Майн Рид. Квартеронка
страница №2
...аобразуют густые заросли, а с ветвей деревьев свешивается
длинной бахромой испанский мох — странный паразит, придающий
лесу мрачный характер.
Между лесом и рекой лежат обработанные поля. В некоторых
местах река течет на несколько футов выше их уровня, но поля
защищены дамбой — искусственной насыпью, возведенной на обоих
берегах, которая тянется на несколько сот миль от устья.
Тут выращивают сахарный тростник, рис, табак, хлопок,
индиго и кукурузу. На полях работают партии черных невольников
в полосатых и ярких одеждах, чаще всего голубого цвета. Я вижу
большие фургоны, запряженные мулами или быками: они выезжают с
полей или медленно двигаются вдоль берега. Вижу, как стройный
креол в хлопчатобумажной куртке и ярко-синих штанах скачет
верхом на небольшой испанской лошадке по прибрежной дороге. Вон
богатая усадьба плантатора, окруженная апельсиновыми рощами,
большой дом с зелеными жалюзи, прохладными верандами и красивой
оградой. Дальше — огромный сарай для сахарного тростника или
навес для табака, или склад для хлопка; а возле них множество
чистеньких деревянных хижин, сбившихся в кучу или растянувшихся
в ряд, словно купальни на модном курорте.
Теперь мы плывем мимо плантации, куда съехались гости и
идет шумное веселье — по-видимому, это местный праздник. В
тени деревьев стоит много оседланных лошадей, среди них немало
под дамскими седлами. На веранде, на лужайке перед домом и в
апельсиновой роще гуляют мужчины и дамы в нарядных платьях.
Слышится музыка, пары танцуют на открытом воздухе. И я невольно
завидую этим счастливым креолам и их беззаботной жизни
аркадских пастушков.
Картины одна другой живописнее проходят у меня перед
глазами, разворачиваясь в красочную панораму. Захваченный этим
зрелищем, я на время забыл про Эжени Безансон.
Глава IX. ЭЖЕНИ БЕЗАНСОН
Нет, неправда, я не забыл Эжени Безансон. Ее нежный образ
не раз мелькал в моем воображении, и я невольно связывал его с
местами, мимо которых мы проезжали и где она, наверно, родилась
и выросла. А веселый праздник, в котором принимало участие
много девушек-креолок, снова напомнил мне о ней, и, спустившись
со штормового мостика, я вошел в салон, надеясь опять увидеть
заинтересовавшую меня незнакомку.
Однако сначала меня постигло разочарование. Большая
стеклянная дверь в дамский салон была закрыта, и хотя в общем
салоне было много дам, но среди них не оказалось прелестной
креолки. Дамское отделение, расположенное на корме судна,
считается святилищем, куда допускаются только те мужчины, у
кого там есть знакомые, да и то лишь в определенные часы.
Я не принадлежал к числу таких счастливцев. Среди более
сотни пассажиров судна я не знал ни одной души — ни мужчины,
ни женщины: к счастью или к несчастью, но и меня никто не знал.
При таких обстоятельствах мое появление в дамском салоне
считалось бы нарушением приличий; поэтому я уселся в общем
салоне и принялся наблюдать моих спутников.
Это была очень смешанная публика. Тут собрались богатые
торговцы, банкиры, биржевые маклеры и комиссионеры из Нового
Орлеана с женами и дочерьми, каждое лето уезжавшие на север,
чтобы укрыться от желтой лихорадки и отдаться более приятной
эпидемии — жизни на модном курорте. Были и владельцы хлопковых
и кукурузных плантаций, расположенных выше по течению реки,
возвращавшиеся домой, и мелкие торговцы из северных городов, и
плотогоны. В холщовых штанах и красных фланелевых рубахах они
сплавляли плоты за две тысячи миль вниз по течению и теперь
возвращались обратно, разодетые в новенькие костюмы из черного
сукна и белоснежные рубашки. Какими щеголями вернутся они
домой, к истокам Солт-Ривер, Камберленда, Ликинга или Майами!
Были здесь и креолы, старые виноторговцы из французского
квартала, со своими семьями; костюмы их отличались
живописностью: пышные жабо, собранные у пояса панталоны,
светлые прюнелевые башмаки и массивные драгоценности.
Попадались тут и расфранченные приказчики, которым
разрешили покинуть Новый Орлеан на жаркие месяцы, и еще более
богато одетые молодые люди, в костюмах из тончайшего сукна, в
белоснежных рубашках с кружевными жабо, особенно крупными
брильянтами на запонках и толстыми перстнями на пальцах. Это
были так называемые ``охотники''. Они собрались вокруг стола в
курительной комнате; один из них вытащил уже из кармана
новенькую колоду карт, выдававшую их истинную профессию.
Среди них я заметил и того детину, который так развязно
предлагал мне держать пари. Он несколько раз прошел мимо меня,
бросая в мою сторону взгляды, которые никак нельзя было назвать
дружелюбными.
Наш знакомец управляющий тоже сидел здесь. Не думайте, что
должность дворецкого или управляющего лишала его права
находиться в салоне первого класса. На американских пароходах
нет салона второго класса. Миссисипи — это далекий запад, и
тут не знают такого разделения.
Надсмотрщики с плантаций обычно люди грубые, этого требует
их профессия. Однако этот француз был явным исключением. Он
казался очень почтенным старым господином. Мне нравилась его
внешность, и я чувствовал к нему симпатию, хотя он, видимо, не
разделял моих чувств.
Кто-то из присутствующих пожаловался на москитов и попросил
открыть дверь в дамский салон. Несколько человек — и дамы и
мужчины — поддержали эту просьбу. Это ответственное дело
доверялось лишь стюарду. Обратились к нему. Просьба была
обоснованна, а потому ее следовало удовлетворить, и вскоре
двери в ``рай'' раскрылись. Легкий сквозной ветерок подул вдоль
длинного салона от носа к корме судна; не прошло и пяти минут,
как в нем не осталось ни одного москита, кроме тех, что
укрылись от сквозняка в каютах. Для пассажиров это было большим
облегчением.
Стеклянную дверь разрешили держать открытой, что было
приятно для всех, но особенно для кучки расфранченных
приказчиков, которые могли теперь беспрепятственно осматривать
внутренность ``гарема''. Многие из них, как я заметил,
воспользовались этой возможностью; они не глазели туда открыто,
так как это сочли бы дерзостыо, но искоса посматривали в
святилище или, делая вид, будто читают, бросали туда взгляд
поверх книги, или ходили взад и вперед по салону и, приближаясь
к запретной границе, как бы невзначай заглядывали внутрь. У
некоторых там, видимо, были знакомые, однако не такие близкие,
чтобы это давало им право войти; другие были не прочь завязать
знакомство, если представится случай. Я перехватил несколько
выразительных взглядов, а иногда и ответных улыбок,
свидетельствующих о взаимном понимании. Часто нежная мысль
передается без слов. Язык порой приносит нам горькое
разочарование. Не раз бывал я свидетелем того, как он разрушал
совсем уже созревший молчаливый договор двух любящих сердец.
