женщина за бортом? Где? Где?
Человек был встревожен не на шутку. Услышав мой крик, он,
очевидно, счел его ответом на свой предыдущий вопрос, а мой
взволнованный вид подтверждал его предположение, что какая-то
женщина упала в воду.
Стоявшие поблизости пассажиры расслышали его слова и
передали их соседям. Тревога распространилась по судну с
быстротой лесного пожара. Пассажиры выбегали из кают и салонов
и мчались к переднему тенту с криком: ``Кто? Как? Где?'' Кто-то
громко крикнул: ``Человек за бортом! Женщина!''
Я-то знал причину этой нелепой тревоги и потому даже не
оглянулся. Мои мысли были заняты другим. Первая вспышка
отвратительного чувства — ревности — поглотила все мое
существо, и я не обращал внимания на то, что творится вокруг.
Не успел я разглядеть лицо девушки, как судно,
развернувшись против течения, заслонило ее от меня. Я кинулся
вперед, к трапу. Но тут рулевая рубка загородила мне вид на
берег. Это меня не остановило. Я решил залезть на нее.
Взбудораженные пассажиры оттеснили меня, и прошло немало
времени, прежде чем мне удалось забраться на покатую крышу
рубки. А когда мои усилия увенчались наконец успехом, было
поздно: пароход отошел на несколько сот ярдов. Я видел издали
плавучую пристань с ярко горящими фонарями, различал даже
фигуры стоящих на ней людей, но уже не видел той, которую искал
мой взор.
Разочарованный, я перешел на штормовой мостик, который
почти соприкасался с крышей рулевой рубки. Там я надеялся
остаться наедине со своими горькими мыслями.
Но и в этом было мне отказано. Снова послышались громкие
голоса, топот тяжелых сапог и быстрые шаги женщин, и в то же
мгновение поток пассажиров хлынул на штормовой мостик.
— Вот этот джентльмен! Вот он! — раздался чей-то голос.
В один миг возбужденная толпа окружила меня.
— Кто упал за борт? Кто? Где? — посыпались вопросы.
Я, разумеется, сразу понял, что вопросы относятся ко мне и
что пора наконец объясниться и прекратить эту беспричинную
панику.
— Леди и джентльмены! — сказал я. — Мне ничего не
известно о том, что кто-то упал за борт. Почему вы обращаетесь
ко мне?
— Хэлло, мистер! — вскричал виновник переполоха. --
Разве вы не сказали...
— Ничего я не говорил.
— Но я же спрашивал вас, не упал ли кто за борт?
— Спрашивали.
— И вы ответили мне...
— Ничего не ответил.
— Будь я проклят, если вы не сказали не то: ``Вот она!'',
не то: ``Это она!'' или что-то в этом роде.
Я повернулся к говорившему, который, как я заметил, начинал
уже терять доверие пассажиров.
— Мистер, — произнес я ему в тон, — очевидно, вы
никогда не слыхали о человеке, который нажил огромное
состояние, занимаясь исключительно своими собственными делами.
Моя реплика положила конец переполоху. Она была встречена
взрывом хохота, который нанес моему противнику полное
поражение, и он, немного покипятившись и покричав, отправился в
бар, чтобы утопить обиду в стаканчике спиртного.
Пуб репликстепенно разошлась по каютам и салонам, и я снова
остался один на штормовом мостике.
Глава XLV. РЕВНОСТЬ
Любили вы когда-нибудь девушку простого звания? Прелестную
юную девушку, которой предназначен самый скромный удел, но чья
блистательная красота уничтожает всякую мысль о социальном
неравенстве? Пословица ``Перед любовью все равны'' стара, как
мир. Любовь смиряет гордые сердца, учит высокомерных
снисхождению, но главное ее свойство — все возвышать и
облагораживать. Она не превратит принца в простолюдина, но зато
превратит простолюдина в принца.
Взгляните на вашу богиню, когда она хлопочет по дому. Вот
она возвращается от колодца с кувшином воды. Босая, идет она по
хорошо знакомой тропинке, и эти нежные ножки в их целомудренной
наготе не могли бы быть прекраснее даже в самых изящных
атласных или шелковых туфельках. И разве не тускнеют перед
блеском ее черных растрепавшихся кудрей золотые шпильки и
драгоценные диадемы, венки из цветов и жемчужные нити,
украшающие затейливые прически светских дам, гордо восседающих
в ложах бельэтажа? Она несет свой глиняный кувшин с такой
грацией, будто ее голову венчает золотая корона, и каждый ее
жест, каждое движение достойны резца ваятеля или кисти
художника. Ее простое холщовое платьице в ваших глазах милее
самого роскошного туалета из лионского бархата. Но что вам ее
наряд! Вас привлекает не оправа, а жемчужина, заключенная в
ней.
И вот девушка исчезает в хижине, в своем убогом жилище.
Убогом? В ваших глазах оно уже отнюдь не убого. Эта маленькая
кухонька с табуретами и столом из некрашеного дерева, с
сосновой полкой, где в порядке выстроились кружки, чашки и
расписные тарелки, с выбеленными стенами, увешанными дешевыми
литографиями — на одной изображен солдат в красном мундире, на
другой матрос в синей рубашке, — эта хижина, крошечный храм,
посвященный пенатам бедняка, вдруг озаряется светом, придающим
ей такой блеск и великолепие, перед которыми меркнут
раззолоченные гостиные богачей. Маленький, увитый зеленью домик
с низкой кровлей превратился во дворец. Свет любви преобразил
его! Это рай, и рай запретный. Да, при всем вашем богатстве и
власти вы с вашей изысканной внешностью, громкими титулами,
безукоризненным костюмом и лаковыми сапожками не посмеете
переступить его порога.
И как вы завидуете смельчаку, отважившемуся войти туда! Как
вы завидуете и франтоватому подмастерью и этому детине в
холщовой рубахе, который громко хлопает кнутом и беспечно
насвистывает, будто идет за плугом, хотя благоговейный трепет
перед прекрасным видением должен был бы сковать его уста! Пусть
он неуклюж, как медведь, но вас гложет ревность, и вы готовы
убить его за милые улыбки, которые, как вам кажется,...