Меня забавляла эта безмолвная пантомима, и я сидел
несколько минут, наблюдая ее. Поддавшись общему любопытству, я
и сам время от времени невольно заглядывал в дамский салон. Я
вообще люблю наблюдать. Все новое интересует меня, а эта жизнь
в салоне американского парохода была мне совершенно незнакома и
казалась очень занятной. Мне хотелось ближе познакомиться с
ней. Быть может, меня интересовало и еще кое-что: я надеялся
снова увидеть молодую креолку Эжени Безансон.
Мое желание вскоре исполнилось: я увидел ее. Она вышла из
своей каюты и прогуливалась по салону, изящная и оживленная.
Теперь на ней не было шляпы; ее густые золотистые волосы были
уложены на китайский манер — прическа, принятая и у креолок.
Пышные волосы, собранные тяжелым узлом на затылке, оставляли
открытыми благородный лоб и стройную шею, что ей очень шло.
Белокурые волосы и светлая кожа почти не встречаются у креолов.
Обычно волосы у них черные, а кожа смуглая; но Эжени Безансон
составляла редкое исключение.
Несмотря на кокетливое, почти легкомысленное выражение ее
лица, чувствовалось, что за этой внешностью скрывается сильный
характер. Она была прекрасно сложена, а лицо ее хоть и не
отличалось классической правильностью черт, однако принадлежало
к тем лицам, на которые нельзя смотреть без восхищения.
По-видимому, она знала некоторых своих попутчиц, так как
непринужденно разговаривала с ними. Впрочем, женщины быстро
сходятся, а француженки — особенно.
Нетрудно было заметить, что говорившие с ней пассажирки
относились к ней с уважением. Быть может, они уже знали, что ей
принадлежит изящный экипаж с лошадьми. Весьма возможно!
Я продолжал следить за этой интересной дамой. Я не мог
назвать ее девушкой, ибо, несмотря на свою молодость, креолка
производила впечатление особы, имеющей жизненный опыт.
Держалась она очень свободно и, казалось, могла распоряжаться
собой и всем, что ее окружает.
``Какой у нее беззаботный вид! — подумал я. — Эта женщина
не влюблена!''
Не могу объяснить, что привело меня к такому заключению и
отчего оно доставило мне удовольствие, однако это было так.
Почему? У нас с ней не было ничего общего. Она стояла настолько
выше меня, что я едва осмеливался на нее взглянуть. Я считал ее
каким-то высшим существом и лишь изредка бросал на нее робкие
взгляды, как смотрел бы на красавицу в церкви. Конечно, у нас с
ней не было ничего общего. Через час уже стемнеет, а ночью она
сойдет на берег, и я больше никогда ее не увижу. Я буду думать
о ней еще час или два, а может, и день, и чем больше буду
сидеть и смотреть на нее, как глупец, тем дольше буду думать. Я
сам плел себе сети, зная, что стану вздыхать о ней и после
того, как она сойдет на берег.
Тут я решил бежать от этих чар и вернулся к своим
наблюдениям на штормовом мостике. Еще один взгляд на прелестную
креолку — и я уйду.
В эту минуту она опустилась в кресло, так называемую
качалку, и ее движения еще раз подчеркнули красоту и
пропорциональность ее сложения. Оказавшись лицом к открытой
двери, она в первый раз взглянула в мою сторону. И, клянусь,
она опять посмотрела на меня так же, как и в первый раз! Что
означал этот странный взгляд, эти горящие глаза? Она не сводила
с меня пристального взора, а я не смел отвечать ей тем же.
С минуту ее глаза были прикованы ко мне и смотрели не
отрываясь. Я был слишком молод в ту пору, чтобы понять их
выражение. Позже я сумел бы его разгадать, но не тогда.
Наконец она встала со своего места с недовольным видом,
словно досадуя не то на себя, не то на меня, круто повернулась
и, отворив дверь, вошла в свою каюту.
Мог ли я чем-нибудь оскорбить ее? Нет! Ни словом, ни
жестом, ни взглядом! Я не произнес ни звука, даже не
пошевелился, и мой застенчивый взор никак нельзя было назвать
дерзким.
Я был очень озадачен поведением Эжени Безансон и, в полной
уверенности, что никогда больше ее не увижу, поспешил уйти из
салона и снова забрался на штормовой мостик.
Глава Х. НОВЫЙ СПОСОБ ПОДНИМАТЬ ПАРЫ
Время близилось к закату; огненный диск опускался за черную
стену кипарисов, опоясавшую равнину с запада, и бросал на реку
золотистый отблеск. Прогуливаясь взад и вперед по обтянутой
брезентом крыше, я смотрел на эту картину, любуясь ее
сверкающей красотой.
Но вскоре мои мечтания были прерваны. Взглянув на реку, я
увидел, что нас догоняет большой пароход. Густой дым, валивший
из его высоких труб, и яркий огонь в топках показывали, что он
идет на всех парах. Как его размеры, так и громкое пыхтенье
говорили о том, что это первоклассный пароход. То была
``Магнолия''. Она шла очень быстро, и вскоре я увидел, что она
нас нагоняет.
В ту же минуту до меня донесся снизу разноголосый шум.
Громкие, сердитые выкрики сливались с шарканьем и топаньем
многих ног, бегущих по дощатой палубе. К этой суматохе
примешивались и более резкие женские голоса.
Я сразу догадался, что это значит. Переполох был вызван
появлением парохода-соперника.
До этого времени о соперничестве пароходов почти забыли.
Как команда судна, так и пассажиры уже знали, что капитан не
собирается устраивать гонки, и хотя этот ``выход из игры''
вначале вызвал громкое осуждение, однако постепенно общее
недовольство улеглось.
Команда была занята укладкой груза, кочегары — дровами и
топками, игроки — картами, а пассажиры — своими чемоданами
или свежими газетами. Второй пароход отплывал позже, его
потеряли из виду, и мысли о гонке вылетели у всех из головы.
Появление соперника сразу всех взбудоражило. Картежники
бросили недосданную колоду карт, надеясь начать более азартную
игру; читатели поспешно отложили книги и газеты; пассажиры,
рывшиеся в своих чемоданах, быстро захлопнули крышки; а
прелестные пассажирки, сидевшие в качалках, вскочили с мест;
все выбежали из кают и столпились на корме.
Штормовой мостик, на котором я стоял, был лучшим местом для
наблюдения за приближавшимся судном, и вскоре многие пассажиры
присоединились ко мне. Но мне захотелось посмотреть, что
делается на верхней палубе, и я спустился вниз.
Войдя в общий салон, я увидел, что он совсем опустел. Все
пассажиры, и дамы и мужчины, высыпали на палубу и, столпившись
вдоль бортов, с тревогой смотрели на подходившую ``Магнолию''.
Я нашел капитана под тентом, на носу парохода. Его окружала
толпа чрезвычайно возбужденных пассажиров. Все они кричали
наперебой, стараясь убедить его ускорить ход судна.
Капитан, видимо пытаясь отделаться от этих назойливых
просителей, расхаживал взад и вперед по палубе. Бесполезно!
Куда бы он ни направлялся, его тотчас окружала толпа людей,
приставая все с той же просьбой; некоторые даже умоляли его
``ради всего святого'' не дать ``Магнолии'' их обогнать.
— Ладно, капитан! — кричал один. — Если ``Красавица''
сдрейфит, пусть не показывается больше в наших местах, так и
знайте!
— Правильно! — кричал другой. — Уж я-то в следующий раз
поеду только на ``Магнолии''!
— ``Магнолия'' — вот быстроходное судно! — воскликнул
третий.
— Еще бы! — подхватил первый. — Там не жалеют пара,
сразу видно!
Я пошел вдоль борта по направлению к дамским каютам. Их
владелицы теснились у поручней и были, видимо, не менее
взволнованы происходящим, чем мужчины. Я слышал, как многие из
них выражали желание, чтобы гонка состоялась. Всякая мысль о
риске и опасности вылетела у всех из головы. И я уверен, что,
если бы вопрос о гонке был поставлен на голосование, против нее
не нашлось бы и трех голосов. Признаюсь, что я и сам голосовал
бы за гонку; меня заразило общее возбуждение, и я уже не думал
о корягах, ``пильщиках'' и взрывах котлов.
С приближением ``Магнолии'' общее возбуждение росло. Было
совершенно ясно, что через несколько минут она догонит, а
вскоре и опередит нас. Многие пассажиры не могли примириться с
этой мыслью, кругом слышались сердитые возгласы, а иногда и
злобные проклятия. Все это сыпалось на голову бедного капитана,
так как пассажиры знали, что его помощники были за состязание.
Один капитан праздновал труса.
``Магнолия'' была уже у нас за кормой; ее нос слегка
отклонился в сторону; она явно собиралась нас обойти.
Вся ее команда деловито сновала по палубе. Рулевой стоял
наверху в рулевой рубке, кочегары суетились около котлов;
дверцы топок накалились докрасна, и яркое пламя высотой в
несколько футов вырывалось из громадных дымовых труб. Можно
было подумать, что судно горит.
— Они топят окороками! — закричал один из пассажиров.
— Верно, черт побери! — воскликнул другой. — Смотрите,
вон перед топкой их навалена целая куча!
Я посмотрел в ту сторону. Это была правда. На палубе перед
пылающей топкой лежала гора каких-то темнокоричневых предметов.
По их величине, форме и цвету можно было заключить, что это
копченые свиные окорока. Мы видели, как кочегары хватали их
один за другим и бросали в пылающие жерла топок.
``Магнолия'' быстро догоняла нас. Ее нос уже поравнялся с
рулевой рубкой ``Красавицы''. На нашем судне волнение и шум все
увеличивались. С нагонявшего нас судна слышались насмешки
пассажиров, и от этого страсти разгорались еще больше. Капитана
заклинали принять вызов. Мужчины осаждали его; казалось,
вот-вот начнется драка.
``Магнолия'' продолжала идти вперед. Она шла уже с нами
наравне, нос с носом. Прошла минута в глубоком молчании.
Пассажиры и команды обоих судов следили за их движением, затаив
дыхание. Еще минута — и ``Магнолия'' вырвалась вперед!
Громкий, торжествующий крик раздался с ее палубы, а затем
на нас посыпались насмешки и оскорбления.
— Бросайте конец — мы возьмем вас на буксир!
— Где уж вашему ковчегу угнаться за нами!
— Да здравствует ``Магнолия''! Прощай, ``Красавица''!
Прощай, старая развалина! — вопили пассажиры ``Магнолии''
среди взрывов оглушительного смеха.
Я не могу передать вам, какое унижение испытывали все, кто
был на борту ``Красавицы''. Не только команда, но и пассажиры,
все как один, переживали это чувство. Я и сам испытывал его
гораздо сильнее, чем мог себе представить.
Никому не нравится быть в лагере побежденных, хотя бы он и
оказался там случайно: кроме того, всякий невольно поддается
общему порыву. Настроение окружающих — быть может, в силу
какого-то физического закона, которому вы не можете
противиться, — сразу передается и вам. Даже когда вы знаете,
что ликование нелепо и бессмысленно, вас пронизывает какой-то
ток, и вы невольно примыкаете к восторженной толпе.
Я помню, как однажды, охваченный таким порывом, присоединил
свой голос к крикам толпы, во всю глотку приветствовавшей
королевский кортеж. Прошла минута, возбуждение мое остыло, и я
устыдился своей слабости и податливости.
И команда и пассажиры, видимо, считали, что капитан, при
всем своем благоразумии, сделал большой промах. Кругом стоял
ужасный шум, и крики: ``Позор!'' — неслись по всему судну.
Бедный капитан! Все это время я не сводил с него глаз. Мне
было его очень жалко. Я был, вероятно, единственным пассажиром,
кроме прелестной креолки, знавшим его тайну, и я не мог не
восхищаться, с какой рыцарской стойкостью он держит свое слово.
Я видел, как пылали его щеки и гневно сверкали глаза. Если
бы его попросили дать это обещание сейчас, он, надо думать, не
согласился бы даже за все перевозки по Миссисипи.
В эту минуту, стараясь укрыться от осаждавших его
пассажиров, он проскользнул на корму через дамский салон. Но и
тут его сейчас же заметили и атаковали представительницы
прекрасного пола, не уступавшие в настойчивости мужчинам.
Некоторые насмешливо кричали, что никогда больше не сядут на
его пароход, другие обвиняли его в неучтивости. Подобные
обвинения могли хоть кого вывести из себя.
Я пристально следил за капитаном, чувствуя, что наступает
решительный момент. Что-то должно было произойти.
Выпрямившись во весь рост, капитан обратился к толпе
осаждавших его дам:
— Сударыни! Я и сам был бы счастлив, если бы мог
удовлетворить вашу просьбу, но перед отъездом из Нобого Орлеана
я обещал... я дал честное слово одной даме...
Но тут любезная речь капитана была прервана молодой особой,
которая бросилась к нему с криком:
— Ах, капитан! Дорогой капитан! Не позволяйте этому
мерзкому пароходу обойти нас! Дайте больше пару и обгоните его!
Умоляю вас, дорогой капитан!
— Как, сударыня?! — ответил пораженный капитан. — Ведь
это вам я дал слово не устраивать гонок. А вы...
— Боже мой! — воскликнула Эжени Безансон, ибо то была
она. — И правда! Я совсем забыла!.. Ах, дорогой капитан, я
возвращаю вам ваше слово... Увы! Надеюсь, что еще не поздно!
Ради всего святого, постарайтесь его обогнать! Слышите, как они
издеваются над нами?
Лицо капитана просияло, но сразу опять омрачилось.
— Благодарю вас, сударыня, — возразил он. — К
сожалению, должен сказать, что теперь уж нет надежды обогнать
``Магнолию''. Мы с ней в неравном положении. Она бросает в
топки копченые окорока, которые заготовила на этот случай, а я
после того, как обещал вам не участвовать в гонках, не погрузил
ни одного. Бессмысленно начинать гонку только на дровах, разве
что ``Красавица'' гораздо быстроходнее ``Магнолии'', но мы
этого не знаем, так как никогда не испытывали ее скорость.
Положение казалось безвыходным, и многие дамы бросали на
Эжени Безансон враждебные взгляды.
— Окорока! — воскликнула она. — Вы сказали — копченые
окорока, дорогой капитан? Сколько вам нужно? Хватит двухсот
штук?
— О, это больше, чем надо, — ответил капитан.
— Антуан! Антуан! Подите сюда! — закричала она
старику-управляющему. — Сколько окороков вы погрузили на
пароход?
— Десять бочек, сударыня, — ответил управляющий,
почтительно кланяясь.
— Десяти бочек хватит, правда? Дорогой капитан, они в
вашем распоряжении!
— Сударыня, я уплачу за них, — сказал капитан с
просветлевшим лицом, загораясь всеобщим воодушевлением.
— Нет, нет, нет! Расходы я беру на себя. Это я помешала
вам сделать запасы. Окорока были куплены для моих людей на
плантации, но они им пока не нужны. Мы пошлем за другими...
Ступайте, Антуан! Идите к кочегарам! Разбейте бочки! Делайте с
ними что хотите, только не дайте этой противной ``Магнолии''
нас победить!.. Смотрите, как они радуются! Ну ничего, мы их
скоро обгоним!
С этими словами горячая креолка бросилась к поручням
парохода, окруженная толпой восхищенных пассажирок.
Капитан сразу ожил. Рассказ об окороках мгновенно облетел
весь пароход и еще больше разжег возбуждение и пассажиров и
команды. В честь молодой креолки прогремело троекратное
``ура'', что очень удивило пассажиров ``Магнолии'', которые уже
несколько минут наслаждались своим торжеством и обгоняли нас
все больше и больше.
На ``Красавице'' все горячо взялись за работу. Выкатили
бочки, выбили у них днища, окорока свалили на палубу перед
топками и стали кидать их в огонь. Чугунные стенки топок скоро
покраснели, давление пара увеличилось, пароход дрожал от
усиленной работы машин, судовой звонок надрывался, давая
сигналы, колеса вертелись все быстрей, и пароход заметно
увеличил скорость.
Надежда на успех угомонила пассажиров. Крики смолкли, и
наступила относительная тишина. Слышались отдельные замечания о
скорости пароходов, заключались новые пари, а кое-кто еще
вспоминал историю с окороками.
Все взоры были устремлены на реку и пристально следили за
расстоянием между пароходами.
Глава XI. ГОНКА ПАРОХОДОВ НА МИССИСИПИ
Тем временем уже совсем стемнело. На небе не было ни луны,
ни звезд. В низовьях Миссисипи ясные ночи выпадают не так-то
часто. Туман, поднимающийся с болот, обычно заволакивает ночное
небо.
Однако для гонки света было достаточно. Желтоватая вода
блестела светлой полосой на фоне темных берегов. Фарватер был
широкий, а рулевые обоих судов, старые речные волки, прекрасно
знали каждый проток и каждую мель на реке.
Пароходы-соперники были на виду друг у друга. Можно было и
не вывешивать никаких фонарей, хотя на гафеле каждого судна
горел сигнальный огонь. Окна кают на обоих судах были залиты
светом, а отблеск огня из топок, где ярко пылали окорока,
ложился на водную гладь длинной сверкающей полосой.
На том и на другом пароходе пассажиры выглядывали из окон
кают или стояли, свесившись за борт, всячески выражая свой
живой интерес.
К тому времени, как ``Красавица'' развела пары,
``Магнолия'' опередила ее не меньше чем на полмили. Ничтожное
расстояние, если один пароход значительно быстроходнее другого,
но когда суда идут с почти равной скоростью, его очень трудно
преодолеть. Поэтому прошло довольно много времени, прежде чем
команда ``Красавицы'' убедилась в том, что мы нагоняем
``Магнолию''. Это довольно трудно определить на воде, когда
одно судно следует за другим. Пассажиры поминутно задавали
вопросы команде судна и друг другу и строили всевозможные
предположения на эту интересную тему.
Наконец капитан заявил, что мы нагнали ``Магнолию'' на
несколько сот ярдов. Его слова вызвали бурную радость, впрочем
не вполне единодушную, так как на борту ``Красавицы'' нашлись и
такие отступники, которые держали пари за ``Магнолию''.
Прошел еще час, и всем стало ясно, что наше судно нагоняет
соперника, ибо между ними осталось уже меньше четверти мили.
Четверть мили на спокойной воде — небольшое расстояние, и
пассажиры обоих судов могли громко переговариваться между
собой. Этим сейчас же воспользовались пассажиры ``Красавицы'',
чтобы отплатить своим противникам. На них посыпались насмешки,
и все их прежние оскорбления были возвращены с лихвой.
— У кого есть поручения в Сент-Луис? Мы скоро там будем и
готовы вам услужить! — кричал один.
— Ура, ``Красавица''! Вот это молодчина! — вопил другой.
— Хватит ли вам окороков? — спрашивал третий. — Мы
можем дать вам взаймы несколько штук!
— Что отвечать, если нас спросят, где вы задержались? --
кричал четвертый. — Мы скажем — в Черепашьей гавани!
Громкий взрыв хохота встретил эту шутку.
Приближалась полночь, но ни один человек на обоих пароходах
и не помышлял об отдыхе. Увлеченные гонкой пассажиры и думать
забыли о сне. Все, и мужчины и женщины, стояли на палубе или
поминутно выходили из кают взглянуть на ход состязания. От
возбуждения у пассажиров, как видно, пересохло в горле, и
многие уже были навеселе. Команда не отставала от них, и даже
капитан был не совсем трезв. Никто не осуждал его за это, мысли
об осторожности вылетели у всех из головы.
Приближается полночь. Машины лязгают и грохочут, а пароходы
все идут вперед. Кругом стоит густой мрак, но никого это не
смущает. Ярко пылают топки; над высокими трубами полыхает
багровое пламя; пар гудит и воет в котлах; громадные плицы
колес сбивают в пену темную воду; деревянный каркас судна
дрожит и стонет от напряжения, а пароходы рвутся вперед.
Наступает полночь. Теперь между пароходами остается всего
каких-нибудь двести ярдов. ``Красавица'' уже качается на волнах
``Магнолии''. Еще десять минут — и ее нос поравняется с кормой
соперницы! Еще двадцать минут — и торжествующий крик на ее
палубе прокатится вдоль берегов.
Я стоял около капитана и поглядывал на него с некоторой
тревогой. Мне было неприятно, что он так часто спускается в
буфет и уже сильно захмелел. Он только что вернулся на свое
место у рулевой рубки и пристально смотрел вперед. На правом
берегу реки, примерно в миле перед нами, показалось несколько
мерцающих огоньков. Увидев их, он вздрогнул и воскликнул с
сердцем:
— Черт возьми! Ведь это Бринджерс!
— Да-а, — протянул рулевой из-за его плеча. — Быстро мы
добрались до него, прямо сказать.
— Боже мой! Теперь я проиграю гонку!
— Почему? — спросил тот, не понимая. — При чем здесь
гонка?
— Я должен тут пристать. Мне придется... Я должен
высадить даму, которая дала нам окорока!
— Вон оно что! — отозвался флегматичный рулевой. — А
ведь чертовски жалко! — добавил он. — Ну что ж, раз надо, так
надо... Ах, будь ты проклят! Ведь мы вот-вот обставили бы их.
Верно, капитан?
— Ничего не поделаешь, — ответил капитан. — Поворачивай
к берегу.
Отдав этот приказ, он быстро спустился вниз. Видя, как он
возбужден, я последовал за ним. На палубе против рубки стояла
кучка дам, среди которых была и молодая креолка.
— Сударыня, — сказал, обращаясь к ней, капитан, --
несмотря ни на что, мы все-таки проиграем гонку!
— Почему? — спросила она удивленно. — Вам не хватает
окороков?.. Антуан! Вы достали все, что было?
— Нет, сударыня, — возразил капитан, — не в этом дело.
Благодарю вас за щедрость. Но вы видите эти огоньки?
— Вижу. Так что же?
— Это Бринджерс.
— Вот как! Уже?
— Да. Здесь я должен вас высадить.
— И из-за этого проиграете гонку?
— Конечно.
— Тогда, разумеется, я не сойду здесь на берег. Что для
меня один день? Я не так стара, чтобы бояться потерять лишний
день понапрасну. Ха-ха-ха! Я не допущу, чтоб вы из-за меня
погубили репутацию вашего прекрасного судна! И не думайте
приставать, дорогой капитан! Довезите меня до Батон Ружа, а
утром я вернусь домой.
Вокруг послышались крики одобрения, а капитан бросился
обратно к рулевому, чтобы отметить свое приказание.
``Красавица'' по-прежнему следует за ``Магнолией'', и между
ними по-прежнему около двухсот ярдов. Грохот машин, гудение
пара, удары плиц по воде, треск обшивки и крики людей на палубе
сливаются в оглушительный концерт.
Вперед мчится ``Красавица'', вперед, вперед — и, несмотря
на все усилия ``Магнолии'', догоняет ее. Ближе, еще ближе — и
вот ее нос сравнялся с кормой соперницы.
Вот он уже против рулевой рубки, вот уже против штормового
мостика, вот против конца верхней палубы! Теперь их огни
сливаются в одну линию и вместе отражаются в воде — они идут
нос с носом!
Еще минута — ``Красавица'' вырывается еще на фут вперед,
капитан машет фуражкой, и громкий крик торжества раздается над
рекой.
Этот крик не успел отзвучать. Едва он разнесся в полуночной
тиши, как его прервал оглушительный взрыв, словно целый
пороховой склад взлетел на воздух. Он потряс небо, землю и
воду! Раздался треск, во все стороны посыпались доски, люди с
пронзительными криками взлетели вверх, дым и пар застлали все
кругом, и ужасный вопль сотен голосов раздался во мраке ночи.
Глава XII. СПАСАТЕЛЬНЫЙ ПОЯС
Сотрясение неслыханной силы сразу же объяснило мне причину
катастрофы. Я решил, что у нас взорвались паровые котлы, и не
ошибся.
В момент взрыва я стоял около своей каюты. Если бы я не
держался за поручни, то, наверно, вылетел бы от толчка за борт.
Сам не сознавая, что делаю, я вернулся, шатаясь, в каюту, а из
нее прошел через другую дверь в общий салон.
Здесь я остановился и огляделся вокруг. Вся передняя часть
судна была окутана дымом, и в салон врывался горячий,
обжигающий пар. Боясь, что он настигнет меня, я бросился на
корму, которая, к счастью, была обращена к ветру, сдувавшему с
нее опасный пар.
Машина теперь умолкла, колеса не вращались, выпускная труба
перестала пыхтеть, но вместо этого шума слышались другие
ужасные звуки. Крики, ругань, проклятия мужчин, пронзительные
вопли женщин, стоны раненых с нижней палубы, мольбы о помощи
сброшенных в воду и тонущих людей — все сливалось в отчаянный
вопль. Как он был не похож на тот ликующий крик, который только
что звучал на устах тех же людей!
Дым и пар скоро начали рассеиваться, и я мог разглядеть,
что делается на носу парохода. Там был полный хаос. Курительная
комната, буфет со всем его содержимым, передний тент и правая
сторона рулевой рубки совсем исчезли, как будто под ними
взорвалась мина, а высокие трубы опрокинулись и лежали на
палубе. С первого взгляда я понял, что капитан, рулевой и все,
кто находился в этой части парохода, погибли.
Эти мысли мгновенно пронеслись у меня в голове, и я не стал
на них задерживаться. Я чувствовал, что остался цел и невредим,
и моим первым естественным побуждением было постараться спасти
свою жизнь. Я сохранил присутствие духа и понимал, что второго
взрыва быть не может, но видел, что пароход серьезно поврежден
и сильно накренился набок. Долго ли он продержится на воде?
Не успел я задать себе этот вопрос, как тотчас же получил
ответ. Рядом послышался отчаянный крик:
— О Боже! Мы тонем! Тонем!..
Вслед за ним раздался другой крик: ``Пожар!'' — и в ту же
минуту длинные языки пламени вырвались из глубины судна и
взметнулись высоко вверх, до самого штормового мостика. Было
ясно, что судно недолго будет нашим убежищем: нам предстояло
либо сгореть на нем, либо пойти с ним ко дну.
Все мысли оставшихся в живых устремились к ``Магнолии''. Я
тоже посмотрел ей вслед и увидел, что она дала задний ход и
прилагает все усилия, чтобы скорей повернуть обратно: однако
она уже была от нас на расстоянии нескольких сот ярдов. Когда
наш пароход собирался пристать к Бринджерсу, он повернул в
сторону от ``Магнолии'', и хотя в момент катастрофы они стояли
на одной линии, их разделяла широкая полоса воды. Теперь
``Магнолия'' находилась от нас за добрую четверть мили, и было
ясно, что пройдет немало времени, пока она приблизится к нам.
Сможет ли искалеченная ``Красавица'' продержаться это время на
воде?
С первого взгляда я убедился, что нет. Я чувствовал, как
палуба опускается подо мной все ниже и ниже, а пламя уже
угрожало ее корме; огненные языки лизали деревянную отделку
роскошного салона, и она вспыхивала, как солома. Нельзя было
терять ни минуты! Оставалось либо самому броситься в воду, либо
пойти ко дну вместе с судном, либо сгореть. Иного выхода не
было.
Вы, вероятно, думаете, что я был смертельно испуган. Однако
вы ошибаетесь. Я совсем не боялся за свою жизнь. И не потому,
что отличался необыкновенной храбростью, а потому, что надеялся
на свои силы. Довольно беспечный по натуре, я никогда не был
фаталистом. Мне не раз случалось спасаться от смерти благодаря
присутствию духа, сильной воле и находчивости. Поэтому я не был
суеверным, не верил в судьбу и не полагался на авось, и если не
ленился, то принимал необходимые меры предосторожности, чтобы
избежать опасности.
Именно так я и поступил на этот раз. В моем чемодане лежало
очень простое приспособление, которое я обычно вожу с собой:
спасательный пояс. Я всегда держу его сверху, под рукой.
Требуется не больше минуты, чтобы надеть его, а в нем я не
боялся утонуть в самой широкой реке и даже в море. Уверенность
в этом, а вовсе не исключительная храбрость придавала мне
спокойствие.
Я побежал обратно в свою каюту, открыл чемодан и через
секунду уже держал в руках пробковый пояс. Еще секунда — и я
надел его через голову и прочно завязал шнурки.
Надев пояс, я остался в каюте и решил не выходить из нее,
пока судно не накренится еще ближе к воде. Оно погружалось
очень быстро, и я был уверен, что мне недолго придется ждать.
Дверь, ведущую в салон, я запер на ключ, а другую оставил
приоткрытой, но крепко держал ее за ручку.
Я недаром прятался в каюте: мне не хотелось попадаться на
глаза охваченным паникой пассажирам, которые, не помня себя,
метались по палубе, — я боялся их гораздо больше, чем реки. Я
знал, что стоит им увидеть спасательный пояс, как они тотчас
окружат меня, и тогда у меня не останется никакой надежды на
спасение: десятки несчастных бросятся за мной в воду, будут
цепляться за меня со всех сторон и потащат за собой на дно.
Я знал это и, крепко придерживая дверь, стоял и молча
смотрел в щель.
Глава XIII. Я РАНЕН
Не прошло и нескольких минут, как перед моей дверью
остановились какие-то люди и я услышал знакомые голоса.
Взглянув в щель, я тотчас узнал их: это были молодая
креолка и ее управляющий.
Нельзя сказать, что они вели связный разговор, — это были
лишь отрывочные восклицания смертельно испуганных людей. Старик
собрал несколько стульев и трясущимися руками пытался связать
их вместе, чтобы сделать какое-то подобие плота. Вместо веревки
у него был носовой платок и несколько шелковых лент, которые
его хозяйка сорвала со своего платья. Если бы ему и удалось
связать плот, он, пожалуй, не выдержал бы и кошки. Это была
жалкая попытка тонущего человека схватиться за соломинку. С
первого взгляда я понял, что такой плот и на минуту не отсрочит
их гибели. Стулья были из тяжелого палисандрового дерева и,
вероятно, пошли бы ко дну от собственной тяжести.
Эта сцена привела меня в смятение. Она разбудила во мне
самые противоречивые чувства. Передо мной стоял выбор --
спасать себя или оказать помощь ближнему. Если бы я не надеялся
при этом сберечь и свою жизнь, боюсь, что я послушался бы
инстинкта самосохранения.
Но, как я уже говорил, за себя я не боялся, и передо мной
стоял лишь вопрос: удастся ли мне, не рискуя собой, спасти
жизнь и этой даме? Я быстро все обдумал. Спасательный пояс был
очень мал, он не мог выдержать нас обоих. Что, если я отдам его
ей, а сам поплыву рядом? Я мог бы иногда браться за него — мне
этого достаточно, чтобы долго продержаться на воде. Ведь я
хороший пловец. Далеко ли до берега?
Я посмотрел в ту сторону. Пылающее судно бросало вокруг
яркий свет и далеко освещало реку. Я ясно видел темный берег.
До него было не меньше четверти мили, да еще предстояло одолеть
сильное течение.
``Конечно, я доплыву до берега, — подумал я. — И будь что
будет, а я попытаюсь спасти ее''.
Не скрою, что у меня были и другие соображения, когда я
составил этот план. Должен сознаться, что к благородным
побуждениям примешивалось и желание разыграть перед ней героя.
Будь Эжени Безансон не молода и красива, а стара и безобразна,
пожалуй... боюсь, что я оставил бы ее на попечение Антуана с
его плотом из стульев. Так или иначе, а я решился, и мне было
некогда раздумывать, из каких побуждений.
— Мадемуазель Безансон! — позвал я из-за двери.
— Кто-то зовет меня! — воскликнула она, быстро
оборачиваясь. — Боже мой! Кто здесь?
— Сударыня, я хочу...
— Проклятие! — сердито пробормотал старик, когда увидел
меня: он решил, что я хочу завладеть его плотом. — Проклятие!
Плот не выдержит двоих, сударь.
— Он не выдержит и одного, — возразил я. — Сударыня, --
продолжал я, обращаясь к его хозяйке, — эти стулья не спасут
вас, а скорее потопят. Вот, возьмите. Это спасет вам жизнь. --
Тут я снял и протянул ей спасательный пояс.
— Что это? — быстро спросила она, но сразу все поняла и
воскликнула: — Нет, нет, нет! Что вы, сударь! Спасайте себя!
Себя!
— Я надеюсь доплыть до берега и без пояса. Наденьте его,
сударыня! Скорей! Скорей! Время не ждет. Через несколько минут
судно пойдет ко дну. ``Магнолия'' еще далеко, к тому же она
побоится подойти вплотную к горящему судну. Смотрите, какое
пламя! Огонь приближается к нам... Скорей! Позвольте завязать
вам пояс.
— Боже! Боже! Благородный незнакомец...
— Ни слова больше! Вот так... Готово! Теперь прыгайте в
воду! Не бойтесь! Прыгайте и держитесь подальше от судна.
Вперед! Я прыгну вслед за вами и помогу вам. Скорей!
Испуганная девушка послушалась моих настойчивых уговоров и
прыгнула в воду. В следующую секунду я увидел, как она
показалась на поверхности реки: ее светлое платье выделялось на
темном фоне воды.
Тут я почувствовал, как кто-то схватил меня за руку. Я
обернулся: это был Антуан.
— Простите меня, благородный юноша! Простите меня! --
воскликнул он, и слезы потекли у него по щекам.
Я не успел ответить ему, как увидел, что какой-то человек
бросился к борту, с которого только что спрыгнула креолка. Он
пристально смотрел на нее и, наверно, заметил спасательный
пояс. Его намерения были ясны для меня. Он уже собирался
прыгнуть в воду, когда я подбежал к нему. Я схватил его за
ворот и оттащил назад. Тут пламя осветило его лицо, и я узнал
наглого молодчика, который предлагал мне держать пари.
— Не спешите, сэр, — сказал я ему, все еще крепко держа
его за ворот.
В ответ он выкрикнул страшное проклятие, и в ту же секунду
в его поднятой руке сверкнул охотничий нож. Он выхватил его так
неожиданно, что я не успел увернуться и почувствовал, как
холодная сталь вонзилась мне в руку. Однако удар был не
смертелен, и прежде чем негодяй успел замахнуться второй раз,
я, как говорят боксеры, двинул его по скуле так, что он
перелетел через стулья, а нож выпал из его руки. Я поднял нож и
секунду колебался, не отомстить ли этому головорезу, однако мои
лучшие чувства взяли верх, и я выбросил нож за борт.
Не теряя времени, я и сам прыгнул в воду. Пламя уже
охватило рулевую рубку, у которой мы стояли, и жара становилась
невыносимой. Бросив последний взгляд на судно, я увидел, что
Антуан и мой противник дерутся среди стульев.
Белое платье служило мне путеводным ориентиром, и я поплыл
за ним.
Течение уже отнесло девушку довольно далеко от тонувшего
судна.
Я быстро сбросил в воде пиджак и башмаки, а так как был
одет очень легко, то остальная одежда не стесняла моих
движений. Сделав несколько взмахов, я поплыл совершенно
свободно вниз по течению, следуя за белым платьем. Иногда я
поднимал голову над водой и оглядывался назад. Я еще опасался,
как бы тот негодяй не поплыл вслед за нами, и готов был
сразиться с ним в воде.
Через несколько минут я оказался уже возле моей подопечной.
Сказав ей несколько ободряющих слов, я взялся одной рукой
за ее пояс, а другой греб, стараясь направить ее к берегу.
Таким образом мы двигались к суше по диагонали, так как
течение довольно быстро сносило нас вниз. Этот путь показался
мне долгим и тяжелым: если б он длился еще дольше, я, наверно,
не добрался бы до берега. Наконец мы были уже недалеко: но, по
мере того как мы приближались к цели, мои движения становились
все слабее, и левая рука в последнем судорожном усилии сжимала
пробковый пояс.
Однако я помню, как мы добрались до земли: как я с большим
трудом карабкался по откосу, а моя спутница поддерживала меня:
помню, как перед нами вырос большой дом, — мы вышли на берег
как раз против него; помню, как я услышал слова:
— Вот удивительно! Ведь это мой дом! В самом деле, мой
дом!
Я помню, как шел по дороге и легкая рука поддерживала меня,
как вошел в ворота и попал в прекрасный сад со скамейками,
статуями и благоухающими цветами; помню, как из дома выбежало
много слуг с фонарями, и тут я увидел, что рука у меня в крови
и с рукава капает кровь. Помню еще испуганный женский крик:
— Он ранен!..
И больше ничего не помню.
Глава XIV. ГДЕ Я?
Когда я очнулся, было совсем светло. Яркое солнце заливало
золотистым светом мою комнату, и косые тени на полу показывали,
что сейчас либо раннее утро, либо скоро наступит вечер. Однако
из сада слышалось пение птиц, и я решил, что должно быть утро.
Я лежал на низкой изящной кушетке без полога, но вместо
него мою постель окружала тончайшая сетка от москитов.
Белоснежные простыни из тонкого полотна, блестящее шелковое
покрывало, мягкий, покойный матрац подо мной — все
свидетельствовало о том, что я лежу на роскошном ложе. Но я не
мог наслаждаться его удобством и изяществом, так как пришел в
себя от сильной боли.
Вскоре я припомнил все события прошлой ночи — они
промелькнули передо мной одно за другим. До той минуты, когда
мы достигли берега и выбрались из воды, я помнил все сопершенно
ясно. Но что было потом, я не мог восстановить в памяти.
Какой-то дом, широкие ворота, сад, деревья, цветы, статуи --
все смешалось у меня в голове.
Мне казалось, что среди всей этой путаницы передо мной
встает необыкновенно прекрасное лицо — лицо молодой девушки. В
нем было что-то чарующее. Но я не знал, видел ли я эту девушку
наяву или она пригрезилась мне во сне. Черты этого лица стояли
перед моими глазами так четко и ясно, что, будь я художником, я
мог бы их нарисовать. Но я помнил только лицо — больше ничего!
Я вспоминал его, как куритель опиума вспоминает свои грезы или
как человек, видевший во время опьянения прекрасное лицо и
только его сохранивший в памяти. Как ни странно, но я не
связывал этот образ со своей ночной спутницей: он ничем не
напомнил мне Эжени Безансон!
Была ли среди пассажирок на судне хоть одна, похожая на это
видение? Нет, я не мог припомнить ни одной. Ни одна из них не
возбудила во мне даже мимолетного интереса, за исключением
креолки. Но черты этого воображаемого или виденного мною лица
не имели с ней ничего общего. Это был совершенно иной тип.
В моей памяти вставала волна блестящих черных волос,
вьющихся на лбу и спадающих на плечи крупными кольцами. Из этой
темной рамы выступали черты, достойные резца великого
скульптора. Нежный, красиво очерченный пунцовый рот, прямой,
изящный нос с тонкими ноздрями, темные дуги бровей, глаза,
окаймленные длинными ресницами, — это лицо, как живое, стояло
передо мной, и оно ничем не напоминало черты Эжени Безансон.
Даже цвет лица был совсем другой. Кожа, не молочно-белая, как у
креолки, хотя такая же прозрачная, отличалась смуглым оттенком,
который придавал румянцу на щеках более теплую окраску. Лучше
всего я запомнил или представлял себе глаза, большие,
темно-карие, округлой формы; главная их прелесть заключалась в
выражении, непонятном для меня, но пленительном. Они были очень
блестящие, но не сверкали и не искрились, а скорее напоминали
теплое сияние самоцвета. Их взгляд не обжигал, но светился.
Несмотря на ноющую боль в руке, я довольно долго лежал,
любуясь этим очаровательным образом, и спрашивал себя: живая ли
это девушка или только сон? Неожиданная мысль пришла мне в
голову. Я подумал, что, если, бы это видение было живым
существом, я мог бы забыть ради него Эжени Безансон, несмотря
на романтическое приключение, с которого началось наше
знакомство.
Однако боль в руке в конце концов отогнала чудный образ и
вернула меня к действительности. Откинув покрывало, я с
удивлением увидел, что рана моя перевязана, и, по-видимому,
опытным хирургом. Успокоившись на этот счет, я осмотрелся
вокруг, чтобы понять, где я нахожусь.
Комната, где я лежал, была невелика, и сквозь сетку от
москитов мне нетрудно было разглядеть, что она обставлена
богато и со вкусом. В ней стояла легкая, главным образом
камышовая мебель, а пол устилали тонкие циновки из морской
травы с яркими узорами. На окнах висели занавески из камки и
муслина, под цвет стенам. Посреди комнаты стоял стол с богатой
инкрустацией, а у стены — другой столик, поменьше, на котором
возле узорной чернильницы лежали перья и бювар; рядом с ним
стояли полки красного дерева, уставленные книгами. Камин
украшали дорогие часы, а за его решеткой виднелись каминные
щипцы с серебряными ручками тонкой чеканной работы. В это время
года камин, конечно, не топили. Мне было бы душно даже под
сеткой от москитов, но большая стеклянная дверь, а против нее
широкое окно были открыты настежь, так что по комнате гулял
легкий ветерок, проникавший и сквозь мою сетку.
Этот ветерок приносил в комнату чудесный аромат из сада. В
окно и в открытую дверь я видел тысячи всевозможных цветов:
красные, розовые и белые розы, редкостные камелии, азалии и
жасмин, сладко пахнущее китайское дерево; а дальше я разглядел
восковые листья и похожие на крупные лилии цветы американского
лавра. Я слышал пение множества птиц и тихий равномерный плеск
— по-видимому, журчание фонтана. Больше до меня не доносилось
ни звука.
``Неужели я здесь один?'' Я еще раз внимательно осмотрелся
вокруг. Да, должно быть, один, Я не увидел ни одного живого
существа.
Меня удивила одна особенность моей комнаты. Казалось, она
стоит на отлете и не сообщается ни с каким помещением.
Единственная дверь, которую я видел, так же как и доходившее до
полу окно, вела прямо в сад, полный цветов и кустарников.
По-видимому, рядом со мной никто не жил.
Сначала мне это показалось странным, но, поразмыслив, я
понял, в чем дело. Американские плантаторы часто строят в
стороне от большого жилого дома маленький павильон или летний
домик и обставляют его со всеми удобствами и даже с роскошью.
Иногда он служит комнатой для гостей. Вероятно, я находился в
таком домике.
Во всяком случае, я был под гостеприимным кровом и попал в
хорошие руки. В этом не могло быть никакого сомнения. Моя
постель и все, что меня окружало — например, приготовления к
завтраку, замеченные мною на столе, подтверждали это. Но кто
был моим хозяином? Или хозяйкой? Быть может, Эжени Безансон?
Она, кажется, сказала что-то вроде: ``Вот мой дом''. Или мне
это только померещилось?
Я лежал, размышляя и напрягая свою память, но так и не мог
понять, чьим гостем я оказался. Однако у меня все же было
смутное чувство, что я попал в дом к моей ночной спутнице.
Под конец я начал беспокоиться и, будучи очень слаб,
почувствовал даже некоторую обиду, что меня оставили совсем
одного. Я бы позвонил, но около меня не оказалось колокольчика.
В эту минуту послышался звук приближающихся шагов.
Пылкие читательницы! Вы, наверно, вообразите, что шаги эти
были легки и неслышны, что ножки в маленьких шелковых туфельках
едва касались сыпучей гальки, чтобы не потревожить сон спящего
больного: вы вообразите, что среди пения птиц, журчания
фонтанов и упоительного аромата цветов в дверях появилось
прелестное создание и я увидел нежное личико с большими
кроткими глазами, устремленными на меня с немым вопросом. Вы,
конечно, вообразите все это — не сомневаюсь! Но вы жестоко
ошибетесь: на самом деле было совсем не так.
Шаги, которые я услышал, были тяжелы, и через минуту на
пороге моей комнаты показалась пара грубых башмаков из
крокодиловой кожи, больше фута длиной, и остановилась прямо
перед моими глазами.
Я немного поднял глаза и увидел две ноги в широких синих
холщовых штанах, а взглянув еще повыше, — могучую грудь под
полосатой бумажной рубахой, затем две крепкие руки, широкие
плечи и наконец лоснящуюся физиономию и курчавую голову
черного, как смоль, негра.
Голову и лицо я увидел последними. Но на них мой взгляд
задержался всего дольше. Я снова и снова всматривался в негра и
наконец, несмотря на сильную боль в руке разразился неудержимым
смехом. Если бы я умирал, я и то, кажется, не мог бы остаться
серьезным.
В физиономии этогo черного пришельца было что-то до
крайности комичное.
Это был высокий, коренастый негр, черный, как уголь, с
белыми, как слоновая кость, зубами и такими же сверкающими
белками. Но меня поразило не это, а странная форма его головы,
а также очертания и размеры его yшей. Голова у него была
круглая, как шар, и густо обросла мелкими крутыми завитками
черной шерсти, такими плотными, что казалось, будто они
приросли к голове обоими концами, словно ворс. А по бокам этого
шара торчало два...
